8
Чимин дрожащими мелко пальцами с некогда ровными и опрятными, а теперь содранными почти до крови ногтями судорожно пытается расстегнуть замок собственной сумки, что никак не желает поддаваться. Парень чувствует, что вот-вот скатится в истерику, и дышит надрывно и тяжело, хрипло выдыхая разбитыми губами.
Нет, нет, это уже слишком.
Чимин не мог сказать, что заставил себя смириться. Нет, он не мог – просто потому, что действия Юнги казались неизбежностью, Пак просто не находил в себе силы спокойно реагировать на это. Да, он собрал вещи, да, не испытывал особо тёплых чувств к самой квартире, просто потому что «домом» от одного названия она не становилась. Да, само чувство того, что он покидает это место, не претило рыжему – однако тот способ, то психологическое давление, под которым он делал это… Чимин не мог смириться.
Но он заставлял себя.
Наверно, это Чимину делать было проще всего – в конце концов, многолетней опыт отказа от действительности и попыток забыть то, что действительно было, не мог не сказаться.
Чимин заставил себя вернуться в привычное расписание – пока сумел добиться только чуть больше, чем два часа сна в день, так и не сумев вынудить себя съесть хоть что-то, элементарно голода не чувствовал, но, серьёзно, собственное здоровье парня стало волновать только крайне апатично и будто бы вообще не про него.
Чимин заставил себя не реагировать на постоянное присутствие Мина, ощущающееся кожей даже тогда, когда практикант не мог разглядеть его среди толпы. Делать вид, что не замечает, делать вид, что не чувствует взглядов на себе – оказалось проще, чем Пак думал. Игнорирование позволяло не растрачивать эмоции попусту, позволяло чувствовать себя почти нормально, позволяло думать что ничего этого, на самом деле, нет.
Разве Чимину надо больше?
Он чувствует, что распадается на куски – только четверг, шесть дней прошло, совсем ещё утро, но Чимин чувствует, совершенно не эфемерно чувствует, как от него медленно, осколок за осколком, отслаивается второй кожей прежняя жизнь.
Чимин заставил себя думать, что не страшно, что совсем всё равно – у него получилось, к утру четверга получилось почти идеально, получилось даже лучше, чем он рассчитывал, но…
Ровно до того момента, как Чимин обнаружил себя разнимающим Юнги и старосту-третьекурсника, Ким Намджуна, которые в пылу драки – когда, собственно, практикант и наткнулся на них в одном из коридоров – напоминали больше зверей, чем людей.
Любой бы прошёл мимо, тем более понимая, что ничего сделать не сможет, но только не Чимин.
Не Чимин, у которого обострённое чувство справедливости, какое-то совсем нездоровое даже, больное, и, кажется, прогрессирующая форма мазохизма.
Чимин чувствует, что вместе синяками на теле рассыпается ещё быстрее, но сделать ничего не может.
Пак, никогда не умеющий драться и вообще насилия не приемлющий, сорвал голос, разбил губу (не сам, конечно же, ему Намджун заехал, а потом стало совсем жутко, потому что Юнги, кажется, совсем обезумев, накинулся на старосту с двойной силой), стесал все ногти, пытаясь растащить дерущихся. Рыжий не верил – он мог оценить свои шансы, и, наверно, как-то совсем глупо радовался тому, что постепенно сдаёт под напором младших – что у него получится, не понимал, зачем влез, но… Но у него получилось.
Чимин, на самом деле, не мог понять, как всё произошло. Он уже думал с каким-то отстранённым, притуплённым и далёким отчаяньем, что ничего не сможет предпринять, начинал ослаблять хватку, понимая, что больше так не сможет, чувствовал, как трещит его собственная одежда под натиском чужих рук. Всё шло именно так, как и должно было идти, будто бы его здесь вообще не было, как вдруг Пак оказался за несколько шагов от места баталии, с Мином по правую руку и Намджуном с разбитой губой и злым взглядом – впереди.
Чимин не стал оставаться, чтобы осмотреть, что будет дальше, не чувствовал необходимости в этом. Зато ощутил, наконец, последствия сильного нервного напряжения, от которых раньше неосмотрительно отмахивался – тошноту, головокружение и дрожь во всём теле.
Конечно, это не осталось незамеченным – Чимин не знал, что именно руководило Мином, но тот, заметив состояние старшего, направился к нему.
Не дав Юнги притронуться к себе, хотя младший, судя по всему, именно это и хотел сделать, парень лишь слабо отмахнулся, покачав головой, и быстро, насколько позволяло состояние, ушёл из коридора, не совсем понимая, куда, собственно, вообще идёт.
Рыжий был уверен в том, что Мин последовал за ним, и это, на самом деле, пугало куда больше чем неприятный металлический привкус во рту и медленно подступающая истерика.
И вот Чимин здесь, в старой аудитории, превращенной во что-то типа склада для инструментов – памятное место, надо сказать, и это очень похоже на иронию, что ноги привели именно сюда – сидит на полу и борется с панической атакой, пытаясь достать из сумки успокоительное. Никак не получается, и слёзы, непрошенные совсем и отвратительные Паку, застилают глаза и мешают. Молния расплывается перед глазами, рыжий истерично кривит губы и дёрганым движением, наконец, открывает замок, тут же хватая пачку с таблетками, купленную на последние деньги совсем недавно и уже почти пустую.
Наверно, таблетки на пустой желудок глотать не полезно и даже вредно, но парню сейчас слишком страшно для того, чтобы об этом думать.
Чимин, сглатывая густую горькую слюну, резкими движениями стирает с щёк слёзы, с остервенением трёт покрасневшую кожу. С каких пор он начал жалеть себя? Жалость – совсем не то, что сейчас нужно, она мешает и заставляет слабеть, саморазрушаться. Чимин твёрдо решает, стискивая зубы, что обязательно избавится от неё, с завтрашнего дня она – только лишняя обуза.
Наплыв чувств после вынужденного затишья пугает, их слишком много и они слишком неожиданны, чтобы оценивать приступ здраво. Чимин сжимает кулаки, чтобы болью отвлечься от эмоций, но, к своему ужасу, боли не чувствует. Только паника, которая завладела сознанием рыжего, и ничего больше.
Чимин зажмуривает глаза и болезненно кривит губы, чувствуя, как тонкая, не зажившая ещё кожа рвётся, запрокидывает голову. В лицо сразу бьёт яркий солнечный свет из окна, под закрытыми веками расплываются алые пятна. Чимину становится почти спокойно, только вот бешено дрожащие, как у алкоголика, руки не дают обмануть себя самого.
Тогда-то, в этот самый момент, к Чимину и приходит осознание того, что с ним происходит, и парню выть хочется от безысходности собственного положения.
Чимин где-то читал, давно ещё, совсем в детстве, что человек может привыкнуть ко всему. Разумеется, нужно время, нужно прикладывать усилия и верить, но…
Но он не пытается. Не делает вид, что так будет легче, не чувствует необходимости привычки – Чимину кажется отчего-то, что привыкать к Юнги нет никакого смысла. Да и как это сделать, если выбора всё равно нет, если все их отношения – шантаж и ничего больше, принуждение и нездоровое желание Чимина понять причины? Он не может реагировать нормально, не может оценивать ситуацию непредвзято, прошлое настигает семимильными шагами и справиться хотя бы с этим не получается, иначе незачем бы Чимину успокоительное.
О какой привычке может идти речь, когда у Пака ничего не остаётся – буквально. Ни дома, который на самом деле не дом вовсе, ни прошлого, которое Мин одним лишь предложением смог отнять, ни будущего, которое он так же сможет отнять парой слов.
- Тебе плохо?
Чимин крупно вздрагивает, распахивая глаза, и, когда они привыкают к темноте кабинета, хмыкает безразлично, чувствуя, как неприятно жжёт губы.
И как он мог забыть?
- А какая разница? – рыжий осторожно подтягивает левую ногу груди и смыкает на ней ладони замком, чуть склонив голову вбок, смотрит на лицо младшего, на то, как на его точёной фарфоровой скуле разрастается гематома, некрасиво коверкающая идеально ровный светлый тон кожи, - Тебе ли не всё равно, что со мной?
Юнги замирает в нескольких шагах от двери и сжимает кулаки. Он не знает, как реагировать на Чимина – одновременно хочется подойти и помочь, потому что смотреть на разбитые губы и воспалённые от слёз глаза нестерпимо, и не делать хуже своим присутствием, ведь парень понимает прекрасно, что именно из-за него это всё. Останавливает ещё и то, что Мин прекрасно понимает, что навредить может даже хуже кулаков Намджуна, поэтому в нерешительности разглядывает старшего, решая, что может предпринять в этой ситуации.
По крайней мере, угрожать он больше не намерен.
- Не всё равно, - блондин кивает будто сам себе, и делает ещё несколько шагов, однако, когда замечает, что Чимин только сильнее вжимается спиной в стену, останавливается, - Я… хочу помочь.
Мин вздрагивает, когда слышит смех рыжего – хриплый, надсадный и будто бы и не его вовсе. По спине Юнги бегут мурашки, слишком сильно отличается этот смех от привычного, звонкого и лёгкого, красивого и живого.
- Только не надо разыгрывать передо мной жалость, Юнги-я, - студент чуть поджимает губы от того, как звучит его имя из губ старшего, и отводит взгляд, потому что Чимин улыбается, почти как прежде, только надломлено будто, - Мне это не нужно. Я и так помню про завтра, я никуда не сбегу, и… Не притворяйся, что тебе не всё равно, хорошо? Ты переигрываешь.
Чимин смотрит на лицо младшего, но видит только гематомы, потому что не может заглянуть дальше. Из общего переводить в частное не получается совсем, так что сосредоточенность на чём-то одном спасает. Лицо Юнги сейчас, когда Пак смотрел прямо на него, расплывалось перед глазами, и это, наверно, было только лучшим.
Чимин не замечает, как мальчишка уходит, просто понимает в какой-то момент, что снова остался один. Он поджимает губы, не понимая до конца, какую именно реакцию вызвало у него появление Мина. После его ухода ощущения двойственные, однако держаться становится немного легче. Таблетки начинают действовать, и рыжему от этого и хорошо и плохо – истерика сходит на нет, зато реакции притупляются и постоянно в сон клонит. Парень обещает себе, что ещё немного посидит, оставит тут свои эмоции, уйдёт, будто бы ничего не было, и…
И засыпает, пропуская тот момент, когда Юнги возвращается в комнату с аптечкой.
***
Чимин чувствует себя так, будто проспал по меньшей мере месяц. Голова раскалывается, живот сводит от голода и губы саднит. Он лежит некоторое время, кожей ощущая, что что-то не так. Нет у него такой большой кровати, нет мягких подушек и чистого воздуха, гуляющего по просторному помещению. У Чимина есть диван с отсыревшей обивкой и врезающимися в спину пружинами, жёсткие старые подушки со свалявшимися перьями внутри и застоявшийся влажный воздух, который бывает в старых полуразрушенных домах.
- Ты проснулся?
Конечно, что могло быть иначе?
Юнги, разумеется.
- Неделя не прошла, - безразлично тянет рыжий, не открывая даже глаз.
За его словами следует молчание, и Чимин, чувствуя, что что-то происходит, напрягается, заставляя себя наконец проснуться. Как он и думал, он в доме Юнги – судя по всему это именно так, потому что Пак не знает больше ни одного человека, у которого бы в спальне висела явно дорогая, но явно вычурная люстра – только совершено непонятно, как Пак тут оказался. В комнате совершенно неуютно, слишком помпезно и дорого, непривычно и холодно, словно не дом, а музей. Чимин даже почти не удивляется - наверно, правду говорят, что жилище является отражением человека. По крайней мере, ему кажется, что с этим домом всё абсолютно так.
Юнги сидит рядом, в ногах Чимина, и смотрит как-то… Странно.
От этого взгляда у рыжего мурашки по спине, он слишком привык видеть безразличие и насмешку, а не вот это… Вот это непонятное, но, конечно, совсем не то, что может нравиться.
- Прошло больше, - Юнги сводит брови к переносице и Чимин смотрит на него непонимающе, - Ты спал… долго.
Парень смотрит на младшего, не понимая, о чём тот говорит. Долго? Прошло же всего ничего.
Или нет?
- Долго? – Чимина немного коробит от того, насколько хрипит его голос, - Насколько долго?
- Двое с половиной суток, - Мин говорит тихо и будто бы нерешительно, будто бы боится, что ему от этого будет хуже. Хотя куда уж больше? – У тебя было обезвоживание, и я…
- И ты снова переигрываешь, - рыжий снова смотрит безразлично, заставляя себя проглотить все эмоции, чтобы только не сделать игру Мина успешной.
- О чём ты? – Юнги явно нервничает и чувствует себя не в своей тарелке. Чимину непривычно его видеть таким, но, на самом деле, разве это всё по-настоящему? Да нет, конечно. Этого не может быть, - Я правда… Я волновался за тебя, и…
- И что? – Чимину, если честно, нравится это недоумение на лице младшего. Ему приносит какое-то облегчение то, что и он может влиять на Юнги, и он может разбить его маску хотя бы на чуть-чуть, - Разве это что-то меняет? Я по-прежнему здесь, у… Вас, - он и сам не замечает, как переходит на формальную речь, зато прекрасно это слышит Мин и дёргается почти незаметно, - По-прежнему не имею никакого выбора. Разве не этого вы добивались? Не надо делать вид, что не всё равно, вы делаете только хуже. Но… - Пак сглатывает, несколько мгновений не решаясь этого сказать, но решается, ведь так будет правильно, - Спасибо, что помогли. Не думаю, что сам смог бы справиться… с этим.
Юнги смотрит на него несколько минут, и от этого взгляда ещё более неуютно, чем от окружающей обстановки. Он смотрит прямо, не скрываясь, как делал в прошлые дни, а потом, кивнув, просто уходит.
Чимин снова остаётся один, снова не понимает, что с ним происходит и с чего вдруг Мин стал таким? Он не верит совершенно, что всё из-за драки и его долгого сна, так просто не бывает, слишком смахивает на хорошо поставленный спектакль. Юнги хочет, чтобы Чимин ему поверил? Но как он может, если Мин уже сделал то, что сделал? Это неправдоподобно, это пугает, потому что Пак не может решить, как реагировать, потому что чувствует, что если поверит, то пропадёт совсем, не имея уже способа выбраться.
- … Если захочешь есть, то вот, - Чимин крупно вздрагивает, резко поднимая взгляд на младшего, который стоит в дверях с подносом в руках.
Это так странно и даже сюрреалистично, что рыжему на какое-то время кажется, что всё это ему только видится.
- Спасибо, - с некоторым опозданием всё же говорит он снова, но Юнги, вышедший в коридор, уже не слышит.