5
Чонгука с самого утра разрывают противоречивые чувства, с того самого момента, как в зеркале в ванной он увидел тёмно-бордовую, местами синеватую отметину, а потом, перед самым уходом, получил от Тэхёна смачный шлепок пониже спины и довольную ухмылку на возмущённый взгляд. Гук немного обижается на тётю Ли, ведь она обещала, что старшего не будет ни слышно, ни видно, а ещё ощущает себя очень неуютно и уязвимо, когда всё же выходит из дома, но, конечно же, это не самые главные его проблемы. Укус о себе постоянно напоминает, не даёт забыть ни на секунду о наличии метки, горит и тянет болью при каждом неаккуратном движении, ткань натирает и причиняет дискомфорт. Но Чонгук лучше вытерпит все муки ада, чем расстегнёт хоть одну пуговичку на рубашке. Потому что это унизительно, неприятно, стыдно до крайности.
А ещё стыдно за своё поведение перед Чимином. Чон неконфликтный абсолютно, никогда сам не пререкался ни с кем, особенно с учителями, и не потому, что хотел выставить себя в лучшем свете, а потому, что воспитание и совесть не позволяли. С Паком же дела обстояли несколько по-иному. Тот был чересчур внимательным, не в меру заботливым и предлагающим любую свою помощь так, будто бы они живут в мире розовых пони и карамельных океанов, а не там, где для женщин до сих пор существует «стеклянный потолок» и табу на нахождение ночь на улице, ведь не так могут подумать, а убийства даже поощряются и «так им и надо», если это убийство «педиков», даже массовое. Чимин словно розовые очки носил, не снимая, агрессию и плохое в свою сторону не замечал или пытался пропускать, улыбался и будто был лучиком света. Чонгуку прекословить и обижать - потому что, серьёзно, другого слова в отношении этого парня и не подобрать было - не хотелось совсем, потому что Чим был единственным, кто пытался сделать для него хоть что-то. И теперь, после своих криков, Гуку было мучительно совестно за свой срыв и то непонимание и горечь, что отразились в глазах старшего. Чимина нет весь день, и чувство вины вперемешку с страхом и неприязнью к самому себе возрастают в геометрической прогрессии, выливаясь в маленькое помешательство и неконтролируемый приступ паники в одном из закоулков после последней пары.
Это первый день, когда Чонгук, поступившись расписанием, не уходит из университета настолько долго, насколько позволяют здравый смысл и охранник, ненавязчиво рекомендующий «пройти на выход». Парень чувствует себя странно, потерянно и как-то совсем неловко, как маленький ребёнок, потерявшийся в незнакомом мегаполисе. Правда, Гук не терялся, ноги сами несут по привычному уже пути, машина всё так же следует на некотором расстоянии, впереди привычно маячит огромный особняк, освещаемый уличной подсветкой. Уже, определённо, не такой пустой, как всего пару дней назад, и, вне всякого сомнения, совершенно не такой безопасный.
Ворота открываются без проблем, как и всегда, впрочем, однако Чонгук стоит перед ними несколько секунд, решаясь. Свет в окнах дома не горит, ни в основном корпусе, ни в корпусе прислуги, и мальчишка позволяет себе немного расслабиться, но всё равно остаётся начеку. Он как можно тише заходит в дом, закрывает за собой дверь и плетётся на кухню, потому что не ел часов с двенадцати, а уже половина десятого. Гук чувствует себя очень странно здесь: в такое время раньше он всегда доучивал уроки, умывался и ложился спать, и так годами, так что сейчас безобидная и кажущаяся для многих самой обычной прогулка от холла до кухни была для него чем-то из ряда вон.
В темноте Чонгук ориентировался не очень хорошо, поэтому ступал очень медленно и нервно, боясь напороться на что-то, опрокинуть и разбудить весь дом. Лишнего внимания к своей персоне сейчас очень не хотелось, а особенно не хотелось видеть самодовольную улыбку и рыжие волосы, при воспоминании о которых парня бросало в дрожь. Наконец добравшись до пункта назначения, Чон прикрыл за собой дверь, чтобы в коридоре не было видно света, и, наконец, нажал на выключатель.
Резкий электрический свет ослепляет на пару секунд, лишая возможности двигаться, но глаза довольно быстро привыкают к этому. Чонгук чувствует себя намного лучше в освещённом помещении, хоть и неприятное чувство того, что в любую секунду может случиться что-то плохое, не оставляет ни на секунду. Однако парень чувствует себя слишком усталым для того, чтобы дёргаться от каждого шороха - как, собственно, и было весь день и вымотало окончательно - поэтому лишь устало стягивает блейзер, оставаясь в одной рубашке, моет руки, ополаскивая заодно и лицо. Достав из холодильника сковороду с мясом в каком-то заморском соусе, ставит её на огонь и лениво принимается заваривать себе чай. Обязательно зелёный, с одной ложкой сахара и кипятком до середины чашки. Мальчишка чувствует, что засыпает на ходу, глаза слипаются, голова раскалывается от количества мыслей, поэтому старается делать всё как можно быстрее, чтобы, не дай бог, не заснуть прямо тут, на полу.
Однако, видимо, у Чонгука всё же не получается и он засыпает, потому что уверен, что только что стоял у стола, размешивая ложкой сахар, а теперь прижат вплотную к кухонному напольному шкафчику телом Тэхёна.
- Отпусти меня. Сейчас же, - шипит Чон, пытаясь отстраниться хоть как-то, дёргается, но получатся откровенно не очень - старший перехватывает его руки и сильно сжимает в своих, утыкаясь носом в шею, вызывая недовольное шипение со стороны мальчишки, - Я сказал...
- А ты слишком много говоришь, - Чонгук чувствует, как тот ухмыляется, перехватывая его поудобнее, и весь сжимается, в следующую секунду вскрикивая, потому что Тэхён снова кусает.
На этот раз намного больнее. Сжимает зубы сильно, покусывая, чуть ведёт в сторону, и младший сжимается весь, как пружина, невольно всхлипывает от боли и унижения, потому что Ким, выпустив его руки из захвата, ведёт ладонями по бёдрам вниз, чуть сжимая пальцы, пока не добирается до плоской задницы и сжимает грубо, наслаждаясь безуспешными попытками Гука отстраниться.
Чону хочется орать во весь голос, но мысль о том, что об этом узнает хоть кто-нибудь, доводит его до тупого отчаянья и паники, расходящейся волнами по всему телу.
- Сволочь, - хрипит мальчишка, ощущая себя самым большим ничтожеством на свете. Пальцы старшего точно оставят синяки, укус на шее болит адски и пульсирует, горит будто, и его коробит от мысли, что теперь меток Кима стало ещё больше, - Какая же ты сволочь...
- А ты - маленький невинный мальчик, Чонгукки, - Тэхён издевается, смеётся тихо и хрипло, за бока удерживая бьющегося, как рыба, выброшенная из воды, мальчишку, - Но это ненадолго, поверь мне, детка.
Чонгук ничего не понимает, не видит, смотрит в одну точку, до которой сжимается весь его мир, и оседает на пол, когда руки с талии пропадает. Старший наклоняется, целует его в макушку и надавливает холодными пальцами на новую метку, вызывая у Чона хрип, и уходит, выключая кипящую воду. Мальчишка сжимается весь, притягивает к себе коленки, и хочет плакать, потому что это слишком плохо, слишком неправильно и унизительно. Но слёз нет совсем, и боль огромным комом разрастается внутри, просачивается сквозь кожу, заполняет всё тело, сосредотачиваясь в пульсирующих укусах, которые хочется содрать, сцарапать короткими ногтями с кожи, чтобы не было больше этого клейма.
Но Чонгук не может, Чонгук трусит, малодушничает, Чонгук слишком боится боли, которой сейчас итак больше, чем когда бы то ни было в его жизни. Поэтому он просто сидит на холодном полу ещё какое-то время, находя в себе силы на то, чтобы подняться, и, забыв о чае и мясе, бредёт в комнату, где валяется без сна до самого утра.
***
Чонгук не помнит, когда спал нормально. Чонгук не помнит, почему стал чувствовать себя настолько отвратительно, ведь ничего ужасного, вроде бы, не происходило. Настолько, чтобы начать ненавидеть своё собственное существование - уж точно.
Гуку и самому со временем кажется, что у него не так уж всё и плохо - бывает и хуже, намного. У таких, как он, просто не может быть проблем. Слишком условия хорошие, тепличные почти, чтобы они могли случиться с кем-то вроде Чона. И, вроде, жить с этим тоже можно, забыть, обработать заживающие царапины, набухшие и болезненно-алые, а не бередить их снова и снова. Но у него не получается.
Чонгук не видит в том, что вытворяет Тэхён, особой проблемы. Ну, то есть, понимает, что тот пока - пока - не сделал ничего такого, из-за чего можно было бы с таким упорством саморазрушаться. То есть, конечно, его поступки нельзя назвать чем-то хорошим, правильным или хотя бы адекватным, как ни глянь. Но, всё же, тот не переходит определённой черты - во многом потому, что просто не может, ведь жизнь Гука за два дня стремительно сокращается до маршрута университет-комната - не делает того, о чём говорит, размыто, конечно, но не настолько, чтобы не понять. Это, вроде как, должно успокаивать.
Но этого не происходит.
Всё существование Чонгука превращается мучительное ожидание чего-то и страх перед этим же. Он чувствует себя небезопасно в собственном доме, не выходит из комнаты, запирается. Укусы не заживают никак, а на бёдрах - Гук смотрит на себя в зеркало с омерзением и так редко, насколько это вообще возможно, но всё же видит - отпечатки пальцев, не такие явные, но всё же ощущающиеся так, будто бы вытатуированы на светлой коже. Это мерзко, на самом деле, и противно, а ещё очень больно - через двое суток мальчишка всё же не выдерживает, и, зажимая в зубах рукав кофты, царапает шею и бёдра, до крови и кожи под ногтями, а потом долго лежит на кафельном полу, не в силах пошевелиться от боли. Ему хочется всего на части разорвать, хочется кричать, потому что от недосыпа и нервного напряжения вкупе с постоянной болью, кажется, у Чонгука мутнеет рассудок. Но он не может. Просто потому, что кричать некому, никто не услышит, никто не поймёт - проблемы у всех, всем их решать надо, у всех свои царапины на коже, пусть и невидимые, и паника за спокойными лицами.
Он понимает и не требует, правда, просто раздирает ногтями кожу, уже привычно, даже боли не чувствует. И понимает, да.
***
Разумеется, Чонгук уверен в том, что играть у него выходит замечательно, более виртуозно даже, чем у именитых актёров. Он ведёт себя так же, как и всегда, смотрит так же, как всегда, говорит абсолютно то же самое и с тем же смыслом, улыбается, когда надо, и большую часть времени проводит за учёбой и попытками заставить себя перебинтовать ноющую шею - это так, неприятный бонус к общей картине. Гук читает много книг, в основном научную литературу, несколько энциклопедий по психологии. Он узнаёт, что у каждого человека свой «порог» - своеобразная точка невозврата, после которой человек или выплёскивает всё, что долго копилось в нём под действием каких-либо раздражающих факторов, или начинает медленно разрушаться из-за них же. Чонгук тогда только думает, что, наверно, именно этого своего порога достиг, только у него этого «или» нет.
Чонгук уверен, что никто не видит. И, в общем-то, он прав. Никто не видит, потому что никто не смотрит. Кроме, как оказывается на утро среды, Чимина. Хотя мальчишке отчего-то кажется, что проходит гораздо больше времени.
Ну конечно, думает Гук, когда старший вдруг затаскивает его в пустой кабинет, использующийся скорее как некая альтернатива кладовки, и смотрит. Парень не может разобрать точно всех эмоций в этом взгляде, потому что те сменяют друг друга слишком быстро, не давая распознать, зато прекрасно читает их, когда практикант вдруг дёргает вниз воротник его водолазки.
Мальчишка не сразу может понять, откуда это непонимание, страх, сожаление - пока кожу словно не опаляет огнём. И, наверно, как-то так это и должно было случиться, только Гук не ожидал, что так скоро. Он забыл перевязать шею, потому что почти проспал, и теперь Чимин имел сомнительное удовольствие разглядывать вздувшиеся царапины, которые, слава богу, уже немного зажили, иначе Пак точно свалился бы в обморок. Старший раскрывает было рот, чтобы сказать что-то - Гук отчего-то уверен, что это будет из серии как-помочь-тебе-маленький-ты-и-беззащитный-мальчик, только вот Пак сам-то на взрослого несильно тянет - поэтому перебивает сразу же:
- Помощь не нужна, - он смотрит на какого-то в миг потухшего практиканта, и закусывает губу от непонятного чувства, которое не даёт разговаривать с тем так же холодно, как и со всеми остальными, - Спасибо за ваше участие, господин Пак, это очень важно для меня, но, правда...
- Это Ким Тэхён?
Чонгук правда не ждёт, что голос у Чимина будет таким... холодным, что ли, и очень твёрдым. Ему кажется, что будто бы в ребёнке вдруг заговорил взрослый, от плотно сложившихся ассоциаций, всё же, никуда не денешься, и это странно и непривычно. Гук смотрит на практиканта удивлённо и немного недоверчиво, а тот вдруг выглядит усталым и каким-то потерянным, с подглазинами, резко контрастирующими со светлой или даже бледной кожей, и это, на самом деле, пугает. Потому что Чон раньше не приглядывался к нему, в этом просто нужды не было, ведь всегда он видел одно и то же. Поэтому сейчас Чимин смотрится действительно жутко, ещё и с этим своим серьёзным лицом и взрослым голосом.
- Нет, не он.
Чонгук же, технически, и не врёт. Практикант спрашивает явно про царапины, а это дело рук не Кима, а его собственных.
- А кто тогда? - Чимин хмурится недоверчиво, и у него образовывается складка между аккуратных бровей, совсем ещё неглубокая. Он, кажется, совсем не понимает.
- Это, простите, вас уже не касается, - Чонгук смотрит изучающе и настороженно, отходит на пару шагов и запинается о стул без ножки, валяющийся от целой рукотворной горы из таких же стульев и старых парт с облупившейся краской.
Он не знает, почему, но втягивать сюда ещё и Чимина, у которого, судя по всему, и без проблем нерадивого студента с изодранной шеей проблем хватает, не хочет точно. Не из-за гордости явно, потому что Чонгуку кажется, что он ей поступился ещё в тёмной гостиной, так и не вернув обратно, но из-за чего-то, определённо, более весомого и важного. Поэтому парень лишь кланяется вежливо и выходит из аудитории, выдёргивая руку из неожиданно слабых пальцев. Старается не смотреть в расстроенное лицо и так и повисшую в воздухе руку старшего.
На самом деле, ему хочется, чтобы кто-то увидел, но явно не Чимин, не тот, кто тратит на него и так слишком много сил, чего делать не обязан, но, почему-то, продолжает.
***
Чонгук жалеет о своём решении, и от этого становится ещё хуже. Хотя, на самом деле, он думал, что хуже быть не может.
Парень удивляется тому, что оставшееся время пребывания в его доме Тэхён не проявляет никакой активности. То есть вообще ничего. Чонгуку приходится иногда покидать комнату, без этого в любом случае не обойтись, и каждый раз он ждёт чего-то с замиранием сердца и бесконтрольно дрожащими пальцами, чувствуя себя в коридорах собственного дома словно в ловушке. Но ничего не происходит. И это, правда, настораживает больше, чем если бы Ким постоянно крутился рядом.
Чонгук видит его через окно собственной комнаты пару раз, и ничего больше. Старший вдруг словно забывает о самом существовании Чона, не подходит к основному корпусу дома ближе, чем того требует случай или просьба тёти Ли, не кидает в окна камнями, не проявляет вообще никакой активности. Но Гуку всё равно неуютно и неприятно от осознания того, что тот до сих пор рядом, хоть и не подаёт никаких признаков агрессии. Поэтому мальчишка радуется так, как никогда до этого, когда узнаёт от одной из гувернанток, что Ким уезжает в воскресенье утром, до полудня.
Эта новость кажется ему чуть ли не даром небес, на самом деле, ни больше, ни меньше. Чонгук буквально физически чувствует, как острое нервное напряжение, ставшее привычным за эти несколько дней, медленно отпускает его.
***
Чонгук по-прежнему сидит в комнате в воскресенье до двух часов дня, опасаясь, что что-то могло пойти не так, и Тэхён остался. Тётя Ли ещё прошлым вечером сообщила ему, что с самого утра уезжает на осмотр в городскую больницу и не знает, когда вернётся, ещё раз поблагодарила за гостеприимство и понимание. Гук тогда только кивнул и улыбнулся, потому что сил не хватало сказать, как на самом деле он жалеет о своём «гостеприимстве». Да и не виновата гувернантка, что такой вот у неё племянник вырос.
Гуку нестерпимо душно в этой комнате. Если раньше он большее время хоть и проводил дома, то в основном в гостиной и кабинете отца, то за эту неделю в четырёх стенах, хоть и привычных за много лет, парень готов был полезть на стену. Он буквально чувствовал, как нервозность оседает на коже тонкой, но прочной плёнкой, и с нетерпением ждал того момента, когда, наконец, сможет её с себя смыть. Не быстрыми движениями под ледяным душем, чтобы привести хоть немного мысли в порядок, а нормально, так, чтобы не ощущать себя героиней одноимённого Хичкоковского «Психо». Сейчас он только усмехается нервно, вспоминая это глупое состояние и разыгравшуюся фантазию, но тогда ему действительно было не по себе.
Чонгуку кажется почти невероятным, что он наконец-то может расслабиться. Он сидит в ванной, откинув голову на бортик, и из-под полуопущенных ресниц рассматривает свои раскрасневшиеся распаренные коленки. Следы от пальцев Тэхёна почти исчезли, остались только еле заметные отметины, которые сходят прямо на глазах. Парень чуть морщится, потому что шею и бёдра до сих пор немного обжигает тёплая вода, но он видит, что и эти отметины скоро пропадут, не зря же после той злополучной стычки с Чимином он принялся ухаживать за ними с двойным вниманием. Чонгук волнуется немного, правда, что останутся шрамы, некрасивые и видные, но это его беспокоит в самую последнюю очередь. Ведь, действительно, кого волнует чья-то изрезанная шрамами шея, особенно человека, на которого априори внимание не обращалось никогда. Просто парню слишком хорошо от осознания того, что он сможет наконец-то дышать свободно хотя бы дома, а это для такого, как он, действительно важно.
Он вытирается огромным мягким полотенцем, всё же избегая пока царапин, разумно полагая, что может нечаянно их сковырнуть, а этого Чону совсем не хочется. Он двигается лениво, словно сонно, распаренный от тёплой воды и разомлевший от приятного запаха персика и яблока геля для душа, его любимого ещё с детства. Свободная рубашка и мягкие домашние штаны неприятно липнут к мокрой коже, и мальчишка чуть поджимает губы. В доме тишина с самого утра, будто прислуга специально старается передвигаться как можно тише и незаметнее, и от всей этой спокойной обстановки Чонгука неслабо так клонит в сон. Он заторможено смотрит в зеркало, отмечая, что неплохо было бы подстричься и начать уже следить за собой. Волосы торчат в разные стороны неаккуратными прядями, кожа нездорового зеленоватого оттенка, под глазами залегли тени. Мальчишке совсем не нравится то, что он видит, он не понимает, как за неделю смог докатиться до такого, почти буквально стать живым мертвецом. Внутри неприятно скребёт осознание того, что никто даже на это внимания не обратил - кроме Чимина, конечно, однако тот почему-то всегда видит слишком много, намного больше того, что Чонгук готов показать - но он быстро отгоняет от себя эти мысли, рассуждая, что не очень-то в этом и нуждался, скорее хотел обратного.
Гук умывается еле тёплой водой, довольно долго водя пальцами по лицу, и, когда наконец снова поднимает глаза на своё отражение, невольно тихо вскрикивает и отшатывается назад. Парень судорожно дышит и сжимает похолодевшими в миг пальцами рукава рубашки, смотрит, не моргая, круглыми от шока глазами на зеркало, бегая взглядом по гладкой поверхности. Чонгуку кажется - нет, он почти уверен - что видел копну рыжих волос в узеньком проёме между дверью и стеной. Краем глаза, совсем мельком, правда, но... но он видел!
Паника вновь подбирается, хватает парня за горло стальными тисками, перекрывает дыхание. Секунды для Чонгука превращаются в часы, растягиваясь, потом и вовсе словно замирают. Он так и стоит, вжимаясь в стену с выступающими на ней капельками конденсата, и прерывисто тяжело дышит, бестолково пялясь в зеркало. Гук ждёт, что вот-вот дверь откроется нараспашку, что через секунду в небольшую душную комнату войдёт, как всегда свободно и в какой-то мере грациозно даже, его самый настоящий кошмар наяву, и тогда... И тогда он не знает, что случится. Наверно, и без того измучавшееся сердце, бьющееся сейчас гулко и нестерпимо быстро, окончательно остановит свой ход, не выдержав такого напряжения. И это, думает Чонгук, будет самым правильным для него выходом.
Он продолжает стоять, чувствуя, как рубашка намокает на спине, сглатывает вязкую горькую слюну, и ждёт. Проходит тридцать секунд, кажущиеся бесконечностью, а потом столько же и столько же. Ничего не случается. Дверь остаётся на месте, по полу не раздаются твёрдые шаги, комнату не заполняет терпкий запах, присущий одному только Тэхёну. Не происходит вообще ничего, Гук чувствует только, как сердце медленно успокаивается, переходя на нормальный ритм, и медленно сползает по стене вниз, задушено выдыхая.
- Господи, - голос ломкий, хриплый и отчаявшийся, Чонгук почти не узнаёт его, - Господи, до чего же ты меня довёл?
***
Чонгук решает изменить своим привычкам, впервые за последние несколько лет. Он тащит плед из комнаты, белый, с длинным ворсом и в совершенно дурацкий разноцветный горошек, в большую гостиную, прихватывая попутно ещё несколько книг, оставшихся непрочитанными. Тут немного неуютно, слишком пусто для такого огромного помещения, и ещё много воздуха и света, и Гук даёт себе слово, что обязательно привыкнет. Он проводит пальцами по массивным дверцам шкафов, украшенных искусной резьбой, по поверхности книжного столика, винтажного и с толстыми изогнутыми ножками, по ворсистой, приятной обивке молочного цвета дивана. Осторожно ступает босыми, не до конца ещё высохшими ступнями по ковру, очень дорогому и чуть ли не редкому, и улыбается, вспоминая, как мама купила его, и пятилетнему тогда Чонгуку строго-настрого запрещала даже приближаться к вещи. Мальчишка чувствует себя чуть ли не малолетней шкодой, ступая по ковру, и улыбается шире, останавливаясь у одного из окон, центрального, огромного и с лёгкими полупрозрачными шторами. Гук приоткрывает в удивлении и восторге рот. Он не помнит, что вид отсюда настолько прекрасен, не был здесь слишком давно, чтобы запомнить, и сейчас только восхищённо смотрит на сад с множеством цветов, рассаженных садовником как-то очень хитро, чтобы получались целые узоры невероятной красоты. Чонгук смотрит на летние беседки, ажурные, окрашенные белой краской и обвитые плющом, словно из сказки, на кустарники, фигурно подстриженные, и закусывает губу, жалея, что из своего окна видит только передний скучный двор, ворота да охранников с собаками.
Он до сих пор чувствует себя немного напряжённо и нервозно, пальцы подрагивают, и он чуть сжимает их в кулаки. Чонгук подхватывает с одного из кресел плед и книгу, заворачивается в него и полуложится на диван, долго возясь и устраиваясь поудобнее. Его неотвратимо клонит в сон, даже книга, на самом деле очень интересная и захватывающая, не помогает, а в сознании держит тревога. Гук упорно вчитывается в строки, которые так же упорно разбегаются перед глазами, и, когда становится вообще ничего непонятно, а книга буквально выпадает из рук, всё-таки сдаётся и прикрывает тяжёлые веки.
И Чонгук готов поспорить, что делает это всего лишь на секунду, на одно короткое мгновение, однако его тут же вырывают из дрёмы сильные горячие руки на плечах.
Мальчишка не понимает ничего, только глазами хлопает сонно, осознавая, что комната уже окрашена в жёлто-оранжевые цвета заката, а ещё что совсем рядом довольное лицо с правильными чертами, тёмными глазами и такой же рыжей, как лучи солнца сейчас, спадающей на них чёлкой.
Нет.
- Не соскучился без меня, Гукки? - Чонгуку кажется, что от одного голоса он умереть может, слишком плохо сейчас ему, но он опять ошибается.
Потому что в следующее мгновенье хватка становится сильнее, а его губ, открытых в немом крике, касаются сухие и горячие Тэхёна, и Гук готов поклясться, что именно в этот момент умирает.