2
Юнги небрежно откладывает папки, которые ранее рассматривал, в сторону, и откидывается на высокую спинку стула, оценивающе разглядывая Чимина с ног до головы. Видимо, то, что он видит, Мину нравится, и Юн улыбается, только совсем не так, как хотел бы Пак: вежливо и доброжелательно. Нет, это даже рядом не стоит. Мин растягивает губы в хищном оскале, облизывается даже, бесстыже смотря старшему прямо в глаза, и учителю кажется, что инфаркт совсем близко. Кровь в жилах стынет мгновенно, стоит только перехватить этот взгляд, а вся уверенность, которой и так-то было не слишком много, испаряется совсем. У этого парня какая-то сильная, подавляющая волю аура, и даже если Юнги ничего не делает, всё равно остается таким же пугающим. Хотя, многие девушки в университете называли это «сексуальной властностью» и, страшно даже подумать, «доминантностью», стайками бегая за Мином и буквально не давая ему прохода. Только вот Чимин никакой «сексуальности» в нахальном студенте, который возомнил о себе невесть что, не видит, а элементарно боится его, хоть и даже самому себе признаться в этом не желает.
Напрасно, разумеется, потому что всё и так слишком очевидно, даже не присматриваясь и не заостряя внимания.
Именно из-за глупого и необъяснимого страха Пак сейчас мнётся в дверях, будто нашкодивший первоклашка пред грозным учителем, хотя, на самом-то деле, всё должно быть совсем наоборот. Ни с кем в университете практикант не чувствует себя так неловко и даже загнанно в угол, как с этим блондином, который, кажется, в данный момент пытается прожечь глазами дырку в его груди, не иначе. Такое внимание коробит и заставляет его забыть абсолютно все слова, которые Пак успел проговорить в голове за весь короткий путь от кабинета ректора сюда. Но говорить, всё же, что-то нужно, Чимину не хочется выглядеть перед Юнги ещё более жалким. Поэтому, собравшись и приняв самое важное и грозное выражение, даже спину выпрямив для пущего эффекта, он продолжает так толком и не начавшуюся речь:
- Так вот, - он немного прокашлялся, пытаясь скрыть дрожь в голосе, - Насчёт происшествия с Чонгуком и Тэхёном...
- Так ты не просто соскучился по мне, - Юнги делает жалостливое лицо, через мгновенье, однако, возвращая привычный оскал, - А я вот скучал по тебе, Чиминни.
- Что?! - возмущению Пака не было предела. Кровь моментально прилила к лицу, в висках застучало, на место неловкости пришёл гнев, и Чимин и сам не понял, как оказался прямо у широкого стола, заваленного бумагами, напротив с интересом наблюдающим за такой реакцией Юнги, - Да как... Да как вы смеете?! Как вы смеете так обращаться со мной, вы же даже...
Но он даже предложения не смог закончить, как оказался резко притянутым за галстук вниз, почти вплотную к бледному лицу, на котором глаза казались слишком тёмными, будто неземными. Пак почувствовал, как руки начинают трястись, и попытался неуклюже отстраниться, только вот просто разворошил неаккуратно папки, оказавшись, напротив, ещё ближе к наглому мальчишке, которому, кажется, вся ситуация доставляла удовольствие. Что не скажешь о Чимине, который панически пытался вырваться из крепкой хватки студента, который, похоже, уже слишком заигрался.
- Как мило, - говорит тихо, почти шёпотом, Юнги, но от этого его голос не становится хоть чуточку менее тягучим и устрашающим, и Пак невольно дёргается назад, однако снова оказывается ещё ближе к парню, и инстинктивно зажмуривает глаза, - Ты даже сам за себя постоять не можешь, - Юнги, чуть наклонившись, шепчет почти в губы, и у Чимина случается маленькая остановка сердца, - А хочешь помочь какому-то мелкому замарашке? Не слишком ли самонадеянно, а? - он поворачивается, и, к великому ужасу рыжего, замершего, словно кролик перед удавом, несильно кусает в побледневшую щёку, совсем рядом с подрагивающим уголком губ, и тут же отпускает галстук, - Для такого милашки уж точно.
Пак отлетает в другой конец комнаты и ударяется спиной о шкаф, но совершенно не обращает на это внимания, с ужасом смотря на президента студсовета, который выглядит, как и всегда, совершенно довольным собой, и теряется в сумбурном потоке мыслей, скачущих в голове. Юнги отработанным движением поправляет рукава приталенного пиджака, возвращаясь к документам, а Чимин с трудом поверить может, что то, что случилось только что, действительно произошло. Он трясётся весь, совершенно не по-взрослому, и только из последних сил держится, чтобы не сбежать из этого проклятого кабинета с самим сатаной за письменным столом. Мысль о Чонгуке заставляет его держаться, и Мин, с трудом восстановив сбившееся от волнения дыхание, и снова пытается:
- Вы же понимаете, что просто так вам это не сойдёт с рук, Мин Юнги?
Блондин отрешённо поднимает глаза от папок, и, сфокусировав зрение на растрёпанном старшем, который в целом выглядит, словно вывалившийся из гнезда птенец, однобоко ухмыляется.
- Ты ещё здесь?
- Да, - сжав от досады зубы, практикант поправляет распустившийся галстук, - Только из-за того, что причина действительно важна, иначе бы вы уже стояли на ковре перед ректором.
- Правда? - Мин коротко хрипло смеётся и смотрит на учителя, подперев щёку кулаком, - И что ты сделаешь? Пожалуешься на неуважение? Или, может, на то, что я пытался тебя изнасиловать, а ты ничего не смог сделать, хотя в плечах в два раза шире меня?
- Н... Нет, - Чимин заикается, пытаясь сдержать гнев от такой вопиющей наглости, всё равно его вспышки эмоций ни к чему не приведут, и старается выглядеть как можно более отрешённым, - Думаю, вы уже не перестанете фамильярничать, да и ещё месяц практики на вашем курсе я вытерпеть смогу. И никакой попытки... изнасилования не было и быть не могло. Однако, уверен, у меня наберётся огромный список куда более реальных аргументов, - он в упор смотрит на чуть напрягшегося студента и уже готовится праздновать собственный триумф, доставшийся такой ценой, - Например, не сданные мне работы по литературе или проваленный тест по корейскому, третий всего за две недели. Думаю, этого будет вполне достаточно, так что у вас будет стимул разобраться с Тэхёном как можно скорее, и...
- Может, натурой отдам? - скучающе тянет Юнги, забавляясь в который раз уже за эти десять минут шокированным выражением лица старшего, - И мне приятно, и тебе полезно. Может, хоть научишься чему, кроме занудства.
- Нет! - Пак возмущённо взвизгивает и пулей подлетает к наглому мальчишке, благоразумно останавливаясь на некотором расстоянии от стола, - Даже думать о таком не смей... те!
- А жаль, - меланхолично говорит блондин, чуть ослабляя галстук, - Знал бы ты, сколько на тебя слюни пускают... Я - самый лучший вариант из всех возможных, - скромно добавляет, - Так бы разбежались, а теперь думать над этими слепыми идиотами, бесит...
- То есть, - Чимин не верит своим ушам, против воли расплываясь в робкой улыбке, - То есть вы согласны...
- Да, - немного раздражённо бросает блондин, - Ректор всё равно ничего сделать не сможет, старый маразматик, вон, как над ними трясётся, и, как вижу, особого результата нет. А мне ничего не стоит взять Кима за яйца, - учитель недовольно морщится, будто бы касторки выпил, а Юнги довольно хмыкает, - Так что сделаю всё. Должен мне будешь, Чиминни.
- Чего? - Пак от такой наглости теряет дар речи, ненадолго зависая, и совершенно забывает о субординации, - Но это же ты... Твои оценки!.. Ты от меня...
- Нет, это ты от меня зависишь, - Мин смотрит хищно и снова возвращает свой оскал, - Намного сильнее, чем я от тебя. Завалить ты меня из-за принципа не сможешь, а оценки я исправить смогу в любой момент. Так что сам решай, нужна ли тебе помощь, или бедного Гукки придётся скоро переводить на домашнее обучение, а крашенного мудака - в городскую колонию.
Чимин стоит на месте, словно громом поражённый, и просто не может поверить своим ушам. Какой-то мальчишка пытается его шантажировать - даром, что сам в этом же и провалился - да ещё и настолько успешно, будто бы вышел из книжек пятидесятых об итальянской мафии, а не черепашьими шагами разменивает второй десяток. Это настолько абсурдно и в то же время так реально, что практиканту становится дурно. А ещё он явственно понимает, что другого выбора всё равно нет, чёртов Юнги прав во всём от начала до конца и является теперь единственным человеком, который может помочь.
И, собственно, именно к этому всё и шло.
- Я согласен, - сухо произносит Пак, прекрасно понимая, что потом наверняка пожалеет об этом миллион раз, и, разворачиваясь на каблуках, стремительно покидает кабинет, всё же аккуратно прикрывая за собой дверь.
- Я знал, что ты согласишься! - кричит ему вслед Юнги, и от следующих его слов Чимин просто хочет пропасть из этого мира, потому что их наверняка слышат и вся та куча людей, находящаяся в коридоре помимо него: - И мне нравится, что ты наконец-то смог преодолеть барьер между нами, Чиминни!
Эти слова, определённо, влекут за собой именно тот эффект, на который и рассчитывал Мин, и абсолютно все поворачиваются к сгорающему от стыда Чимину, который несётся по коридору, низко склонив голову и светя пылающими ушами.
- А я так и знала, что шипперю их не зря, - разносится в абсолютной тишине радостный девичий голос, и парень, понятия не имеющий, что она имеет в виду, на подсознательном уровне понимает, что теперь уж точно не будет так, как раньше.
Наверно, уже можно готовиться к самому худшему. Или нужно было начинать это делать с того самого момента, как порог кабинета литературы переступил наглый мальчишка по имени Мин Юнги.
***
Чонгук до конца дня, как и положено лучшему студенту потока, просиживает в аудиториях и записывает лекции профессоров. До конца пары учитель Пак так и не возвращается, а потом нужно переходить в другой кабинет, и поэтому оставшиеся часы мальчишка с волнением думает, что же такое могло с ним случиться. Синяк уже не так сильно болит, на улице погода прекрасная, что позволяет ненадолго забыть об этом дне, да и Тэхёна, по слухам, которые по университету разлетаются с поистине неземной скоростью, на неделю отстранили от занятий, и у Гука почти не остаётся причин держать себя в руках с хоть каким-либо усилием и натянуто улыбаться. Всё возвращается на свои места, на него по-прежнему не обращают внимания, весь университет гудит о чём-то невероятно интересном и ожидаемом, и «я ж говорила тебе, что они вместе!», во что Чонгук предпочитает не вникать. Он снова становится частью серой массы, на которую всем плевать, и даже радуется, что так неожиданно быстро, ведь рассчитывал на как минимум неделю издевательств.
Пары тянутся муторно, и, как кажется Чонгуку, как-то слишком долго, секунды будто растягиваются в часы, и к концу седьмого урока мальчишка умудряется клевать носом. Он мастерски избегает профессора философии, пожилого лысеющего мужчину, для которого спокойствие сына богатеньких родителей - залог личного счастья, и плетётся домой, полностью игнорируя машину, которую за ним прислали родители.
Его бесит это проявление мнимой заботы от людей, которых с раннего детства видел от силы с десяток раз, бесит это их желание показать собственное превосходство над остальными, бесит, что их деньги, над которыми родители так трясутся, не могут ему заменить их, не могут защитить от старшеклассника. Ничего не могут, кроме как разлучить с собственной семьёй и повлечь зависть и лицемерие. И будь бы воля Чонгука, давно бы ушёл из огромного пустого дома, он и так пользуется деньгами, что регулярно высылают родители на его счета, по минимуму, потому что тратить не на что, потому что всё это ему не нужно, только вот обязательства держат не хуже стальных ворот, которые ежедневно закрываются в половину пятого вечера и открываются лишь для того, чтобы выпустить богатого наследника в университет. Золотая клетка в самом прямом смысле, из которой мальчишке никак не выбраться с обрезанными крыльями, которые с самого детства регулярно укорачивают, так, чтобы не дать вырасти заново, покрывая заодно спину уродливыми шрамами. И это, на самом деле, почти привычно, уже не болит даже, только раны кровоточат и не дают спину выпрямить, но Гук выносливый, он выдержит и перестанет морщится при каждом неаккуратном движении и держать лицо, как учила мама.
С физической болью справиться куда проще, чем с душевной, которая, конечно, останется с Чонгуком навсегда, годами подпитываемая и множимая издевательствами старшеклассника, которого он уже никогда понять не сможет.
До дома идти довольно долго, минут сорок, если спокойным шагом, и мальчишка решает наконец-то расслабиться, чего не позволял себе почти никогда. Он сутулит плечи, потому что лямки тяжёлого рюкзака натирают плечи до красных полос даже через несколько слоёв одежды и держать спину прямо сил нет уже никаких, опускает голову, что по с детства вдалбливаемым в голову правилам этикета делать категорически нельзя, чуть морщится от жары и шаркает ботинками по земле. Увидь это мама, её бы, точно, свалил сердечный приступ, а отец наверняка бы свёл брови к переносице и сказал бы что-то вроде «люди нашего круга так себя не ведут, я разочарован в вас, молодой человек». Разумеется, они были бы им недовольны, но Гук, наверное, был бы рад и этим эмоциям на лицах родителей. Хоть каким он был бы рад, ведь не видел их уже два с половиной года, если не считать прошлого рождества, когда они приехали на два дня, все эти два дня расхаживая по знакомым и хвастаясь - то есть, конечно, доверительно сообщая - удачно заключёнными сделками, оставив сына в праздник одного. И Чонгук делает вид, что не замечает присланную машину, которая следует за ним по пятам на некотором расстоянии, понимая, что это работа водителя, и если он не будет делать подобного, то, скорее всего, вылетит с работы, а парень ещё не настолько циничен, чтобы позволить себе разрушить чью-то жизнь.
Он доходит до дома быстрее, чем рассчитывал, полностью погрузившись в свои мысли. Вежливо улыбается пожилому садовнику, кланяется охранникам и треплет огромных немецких овчарок, которых помнит ещё щенками, по холке, пока они радостно жмутся к молодому хозяину, подставляя головы под руку. Заходя в кованые двери, спешно успокаивает обеспокоенную гувернантку, миссис Ли, что синяк - последствие неудачной игры в баскетбол и заживёт в самое скорейшее время, так что никакая медицинская помощь не нужна. Женщина смотрит недоверчиво, но тему больше не поднимает, говорит лишь, что обед готов, и уходит в корпус прислуги. Чонгук благодарно кивает женщине вслед и плетётся в комнату, на ходу сбрасывая ботинки и опостылевший уже пиджак, сковывающий движения не хуже смирительной рубашки. Он устало заваливается на широкую кровать, совершенно не беспокоясь о состоянии одежды, благо, завтра выходные, чуть ворочается, дабы положить голову так, чтобы повреждённая щека не ныла, и почти сразу же проваливается в сон, утомлённый долгой прогулкой и эмоциональными переживаниями, которые необходимо было всегда держать в себе.
Сны ему не снятся совсем, лет с десяти, и Гук радуется уже тому, что страхи, преследующие его в действительности, и остаются там, не проникая в Страну Морфея, иначе, наверное, было бы совсем худо.
***
Весь следующий день Чонгук, как и всегда, проводит за уроками. Он скрупулезно выполняет каждый предмет, даже устные, старается не упустить ни одной мелочи, чтобы удержать планку. После долгого сна голова болит нещадно и в ушах звенит при каждом движении, но мальчишка упорно не обращает на это внимания, продолжая заниматься. Когда становится совсем плохо, Гук смотрит в окно, как собаки важно ходят за охранниками по периметру сада, как садовник с величайшей аккуратностью равняет кусты. Подставляет лицо порывам тёплого ветерка, прикрывая глаза и чуть улыбаясь, и через какое-то время снова возвращается к работе.
Каждый из дней Чонгука похож на предыдущий, они идут чередой друг за другом, словно по расписанию, однообразны, почти одинаковы, будто близнецы, и так годами. Иногда мальчишка ощущает себя так, будто бы стал главным героем «Дня сурка», настолько всё это рутинно. Так что ему не нужно даже с часами сверяться, ровно в половину пятого он одевается и спускается на первый этаж, как всегда, прихватив с собой футляр со скрипкой и нотами, и ждёт, пока водитель заведёт машину, чтобы отправиться к учителю музыки - потому что надо развиваться и культурно, а не потому, что самому так хочется - у которого проведёт следующие два часа. Абсолютно муторных, настолько, насколько это вообще возможно, и даже музыка, которую Гук просто обожает, не может спасти положения. В квартире мистера Юна хоть и просторно, но безумно душно, потому что старик никогда не открывает окна, даже при жаре в тридцать градусов. А ещё у него пыльно, скрипят полы, пахнет лекарствами, котами Ингом и Янгом и старостью, настолько явственно, что Чонгук каждый раз только благодаря огромным усилиям не морщит нос, вежливо кланяясь в дверях тёмной прихожей. Занятия проходят по заученной схеме, Чон, как и положено, начинает изучать новое произведение, а мистер Юн больше со своими котами, которые всегда сидят у него на тощих коленях, чем учеником, так что, в принципе, Гук бы мог вообще ничего не делать, если бы ему действительно не нравилось играть. В квартире старого образца была замечательная акустика, совсем не такая, как у мальчишки дома, и звуки звучали куда более протяжно, громко, отдаваясь еле уловимым эхом. В такие моменты Чонгук чувствовал себя действительно счастливым, ну или близко к этому, и какой-то частью души желал, чтобы они никогда не заканчивались.
Но расписание никто не отменял, так что ровно через два часа он снова сидит на заднем сиденье машины, обтянутом белой кожей, и аккуратно снимает с одежды и футляра светлые кошачьи волосы, которых Инг и Янг успевают оставлять за время занятия столько, что можно было свободно вязать свитера на первоклашек. Ужинает в семь, умывается, прибирает в комнате незначительный беспорядок, который успел оставить за первую половину дня, и устраивается в малой гостиной на огромном мягком диване с очередной книгой, позаимствованной из библиотеки отца, и кусочком шоколадного пирога, фирменного лакомства миссис Ли. Вкуснее этого он никогда ничего не пробовал, поэтому ест по маленькому кусочку, чтобы растянуть удовольствие, ведь больше на сегодня Чонгуку не положено.
Книга оказывается на редкость скучной и невзрачной, без какого-либо сюжета, с абсолютно типичными персонажами без логики и, судя по их действиям, толики здравого смысла, которых можно встретить в каждом первом бульварном романчике, продающемся за копейки и штампующимся как под копирку, разве что с изменёнными именами героев. Гук даже недоверчиво пролистывает последние страницы, в самой помпезной из форм объявляющие, что данная книга - бестселлер своего времени, перечисляющие внушительный список престижных наград и пестрящие восхищёнными отзывами от известных критиков со всего мира. Он рассматривает длинный список хвалебных речей, в конец убеждаясь в том, что совсем, кажется, не разбирается в искусстве, и, отложив увесистый роман в сторону, устраивается поудобнее, обхватывая руками диванную подушку, и почти засыпает, когда в двери нерешительно стучатся, и раздаётся нерешительный голос миссис Ли:
- Чонгукки, можно к тебе?
- Д-да, конечно, - сонно бормочет парень, и, потирая глаза, кое-как садится и пытается сфокусировать зрение на робко мнущейся перед ним гувернантке, которая держит что-то, что совсем не видно в темноте, в руках, - Что-то... Что-то случилось?
- Нет, - голос миссис Ли звучит очень взволнованно, от чего Гук напрягается невольно, сводя брови к переносице и всё так же остервенело трёт слипающиеся глаза, пытаясь, наконец, очнуться от полудрёмы, - То есть, да. Мне сестра звонила, они с мужем завтра на неделю уезжают в командировку, и их сына не с кем оставить. Он уже взрослый мальчик, примерно твоего возраста, но за ним приглядывать нужно, он... проблемный очень. Сестра говорила, что ты с ним в одном университете учишься, вроде, вы не очень ладите, но, пожалуйста, Чонгукки. Пожалуйста, разреши мне его поселить в крыло прислуги, обещаю, он мешаться не будет, это всего лишь на неделю, и...
Женщина говорит что-то ещё сбивчиво, запинается через слово, и Гук только кивает согласно, не в силах всё же побороть сонливость. Он немного удивляется тому, что ребёнок из очевидно среднего достатка семьи попал в его университет, один из лучших в городе, где плата за обучение стремится к заоблачной, с усмешкой думает, что он в неладах с большей частью студентов, и, в принципе, ничего не изменится, если придётся недельку пожить с кем-то из них, к тому же в совершенно разных частях дома. Да и причин нет отказывать миссис Ли, женщине, которая всю жизнь потратила на работу в их семье, в такой совершенно не значительной, по сути, просьбе. В конце концов, может, с новым жильцом в доме станет хоть чуточку не так тихо и пусто, как сейчас, а это уже огромный плюс.
- Я согласен, - кивает он, прерывая монолог гувернантки, и улыбается, - Уверен, он не сильно мне помешает.
- Спасибо! - женщина становится заметно веселее, и у Чонгука будто камень с плеч падает, и вдруг говорит заговорщицким шёпотом: - А вот это тебе моя маленькая взятка, которую я так и не смогла использовать, - и протягивает удивлённому мальчишке небольшую тарелку с двумя кусочками пирога и шариком мороженного, - Пусть это будет нашим секретом, партнёр. Спокойной ночи, и если что, я оставила у тебя на тумбочке мазь от гематом.
Она уходит, поклонившись несколько раз и не переставая благодарить, а Гук остаётся сидеть в полнейшей тишине в замешательстве, с тарелкой, на которой уже начинает таять мороженное, и с абсолютно дурацкой улыбкой на лице.
Ему определённо нравится, что в серой обыденности наконец-то появляются изменения, а особенно то, что начинаются они с пары кусочков безумно вкусного пирога и чувства, что в доме он, наверное, не совсем один. И дело совсем не в многочисленной прислуге.