1
Чонгук сидит за своей средней партой первого ряда, сжимая кулаки, и с упорством барана смотрит в окно, на ровно подстриженный газон, клумбы и окрашенный в белый бордюр. Он тяжело дышит, хмурясь, и совсем не слушает практиканта, который с сочувствующим видом топчется рядом и что-то лепечет о том, что всё же обошлось, но если нужно, Гука, конечно же, отпустят домой. А у мальчишки уже зубы сводит от этого, но он молчит и старается выглядеть как можно более спокойным, что под взглядом двадцати пар одноклассников, направленных точно ему в затылок, не так-то уж и просто, на самом деле.
Обошлось.
Так же, как и обходится последние семь лет, и, вероятно, будет обходиться до самого выпуска.
Чонгук не знает, что послужило началом... издевательств, наверное, потому что более точного определения мальчишка подобрать не может. Хотя и оно не в полной мере может отобразить то, что уже много лет проделывает с ним Ким Тэхён, незнакомый, по сути, но знакомый заочно старший на два года парень, который вдруг решил, что одиннадцатилетнего тогда мальчишку было бы очень забавно запереть в классе после уроков. В тот вечер Гуком было пролито много слёз и потрачено ещё больше нервных клеток, он сорвал не окрепший ещё голосок в попытках дозваться хоть до кого-нибудь и сбил кожу на костяшках, стучась в закрытую дверь, а смех из-за неё только ещё больше пугал ребёнка. Конечно же, его вызволили на свободу, родителей Тэхёна вызвали к директору, и старший на следующий день принёс в горсти Чону конфет, извинился, чеша разбитую от беготни по парку коленку, даже мизинец протянул, улыбаясь широкой улыбкой с отсутствующими передними парными зубами. Гук тогда даже улыбнулся, подумал, что, наверно, этот хулиган, с которым мама строго-настрого запретила даже разговаривать, не такой уж и плохой.
Как же он тогда ошибался.
За семь лет было многое: вёдра холодной воды, опрокинутой на голову, петарды в школьном шкафчике, испорченная школьная форма, украденный портфель, разорванная домашняя работа, подножки, обрезанные клоками волосы, незапланированное плаванье в бассейне осенью, когда температура воды не превышала +10 градусов, подбрасывание глупых записок, плевки пережёванной бумагой, которая всегда застревала в густых тёмных волосах, и до конца дня Чонгук чувствовал себя премерзко, и, наверное, самое весомое - ложный донос директору школы, из-за которого Гуку в шестом классе не удалось поехать в научный лагерь. И всё это мальчишка был готов терпеть, сжимая зубы и склонив голову, потому что отец всегда говорил, что невозмутимость и гордость отличают настоящего мужчину, в отличие от махания кулаками, хоть иногда и приходилось крайне сложно. И когда Ким выпустился из школы, Чонгук выдохнул с облегчением. Только, оказывается, ненадолго. Потому что, оказывается, судьба слишком любит играть с ним, и первого же сентября, на собрании студентов-первокурсников, Гук с ужасом замечает в дверном проёме ярко-алую макушку и квадратный оскал. И всё начинается по-новой, даже с ещё большим масштабом. Но сегодня старший переплюнул сам себя, и Чон стерпеть просто не смог.
С самого утра за спиной Гука все хихикали и шептались, но как только он поворачивался - все разговоры в миг затихали и студенты отводили глаза. Решив, что не стоит зацикливаться на этом, мальчишка только пожал плечами да и забил, не воспринимая повышенное внимание окружающих всерьёз - когда ты сын одного из самых богатых и влиятельных людей города, да ещё и учишься на одни пятёрки и никогда - вот же наглец - не даёшь списать, мгновенно становишься персоной... нежеланной в любом из кругов школьной, а потом и институтской иерархии. Собственно, именно поэтому Гука никогда никто не защищал, не пытался вступиться даже или помочь, слишком белой вороной он был, а таких, как известно, нигде особенно не любят, а особенно среди неокрепших ещё, почти детских умов. И он, в общем-то, привык и уже воспринимал как должное своё постоянное одиночество, что в школе, что дома, поэтому и не обратил внимания, разумно посчитав, что местные всезнайки снова распустили сплетню о том, как Гук продал душу дьяволу за оценки и богатство, а ночью ест младенцев, чтобы подтвердить свой статус и не потерять его. Глупо, конечно же, но почему-то такие истории пользуются бешенной популярностью среди одноклассников. И не вспоминал до того самого момента, пока не оказался перед информационным стендом во всю стену, буквально завешанном его отфотошопленными фотографиями.
Вот тут-то Чонгук и почувствовал, как земля уходит из-под ног, а кровь стынет в жилах.
Десятки, сотни фотографий, где голова Гука была искусно приделана к туловищам девушек в купальниках и платьях, еле прикрывающих то, что нужно, и только с натяжкой оправдывающих своё предназначение, или, самое распространённое и ужасное, от чего ему хотелось позорно сбежать и зарыдать где-то в уголке - голых. Большую часть фотографий работники университета уже успели снять, одновременно разгоняя мерзко хихикающих над шокировано замершим Чонгуком студентов, однако оставалось ещё очень много, и не заметить их за всё это время было просто невозможно.
Для того, чтобы понять, кто это сделал, и гением быть не надо было. Над всем этим мерзким коллажем не хватало только пестрящего всеми цветами радуги граффити с именем «Ким Тэхён» и его огромным портретом в середине.
Это и послужило толчком для срыва обычно спокойного Гука, последней каплей, последней ниточкой, которая всё ещё могла держать его в узде. Он плохо помнит, что тогда происходило: перед глазами потемнело от ярости и обиды, уши будто бы заложило, и всем, что Чонгук мог слышать, был только издевательский смех отовсюду, со всех сторон, не стихающий ни на секунду несмотря на старания работников, которые всеми силами пытались исправить выходящую из-под их контроля ситуацию. А потом Чонгук как-то оказался перед Тэхёном, на крыше старого корпуса, соединённого с основным переходом, потом, вроде как, ударил его, но совсем не сильно, неумело, целясь в нос, а попадая только вскользь по скуле и подбородку, даже синяка не останется.
Зато вот у него остался. Большой, тянущий болью, во всю щёку, потому что у Кима удар поставлен куда лучше, кулаки сильнее и реакция быстрее. Ну, и ещё терпения никакого, Гук даже и не думал, что тот просто стоять будет и ничего не делать. Только вот оказалось ещё хуже, чем он рассчитывал.
Но сейчас совсем не до синяка и обеспокоенного молодого практиканта, в голосе которого явственно слышны слёзы, хотя, вроде бы, это не ему сейчас плакать. Парень проработал-то тут всего неделю, а тут на его голову такой подарок. Чувство жгучей обиды разрывает изнутри, мальчишка совсем не понимает, чем заслужил такого отношения, и именно сейчас хочется наплевать на все те высокопарные отцовские советы «как стать настоящим мужчиной». Потому что сейчас от них толку никакого, потому что никогда его не было, потому что держать всё в себе надоело, а проявлять эмоции для него слишком табу и даже страшно, наверное, хотя они сейчас до краёв переполняют разорванную на клочки, но бережно сшиваемую из раза в раз душу. Чонгук упрямо сжимает губы, разглядывая университетские дорожки, скидывает с плеча тёплую небольшую ладошку - слишком непривычно, этот парень, Пак Чимин, единственный, кто пытается успокоить за все эти семь лет - и почти успокаивается, когда из парадных дверей вдруг выходит злой ректор, который буквально тащит за собой не особо и сопротивляющегося Тэхёна. Тот хрипло смеётся и спокойно, развязно даже, что-то говорит мужчине. Гук весь напрягается, вжимает голову в плечи и почему-то не может отвернуться или хотя бы отстраниться от окна, панически бегая по скошенной траве взглядом. Они идут слишком быстро, и когда мальчишка, наконец, отмирает, то он не успевает отпрянуть от подоконника - Ким вдруг резко поднимает голову, и, заметив побледневшее лицо младшего, улыбается хищно и посылает воздушный поцелуй, подмигивая.
Чонгук мгновенно отклоняется назад, даже проезжается на стуле на несколько сантиметров, и резко поворачивается, тут же натыкаясь взглядом на очень серьёзное лицо преподавателя, которое вкупе с детскими чертами смотрится чуть ли не комично. И он бы улыбнулся даже, если бы все мышцы не парализовало будто от непонятно липкого страха.
- Я разберусь с этим, обещаю, - говорит Чимин, которого «мистером», как того требует этикет, назвать язык не поворачивается, и, хмурясь, ещё раз проводит ладонью по плечу студента, диктует задание, которое поток должен выполнить до окончания пары, и, не говоря больше ни слова, твёрдой походкой выходит из кабинета. И Чонгук, с немым ужасом наблюдающий за удаляющейся спиной, обтянутой тканью белоснежной рубашки, понимает, что именно этот поступок старшего становится началом чего-то непоправимого.
***
Чимин с детства знал, что будет работать учителем. Выросший в небогатой, многодетной семье, где был самым старшим, он всегда обожал сидеть с детишками, забота, что копилась в нём, находила свой выход в присмотре за ними, а в том, чтобы учить детишек чему-то новому, читать, например, Пак вообще видел высшее своё счастье. Благо, младших братьев и сестер, и родных, и двоюрдных, у него имелось в избытке, а их родители, зашиваясь на работе допоздна, нередко скидывали своих чад на ещё, по сути, такого же ребёнка Мина. Такая практика в их бедном районе, где дети оставались предоставленными сами себе или совсем старым бабушками и дедушками, которые были уже не в состоянии работать, Чимин и сам до поступления в школу целыми днями без дела мотался по двору летом, весной и осенью, зимой обследуя соседние подъезды. А потом появились младшие, и о раздолбайстве пришлось забыть: теперь он отвечал не только за себя, но и за братиков и сестричек, которые одни уж точно никак справиться не могли без его помощи. Однако для Чимина это никогда не было чем-то обременительным, он был только рад помочь. Потом были ещё дети из детского сада, из начальной школы, Мина часто приглашали репетитором, ведь родители видели, как немного нелюдимый и странный, но улыбчивый и безумно добрый паренёк старается, как к нему тянутся дети. Кроме ровесников, пожалуй, но Пак об этом не очень-то и страдал, намного больше его увлекала возня с малышами, чем контакты со сверстниками. Да и за свои услуги Чимин брал плату чисто символическую, прекрасно понимая, что большую сумму большинство семей в их округе просто не смогут потянуть.
Годы шли, окончание школы близилось, и выбор будущей профессии всё больше и больше нависал над учениками, и так, в седьмом классе, Чимин окончательно утвердился в мысли стать учителем. Он упорно шёл к свой цели, подрабатывал везде, где только мог, чтобы скопить на обучение, консультировался со своими учителями, и когда пришло время сдавать вступительные экзамены, получил высший балл. И радости Чима тогда не было предела: наконец-то он сможет получить любимую работу, выучиться как следует и ввести в свет много-много талантливых детишек, для которых, он верил, станет первым и любимым учителем. Радость Мина была настолько великой, что после экзаменов он ещё долго находился в эйфории. В тот день в маленькой квартире с выцветшими обоями и старой мебелью не смолкали голоса, весёлый смех и поздравления в сторону смущённого таким вниманием Чимина. Некоторые благодарные соседи, чьим детям паренёк сильно помог, даже вручали ему деньги, совсем не большие суммы, но Пак краснел отчаянно и отнекивался до последнего, пока ему буквально насильно не всовывали уже помятые купюры в дрожащие пальцы, приговаривая при этом с улыбкой, что в университете ещё понадобятся. В тот вечер Чимин, определённо, был самым счастливым человеком на всей планете.
И ощущал себя таковым ровно до того момента, как ему на следующий день позвонили и даже не пытаясь скрыть фальши в делано извиняющемся тоне сообщили, что мест на так желаемом Паком факультете учителей начальной школы нет. Зато вот осталось одно на учителя корейского языка и литературы, и там его уже ждут с документами с распростёртыми объятьями.
Это, конечно, было не самым худшим в жизни парня, он понимал, что всё же станет учителем, как и хотел, но ощущение того, что детская мечта рушится на глазах, не отпускала ни на следующий день, когда Чимин поехал подавать документы на другой факультет, ни через неделю, ни через месяц. Наверное, можно было перевестись куда-то ещё, найти более подходящий вариант, только вот именно об этом университете, самом лучшем в их городе, мечтал Пак, и хоть за учёбу там брали совсем не маленькие деньги, да и на желанный профиль поступить не удалось, от ещё одной своей мечты он отказываться не собирался. Шагая по пустынному широкому коридору, где только иногда встречались студенты, которые так же, как и Мин, решили разделаться с документацией пораньше, чтобы потом не трепать себе нервы, парень твёрдо решил, что от цели своей не отступится, обязательно станет учителем, лучшим для своих учеников. Пусть и немного другим и не так, как рассчитывал сначала, но станет им непременно, привыкнет со временем к новой профессии, и, наверно, даже полюбит её.
Так и случилось. Со временем Чимин проникся своим профилем и теперь буквально бредил будущей стезёй. Теперь, имея возможность читать для учёбы любые книги, а не только зачитанные до дыр в скудной домашней библиотеке, Пак дни напролёт просиживал в университетской, готовясь к занятиям, был чуть ли не самым лучшим на потоке, уступая только сыну богатых родителей, который, в общем-то, был тоже не глуп, однако оценки, которые не мог заработать собственными знаниями, покупал. Такого Чимин себе позволить не мог и не только из-за бедности, но ещё и из-за того, что считал, что всего нужно добиваться своими силами. Всю свою пятилетнюю студенческую жизнь он мог описать всего несколькими словами: учёба, подработка, часы за книгами в библиотеке и полная социальная неловкость. Впрочем, и после окончания пяти лет Чимин таким и остался. Он решил, что всё же продолжит учиться на магистратуре, хоть и поначалу сильно сомневался в этом, но преподаватели и ректор, в любом случае, убеждать умели, и вот теперь он практикант на кафедре литературы, и теперь подработки в ночную смену отступили пред постоянной дневной работой - лектор на кафедре как раз "удачно" вышел на больничный - и учёбой, да цвет волос с тёмно-каштанового поменялся на ядерно-рыжий. Хотя, на самом деле, должен был получиться «пшеничный блонд», но Чим, видимо, по неопытности что-то перепутал и смешал не так. Однако Паку новый цвет нравился, он придавал ему уверенности, особенно в те дни, когда надо было вести пары у старших курсов, которых хлебом не корми, дай подловить практиканта на оговорке или напакостить, мелко и не существенно, по сути, но очень-очень обидно.
Но, несмотря ни на что, ему нравилось, а особенно нравился один из самых успевающих студентов-первокурсников на потоке, Чон Чонгук. Чимин невольно чувствовал симпатию к парню, видя в нём что-то вроде родственной души, и искренне радовался, что тот учился на факультете, для которого пары корейского и литературы были обязательными и велись чуть ли не по два раза в день. Паку нравилось наблюдать за студентом во время занятий, Гук чем-то напоминал Мину себя самого, такой же нескладный, замкнутый и молчаливый, хотя в душе целая вселенная, которую люди не хотят разглядеть за толстой стеной отчуждения. Когда на парах становилось совсем не по себе, Чимин не редко становился у парты младшего, рядом с ним словно успокаиваясь и набираясь сил. Он очень хотел стать Чонгуку пусть не другом, но хотя бы кем-то близким, поэтому, конечно же, знал про его проблемы с Ким Тэхёном, студентом третьего курса, и, в общем-то, старался не лезть в это, понимая, что Чон просто-напросто помощи не примет и ощетинится ещё больше. Однако Пак всегда наблюдал за ним издалека, следя за тем, чтобы бредовые выходки Кима не переходили черту и старался грузить того на своих занятиях по полной программе, не только для того, чтобы вытянуть его оценки, но и за тем, чтобы на придирки к Чонгуку у него просто не хватало времени. И, в общем и целом, его хитрый план работал с относительным успехом, Тэхён действительно начал реже задирать младшего, и ситуация, вроде бы, урегулировалась, однако сегодня тот превзошёл сам себя.
Чимин понял, что это последняя капля не только для Чонгука, но и для него самого, потому что больше стоять в стороне он просто был не в силах.
Именно поэтому сейчас он нёсся по коридору, сжимая от негодования кулаки и закусывая в волнении губы, не обращая внимания на натыкающихся на него нерасторопных студентов и даже профессоров. Ректора на рабочем месте не оказалось, а это значило, что сейчас Паку необходимо было пойти в студенческий совет, президентом которого был самый наглый, самый самонадеянный, самый самодовольный, самый непослушный ученик, которого только Чимин повстречал в этом институте за всё время. Идти к нему не хотелось совсем, Мин всё ещё помнил, как на паре во вторник тот как бы случайно подставил ему подножку, когда парень разносил проверенные работы студентов. Тогда Пак только чудом удержал равновесие, неловко замахав в воздухе руками, зато разбросал листки по всему полу и получил порцию такого оглушительного смеха, которого никогда уже не будет в состоянии забыть. И ещё раскосые миндалевидные глаза, смотрящие издевательски из-под недавно выбеленной чёлки, и от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю на месте. Так неловко Чимин не чувствовал себя с того самого момента, как на первом курсе проспал зачёт из-за того, что работал ночью лишнюю смену за заболевшего рабочего и элементарно был не в состоянии подняться в назначенное время.
Отголоски этой неловкости вернулись к нему и сейчас, когда Чимин остановился перед закрытой дверью, табличка на которой лаконично гласила «Студенческий совет». Ладони от волнения вспотели, но, полностью осознавая важность своих намерений, и понимая, что он теперь всё-таки практикант, не профессор, конечно, но всё же, а не забитая серая мышка-школьник, Пак решительно нахмурился, внутренне приказывая себе успокоиться, и, постучавшись, вошёл в просторную светлую комнату с широким окном напротив двери.
- Не помешаю? Я по поводу сегодняшнего происшествия с...
- О! - Чимин всё-таки вздрогнул от этого низкого голоса, который в звенящей тишине казался оглушительно громким, - Чиминни, чем обязан?
И снова эти наглые глаза, которые будто бы смотрят прямо в душу, полностью подавляют волю Чима, будто зачаровывают, не давая даже возмутиться насчёт вопиющего неуважения к своей персоне
И за какие грехи Чимина судьба свела с Мином, чёртовым, Юнги?