Глава 1
Нью-Йорк,
1 сентября, 2017 год
***
Директор вещал.
Двор колледжа, залитый солнечным светом, тонул в звуках его сильного голоса, и, казалось, даже птицы притихли, чтобы не мешать мудрым истинам, изощренно терзать неподготовленные юные умы.
Три группы учеников внимали. Кто-то с восторгом и благоговением, кто-то с недоумением и ужасом, а кто-то с откровенной скукой и безразличием.
Эдмунд слушал мужчину вполуха. Уже на пятнадцатой минуте директорской речи он потерял нить его повествования, и сколько бы ни силился поймать за хвост словесную змею, у него ничего не получалось. Впрочем, особо и не хотелось. Ведь все внимание парня было направленно на поиски друга.
Те летние каникулы, что они провели вместе с Артуром, пролетели как один миг, стремительно и незаметно.
А потом было расставание. Тяжелое и болезненное, по крайней мере, для Эдмунда.
Какое-то время мальчишка еще жил надеждами. Артур, как и обещал, писал ему раз в неделю, и рассказы друга были длинными и очень интересными. Он описывал колледж, новых знакомых, учителей, и ситуации, в которые попадал.
Порой эти повествования были веселыми, порой пропитанными грустью и как будто звериной тоской.
Но они были. Были!
А через три месяца иссякли. Стали краткими и очень лаконичными, словно написанными через силу. А еще через пару недель иссякли и эти крохи. И Артур просто перестал ему писать.
А Эдмунд все ждал. Уперто, настырно... он ждал, просиживая над телефоном целыми днями, но ему не приходило ни строчки, ни единой жалкой буквы.
Поначалу Эдмунд еще пытался связаться с Артуром. Писал ему сам, надеясь подбить друга на беседу. Но ответы парня приходили через раз, да и то были такими, что у мальчишки пропадало всякое желание писать ему вновь. И в итоге Эдмунд сдался, заполнив образовавшуюся в его сердце пустоту злостью и обидой.
Тогда к нему и начали приходить сны.
Странные, затуманенные, ненормальные и совершенно неестественные. Сны, в которых Артур был рядом. Сны, в которых друг убаюкивал его на волнах в джакузи, и жарко целовал. Сны, в которых они с ним были единым целым. И каждый раз, пробуждаясь после этих сновидений, Эдмунд обнаруживал на своих простынях и одеяле мокрые следы, а в трусах болезненно пульсирующий от неудовлетворенности орган.
Тогда Эдмунду приходилось идти в душ и долго снимать напряжение, рисуя себе не очень-то и возбуждающие картинки обнаженных девушек из порножурналов. Отчего подобные процедуры стали для парня самым настоящим мучением.
И так продолжалось до тех пор, пока, однажды, после слишком уж яркого и живого сна, Эдмунд не представил себя рядом с Артуром. И вот тогда с ним случилось что-то невероятное и до дрожи пугающее.
Он как обычно стоял под горячими струями воды и без энтузиазма дергал свой член, перебирая в памяти сцены из недавно просмотренной порнушки. И, вдруг, в его мыслях всплыл образ друга.
Что стало тому причиной, Эдмунд не знал, но шум воды и шелест листьев, потревоженных порывом сильного ветра за приоткрытым окном, навеял ему воспоминания об Артуре. И парню, вдруг, стало очень жарко. Так жарко, что он чуть не задохнулся, и принялся жадно хватать губами влажный от пара воздух, в котором почему-то появился запах шампанского. Тело бурно отозвалось на, казалось бы, ставшие привычными действия. Тело жаждало ласки, и Эдмунд, забыв обо всем, самозабвенно удовлетворял это желание. Но этого оказалось мало. И тогда, прокручивая в памяти отголоски почти растаявшего сна, парень запустил вторую руку назад и, скользнув пальцем между ягодиц, надавил им на анус.
Волна обжигающей дрожи словно разряд тока прошлась по коже Эдмунда. Перед глазами на миг помутнело, и парень повторил свое действие. А потом сделал так еще несколько раз, пока палец не протолкнулся внутрь. И тогда Эдмунд кончил. Так бурно, так неистово, что у него закружилась голова, и из легких вылетел весь воздух. С губ парня сорвался хриплый протяжный стон. Но вместе с ослепительным удовлетворением к нему пришло острое разочарование от того, что внутри были не пальцы Артура.
Осознание произошедшего так напугало Эдмунда, что он проплакал почти все утро. А после этого сильно заболел.
В тот момент его обида на Артура стала еще сильнее.
Эдмунд предположил, что все эти странности происходят с ним лишь из-за сильной тоски по другу. Он старательно гнал от себя мысли, что мог родиться с изъяном. И еще долгое время перекладывал всю вину на подлого предателя, который уже несколько месяцев не давал о себе знать.
Но долго обижаться на Артура у него никогда не получалось, и вскоре злость прошла. А на смену ей явилась тоска, терпеть которую становилось невыносимо.
Поэтому, когда отец вызвал Эдмунда на серьезную беседу и предложил ему поступить в Колледж св. Исаака, где учился Артур, парень не раздумывал ни мгновения.
И вот Эдмунд был здесь. На приветственной линейке, в толпе других первокурсников, всех как один затянутых в черную форму. И это в такую-то жару, да и еще на самом солнцепеке! И высматривал Артура, который нашелся на удивление быстро.
Парень стоял в одном из первых рядов шеренги третьего курса и внимательно смотрел на сцену. Вот только по его лицу Эдмунд сразу понял, что друг ничего не слышит, да и вряд ли видит разливающегося адским соловьем директора.
Артур выглядел плохо. Бледный, осунувшийся, но, невзирая на это, еще более красивый, более мужественный, чем в их последнюю встречу. Еще более привлекательный.
От группы третьекурсников отделилась одна фигура и незаметной тенью перетекла к группе второго курса. И теперь рассматривать Артура было еще проще.
«И все-таки, как же он изменился!» - подумал Эдмунд восторженно.
От затопившей душу нежности к другу Эдмунд окончательно забыл о своей обиде на него.
«Скорее всего, у Артура просто не было времени отвечать на сообщения или писать самому», - думал Эдмунд, вспоминая слова отца о том, что в этом колледже очень сложная учебная программа и строгие правила. – «К тому же телефоны отнимают еще на проходной, и возвращают только на выходных. Артур, наверняка, отмалчивался не потому, что не хотел писать, а потому, что не мог. Ну, ничего. Теперь все изменится. Теперь все будет по-другому. Теперь мы снова будем вместе».
***
Директор вещал.
Трепался и трепался, заставляя учеников медленно томиться в собственном соку, как томятся колбаски на гриле, припекаемые с одной стороны жаром от углей, а с другой обдуваемые обманчиво прохладным ветерком.
Впрочем, Джек слушал. Не все, конечно, ведь подобное словоблудие любому, даже самому крепкому разуму, могло грозить несварением мозга, но все же слушал. Так, отдельные фразы, важные для выживания в стремном обиталище того самого Исаака, именем которого и был назван колледж, но кто был далеко не так свят, как могло показаться, если смотреть на него с нужного ракурса.
Директор стоял на трибуне, столь же недосягаемый для простых смертных, и столь же вдохновленный собственной речью, как некогда был вдохновлен Марк Туллий Цицерон, великий оратор и политический деятель прошлого, орудующий своими речами не хуже, чем полководец тех времен Помпей орудовал своим мечом.
Однако местная публика в числе линейки из учителей и трех жалких групп учеников не могла по достоинству оценить ораторское искусство директора, и внимала его запутанным речам с видом стада ополоумевших от жары моржей. Особенно Джека смешили первокурсники, которые переминались с ноги на ногу, безуспешно пытаясь ослабить узлы на галстуках и впустить под ворот мокрых от пота рубашек свежий ветерок.
Джек и сам взмок как загнанный жеребец. И потому периодический отвлекался от речи директора, с омерзением прислушиваясь к тому, как пот стекает по его позвоночнику вниз и скапливается в прилипшей к пояснице ткани.
Сзади послышалась какая-то возня и возмущенное шипение однокурсников. Кто-то ойкнул, потирая ушибленный бок. Кто-то начал ругаться, но тут же замолк. И строй пошатнулся. Где-то с другой стороны из края общей кучи выпал нерадивый второкурсник, который не успел дать отпор своим товарищам и, как следствие, не устоял на ногах.
Директор, ни на миг не замолкая, окинул воцарившееся безобразие лучистым взглядом возлюбившего ближних своих святого, и снова уставился на всех и сразу.
Джек хмыкнул и тут же скис.
- Монаган... - послышался за его спиной приглушенный до громкого шепота голос.
- Чего тебе, Дойл? - с нотками смертельной скуки поинтересовался Джек.
Директор мазнул по ним взглядом и устремил его в другую сторону.
- Сам знаешь...
Джек вскинул бровь, но так и не обернулся.
Зачем? Дойл и так возвышался над ним как фонарный столб над букашкой и, склонившись к его уху, чуть ли не лобызал несчастный орган в припадке идиотизма.
- Что, прямо здесь, что ли? – насмешливо фыркнул Джек. - То-то я думаю, что это там за похотливый гиппопотам вломился в ряды второкурсников? А это, оказывается, ты.
***
Директор вещал.
Солнце, решившее исправить свою летнюю халатность, когда дожди не прекращались на протяжении нескольких недель, прожигало макушки студентов, намереваясь сварить их мозги в собственном соку.
Но Эдриану это не грозило.
Единственный, кто жарил его мозг последние несколько месяцев, стоял чуть в стороне и, с видом скучающего праведника, слушал директора.
Эдриан тоже, наверное, слушал бы, но вопрос, так и оставшийся без ответа, не давал третьекурснику покоя. А ждать дольше просто не было сил. И так два месяца каникул провел как на иголках.
Воспользовавшись тем, что директор как глухарь, пока поет, ничего не слышит, третьекурсник ловко выскользнул из своего ряда и, нагло отпихнув кого-то из второкурсников, протиснулся к мелкому мозготрахеру. Но, стоило ему «поздороваться» с Джеком, и на его голову незамедлительно посыпались любвеобильные «комплименты».
- Зато ты у нас курица праведная, - скорее по привычке, чем со злости, отозвался Эдриан, и тут же продолжил свою мысль, пока мелкий словоблуд не принялся копировать директора: - Ты подумал над моим предложением?
Малявка раздраженно передернул плечами и что-то мурлыкнул, делая вид, что не понял вопроса. Вот только Эдриан знал, что все Джек понял, просто опять страдает херней, и пытается отвертеться.
- Монаган, не беси меня. Ты подумал?
- Подумал... - после двух десятков угроз и трех десятков ругательств-вздохов, прозвучавших у него над ухом, протянул Джек и раздраженно повел плечами.
На улице и без того было жарко, как в аду, так еще и этот долдон тереться удумал, словно уже стойку сделал на приспущенные с его задницы штаны. И Джека это порядком раздражало.
- И?.. - нетерпеливо спросил третьекурсник после продолжительной паузы, заполненной усиленным динамиками словесным поносом директора.
- Я отказываюсь, - ответил Джек и стряхнул с себя тяжелую лапищу Дойла, сжимающую его плечо. – Так что отвали.
Ответ обескуражил Эдриана, ведь он был уверен, что Монаган ответит согласием. В конце концов, малявка, да еще и такая мерзопакостная, ничего не теряет. Даже, наоборот, приобретает. Так какого черта он выкобенивается?!
- Ты охренел, Монаган? - прошипел Эдриан, вновь сжимая пальцами плечи второкурсника. - Ты мне три месяца мозг трахал, чтобы сказать нет? Какого хрена, вообще?! Быстро измени свое решение! Немедленно. Или обоснуй так, чтобы я поверил.
- Слушай, ну зачем тебе потасканный товар? - спросил Джек скучающим тоном, словно не замечая злости набычившегося третьекурсника. - Смотри вон, сколько тряпочек пришло. Чистенькие, только с фабрики. Простилай – не хочу. Да хоть по тряпочке в неделю. Ты парень видный, хоть и туповатый. Хочешь, могу подсуетить особо свеженькую подстилку? Только раскошелиться придется, не обессудь. За бесплатно не работаю.
- Нет. Я уже свой выбор сделал, - твердо заявил Эдриан, игнорируя предложение Джека. - И я знаю, что ты не потасканный. Даже не пытайся переубедить меня.
Второкурсник устало вздохнул и покачал головой с таким выражением на лице, словно объяснял умственно отсталому, почему небо синее, а трава зеленая. Эдриан слишком хорошо знал, что последует за этим выражением лица, и потому быстро пресек витиеватые попытки парня отпетлять от неугодного разговора.
- Монаган, мы уже с тобой говорили на эту тему. И ты сказал, что взвесишь все «за» и «против», и дашь мне ответ. Даже идиоту, вроде тебя, должно быть понятно, что плюсов больше, чем минусов. Так что давай уже, соглашайся, и дело с концом.
Джек закатил глаза.
Солнце нещадно припекало макушку, а надоедливая муха за спиной никак не хотела улетать.
- Плюсов-то больше, да. Но весь колледж будет считать меня педиком. А это как-то... не очень.
Он развел руками, нечаянно задев стоящего справа однокурсника, и гаденько улыбнулся.
Тот хмуро, с видом разморенной солнцепеком стрекозы повернул к Джеку голову, явно имея к нему какие-то претензии, но, встретившись взглядом с Дойлом, сразу отвернулся.
- Хотя, ты можешь быть очень полезным, - задумчиво пожевав губу, вынес свой вердикт Джек. – Но, опять-таки, слава легкодоступной подстилки меня не прельщает. Тем более что, наигравшись, ты вышвырнешь меня своим дружкам. Нет, Дойл. Это невыгодное предложение. Однозначно, нет.
- Я своими вещами не делюсь, - с угрозой в голосе процедил Эдриан. - Ни пользованными, ни новыми. И что это, вообще, за страхи? Тебя и так считают тем еще дерьмецом. Да тебя половина колледжа ненавидит.
Эдриан сделал глубокий вдох, понимая, что в запале эмоций начал перегибать палку, и перешел на оскорбления, чего делать совершенно не стоило. И потому он постарался успокоиться.
- Монаган, если ты согласишься, я обещаю, что слухов не будет. Никто и слова не вякнет. А если вякнет, это будет его последнее слово.
- Нет, - повторил Джек, и лицо его из насмешливого стало суровым и даже немного злым. - Хорошую игрушку еще заслужить надо, а ты меня не заслуживаешь, как бы ни пыжился.
Парень резко повернулся и посмотрел Дойлу прямо в глаза.
«Красивый, дрянь!» - подумал Джек, на миг затаив дыхание. – «Аж коленки подгибаются. Но на этом его достоинства и заканчиваются».
Открытый взгляд второкурсника отозвался в груди Эдриана жгучим раздражением.
«Гребаный торгаш», - мысленно возмутился он. – «Всю душу вытрясет, пока добьешься от него чего-то».
Вот и сейчас, Джек смотрел в глаза Эдриана с укором и обидой, словно подначивая, и парень нахмурился.
- Не заслуживаю? – спросил он. - Ты что, таким способом пытаешься деньги из меня вытрясти? Монаган, я тебе платить не буду. Ты не шлюха. Я предлагаю сделку, и...
Мальчишка обреченно закатил глаза и покачал головой. После чего смерил старшекурсника презрительным взглядом и вновь отвернулся к сцене.
А Эдриану только и оставалось, что сделать глубокий вдох и, задержав дыхание, считать до десяти.
- Чего ты хочешь, Джек? - после непродолжительного молчания все же спросил он, склоняясь к самому уху парня и теперь ласково поглаживая его по плечу. - Как мне тебя заслужить?
- Мне откуда знать? Тебе подстилка нужна, ты и думай.
Обида каталась на языке Джека как леденец. Звучала в интонациях, неблаговидной гримасой проступала на лице. Он снова передернул плечами, стряхивая оглаживающие их ладони третьекурсника, впрочем, теперь уже без особого энтузиазма, и, в целом, безуспешно.
Игра в кошки-мышки, прервавшаяся два месяца назад, вновь вступила в силу. Но до окончательной капитуляции одной из сторон было еще очень далеко.
- Слушай, Монаган, ну почему ты такой засранец, а? - устало выдохнул Эдриан и уткнулся лбом в затылок парня.
Перспектива завести себе «подстилку» не прельщала парня. Но когда вопрос стал ребром, его выбор пал именно на Джека.
Красивый, умный, милый. Гад, правда, да и та еще заноза в заднице, к тому же скрещенная с чиряком. Но Джек был невероятно привлекательным и обаятельным, и действительно нравился Эдриану. Нравился, несмотря на то, что вот уже чертову тучу времени полоскал ему мозг, не стесняясь сношать его во всех позах камасутры.
- Соглашайся, - вновь завел свою песню парень. - Давай хотя бы попробуем.
- Что попробуем? - поинтересовался застывший как изваяние Джек.
Скрип зубов Дойла был слышен даже сквозь усиленный колонками голос директора. А руки парня, сжимающие плечи Джека, напряглись так сильно, что теперь причиняли боль.
- Слушай, Дойл, а, может, ты просто трахаться хочешь, и потому звереешь? - поинтересовался парень. - Пойди вон со своим дружком в парк, девок пощупай, или пусть они тебя ущипнут. Там хоть есть за что?
Он завел руку за спину и схватил старшекурсника за пах, благо, там все было на месте.
- Хм... – задумчиво хмыкнул Джек, теперь более внимательно «приценяясь к товару». – Не бог весть что, конечно, но могу попробовать толкнуть с аукциона. И мне прибыль, и тебе развлечение.
Пальцы Монагана впились в пах Эдриана так неожиданно, что парень даже не успел оттолкнуть его руку. А Джек, кажется, совсем не смущался того, что делает. Он сжал свои пальцы раз, другой, и Эдриан выругался, почувствовав, как под ладонью мелкого ублюдка начинается восстание декабристов.
Это выбесило Эдриана посильнее отказа. Это выморозило его похлеще отпущенной шуточки. И парень ударом оттолкнул от себя руку второкурсника.
Разговаривать сейчас с малявкой было бессмысленно, и поэтому Эдриан решил оставить эту беседу на потом.
- Мы еще поговорим, Монаган. Наедине. Когда некому будет спасти твою жалкую шкурку, - пообещал старшекурсник и быстро ретировался, сжимая и разжимая кулаки от злости, и выискивая взглядом место, где стоял.
Но в итоге просто протиснулся между однокурсниками и уставился на сцену, полностью поглощенный мыслями о том, как же склонить строптивого засранца к этой обоюдно выгодной, но сомнительной сделке.
Джек покачал головой, хотя, впрочем, был вполне доволен результатом.
«Ну кто так соблазняет, балда?» - подумалось ему, когда взгляд случайно, ну или почти случайно, упал на покрасневшего от гнева старшекурсника, затесавшегося в ряды товарищей так ловко, словно он никогда их и не покидал.
И все же угроза Дойла была принята Джеком во внимание. Варианты развития событий были просчитаны до мельчайших подробностей. И парень решил не паниковать раньше времени.
Дойл туповат, но он не тупое быдло. С ним всегда можно договориться, даже при самом отстойном раскладе.
А потому можно было расслабиться.
В конце концов, Дойл был не самым паршивым вариантом для партнерства в идиотской игре. Хотя Джек не на помойке себя нашел, и потому не собирался продаваться парню за «спасибо».
***
Директор вещал.
Старый хрыч был настолько себялюбив, что, казалось, упивается даже звуком собственного голоса.
Иных причин так долго разглагольствовать о всякой ерунде, да еще и по такой жаре, Даррен не видел.
Из всего бурного потока словесной белеберды о заслугах колледжа и его учеников, парень выделил для себя лишь несколько важных моментов.
Во-первых, Садис Эйгерт уволился и перешел на другую работу.
«Скорбим о безвременно ушедшем воспитателе, да будут плодотворны его успехи на новом поприще вышибалы в ночном клубе», - заявил директор, и лица учителей вытянулись от изумления. А по рядам учеников второго и третьего курса прошла волна беспокойства.
Даррен же, который лежал в парке под деревом, прячась в тени разлапистой лиственницы, не разделял всеобщей паники, замешанной у кого на страхе, у кого на облегчении. Садиса он не боялся. Своих однокурсников тем более. А Гердер с Джоссом выпустились из колледжа в этом году.
Не сказать, что Даррен пасовал перед ними, но все же надрать задницу ни одному, ни другому у него так и не получилось. Хотя он очень старался.
Во-вторых, в колледж взяли троих новых учителей, одного из которых назначили временным опекуном первого курса и преподавателем украинского разговорного языка, и вот именно новый предмет заставил парня оторопело вытаращиться на трибуну, чтобы убедиться, что он не ослышался.
Новому учителю, который был то ли племянником, то ли еще каким-то родственником директора, жиденько похлопали только его коллеги. Но молодого мужчину, похоже, мало волновало «всеобщее» признание. Он так же, как и все, изнывал от жары и прожигал Айзека Айзена ненавидящим взглядом.
Сам директор с благостной, но больше пакостной улыбкой заявил, что будет лично преподавать географию, вызвав снисходительную улыбку на устах своего родственника из далекой Украины, и ужас в душах учеников.
Остальные два преподавателя интереса у Даррена не вызвали. Какой-то лысый старикан с цепким взглядом, и молодой парень на вид не старше двадцати пяти лет, смущенно улыбающийся всем присутствующим.
В-третьих, директор достал из-под трибуны пухлую книжицу толщиной в ладонь и, к ужасу учеников, особенно первого курса, заявил, что ее содержание нужно выучить к четвертому сентября.
«Это устав колледжа!» - Айзек Айзен скорчил самую серьезную рожу, на которую только был способен. – «В понедельник с самого утра я лично приму у каждого экзамен на знание устава. Тот, кто провалится, не будет допущен к занятиям. Тот, кто осмелится нарушать устав, будет сперва отстранен от занятий, а потом и отчислен из колледжа».
Взгляд директора безошибочно нашел Даррена под лиственницей. На что парень только пожал плечами и демонстративно отвернулся.
Пусть отчисляют, ему же лучше. Задрал этот концлагерь! В печенках уже сидит.
***
Директор вещал.
А Артур стоял в переднем ряду, прямо перед сценой и, вытянувшись по струнке как на военном параде, почти не дышал. В задницу словно вбили огромный кол, который болью прошивал внутренности от ануса до гортани, и даже биение сердца, громыхающего в груди от нестерпимой жары, причиняло парню жуткую боль.
В этот раз отец не скупился на побои, с особым пристрастием «наставляя» сына перед новым учебным годом.
Артур до сих пор не знал, за что его вызвали в кабинет родителя. Возможно, господину Присту просто захотелось выпустить пар. Возможно, ему приснился плохой сон, или что-то померещилось в бреду горячки. А возможно, никакой причины и не было вовсе. Но стоило парню переступить порог и закрыть за собой дверь, как мужчина приблизился к Артуру и, ничего не объясняя, ударил.
Выверено, умело, чтобы не оставить слишком явных следов. Печень, солнечное сплетение, почки. Мужчина бил сына не издавая ни звука. Артур тоже молчал, даже не пытаясь закрыться от летящих в него кулаков. А когда его ноги подкосились, и он рухнул на пол, то не стал закрываться и от жестоких ударов носком и каблуком дорогой туфли.
Остановился мужчина, только когда Артур начал кашлять кровью, пачкая дорогой ковер, но уже мало думая об этом вредительстве.
- Я жду от тебя в этом году идеальных оценок, - сказал господин Прист, с отвращением глядя на пятна крови, которые алыми брызгами усеяли белоснежный ковер.
Артур пятен не видел. В глазах рябило от боли, и от нее же в голове стоял кровавый туман. Он с трудом приподнялся на локтях и сел, прислонившись спиной к кожаному дивану и хватая ртом колючий воздух, царапающий горло.
- Я прикажу принести тебе лед. Приложи к животу.
Артур послушно кивнул, и мужчина удовлетворенно улыбнулся.
На том и завершили воспитательный процесс.
За пару дней Артур оклемался и поехал в колледж, но стоять ему все еще было нестерпимо больно. И он искренне завидовал развалившемуся под деревом Спарксу, который плевать хотел и на правила, и на устав.
Три часа напутственной речи директора длились мучительно долго, но почти полностью прошли мимо сознания Артура. И все же прозвучавшая в числе прочих фамилия Лири звонкой пощечиной вырвала парня из сонного оцепенения, полного мрачных мыслей и пульсирующей внутренней боли.
Артур вздрогнул и бросил взгляд на мнущихся у трибуны первокурсников, которым по очереди вручали нашивки с гербом колледжа и представляли старшим товарищам и преподавателям.
Страх ядовитой иглой вонзился в сердце, когда Артур увидел среди мелкоты Эдмунда.
Светленький, с чистой молочной кожей и порозовевшими от загара щеками, он резко выделялся из толпы своих однокурсников миловидной внешностью и застенчивой улыбкой.
«Идеальная, мать его, подстилка!» - мысленно взвыл парень.
После торжественного вручения нашивок первогодок увели в здание колледжа, перепоручив такому же растерянному, как и сами детишки, опекуну.
Артур терпеливо ждал, когда директор позволит третьему курсу последовать за младшими товарищами. А потом нарочито медленно шел к колледжу, улыбаясь направо и налево, здороваясь с приятелями, перекидываясь с ними шутками и издевками. А когда вошел в просторный холл, сразу же выхватил взглядом жмущегося к стене Эдмунда и, стремительно приблизившись к нему, без объяснений впечатал в стену. Да так, что мальчишка пискнул болезненно и прижал руку к груди, испуганно глядя на друга.
- Ты что, мать твою, удумал, мелкий?! - зашипел Артур, нависая над Эдмундом и бегая лихорадочным взглядом по его лицу и складной фигуре, которая очень изменилась за прошедший год. - Ты что здесь забыл?!
***
Колледж святого Исаака оказался не настолько большим, как ожидал Эдмунд. Но и обычной старшей школой это заведение так же не являлось. Просторный и светлый холл не поражал своими размерами, но был достаточно большим, чтобы вместить в себя сразу три курса учеников.
Пристроившись у стены, мальчишка жадно вглядывался в лица старшекурсников, в надежде увидеть среди них Артура, но друга нигде не было. Оттого сильный тычок и шипящий злобный голос стали для Эдмунда полной неожиданностью. Но, стоило ему узнать голос «забияки», и в груди разлилось приятное, ласковое тепло.
- Артур! - радостно выдохнул мальчишка, во все глаза глядя на парня, и разве что не пожирая его взглядом. - Ты так изменился.
- Что?
Слова друга обескуражили Артура, на мгновение выбивая почву у него из-под ног.
«Изменился? Это тут при чем, к чертям собачьим?» - с бешенством подумал он, стараясь успокоить разбушевавшиеся эмоции.
Эдмунд смотрел на него едва ли не со щенячьим обожанием. Свет в серо-голубых глазах мальчишки ослеплял. Сияющая в них радость давила на сознание парня монолитной плитой. А шалая улыбка, словно все заветные мечты мелкого разом осуществились, сводила Артура с ума.
- Прист, твоя, что ли? - заржал кто-то за спиной парня, но Артур даже не шелохнулся.
Он не узнал голоса. Оглушенный грохотом крови в висках, он просто не разобрал, кто к нему обратился.
- Да, - хрипло ответил Артур, чуть ли не с ненавистью глядя на Эдмунда, улыбка которого, вдруг, начала тускнеть. - Так что присмотрись хорошенько, и лапы не распускай.
- О-о-окэй! - пропело сзади, стремительно удаляясь.
- Ну, привет, малявка, - выдавил из себя Артур, буквально пригвоздив мальчишку взглядом к выложенной мозаикой стене.
Пальцы парня осторожно смахнули челку с округлившихся большущих глаз Эдмунда, и сердце Артура на миг остановилось.
«Вот же пиздец так пиздец, даже слов не найти, чтобы объясниться. Да и нужны ли они, эти слова? Что они теперь изменят?» - думал он, внимательно рассматривая мальчишку.
Разговора, а вернее тех жалких фраз, которыми перебросились старшекурсники, Эдмунд не понял, а вот настроение Артура уловил. И оно ему совершенно не понравилось.
Страх прошелся по позвоночнику Эдмунда холодной дрожью, а друг все смотрел и смотрел на него, заставляя поджилки трястись от ужаса.
- П-привет, - выдохнул Эдмунд, неосознанно втягивая голову в плечи.
Улыбка сошла с губ парня, и ему отчаянно сильно захотелось исчезнуть, испариться, чтобы не мозолить разъяренному другу глаза.
- Позволь спросить еще раз: что ты тут забыл? - выдавил из себя Артур, чувствуя противный холод, ползущий по внутренностям колючей липкой лентой. - Ты хоть понимаешь, сколько проблем теперь будет из-за тебя? Хоть немного представляешь, куда ты попал?
«Проблем? Из-за меня?» - опешил Эдмунд, не представляя, что Артур имеет ввиду.
Он растерялся и удивленно захлопал глазами. Но замешательство, в которое его повергли слова друга, быстро сменилось ответной злостью.
«Вот значит как?!» - с раздражением подумал Эдмунд. – «Проблемы? Я даже поздороваться толком не успел, а меня уже обвиняют черт знает в чем?!»
Досада волной прокатилась по сознанию Эдмунда, а обида отразилась на его губах предательской дрожью.
- А по чьей милости я тут нахожусь? Не спрашивал у себя? - огрызнулся Эдмунд и отбил руку Артура в сторону.
Он не хотел терпеть беспочвенные обвинения и решил сразу пресечь их.
Понимание, почему друг перестал ему писать, засияло в сердце Эдмунда новыми касками. И от этого мальчишке стало больно.
«Загруженность учебой? Отсутствие телефона? Чушь собачья! Взрослому Артуру просто не нужны мелкие бесполезные друзья».
- Если ты хотел меня увидеть, не обязательно было переться за мной в колледж! - зарычал Артур, и в бессильной ярости впечатал кулак в стену, да так, что содрал кожу, оставляя на мозаике кровавый след. - Можно было просто написать мне, идиотина!
- Идиотина, за неимением собеседника в переписке, писать разучилась, - едко парировал Эдмунд и, смерив друга холодным взглядом, отлепился от стены. - Не переживай. Проблем не доставлю. Просто делай вид, что не знаешь меня. К тому же у тебя уже есть в этом опыт. За год натренировался.
И больше не говоря ни слова, Эдмунд направился к стайке первокурсников, которые облепили мужчину, назначенного их опекуном.
Артур бессильно скрипнул зубами и тут же поморщился от столкновения со своим приятелем, который, задумавшись о чем-то, нечаянно налетел на него.
- Что-то случилось? - спросил Эдриан, заметив нездоровую бледность на лице друга, и проследил за его взглядом. - Это кто?
- Заноза в заднице, - выдохнул Артур, не в силах успокоиться.
И, достав из кармана мобильный, набрал отца.
Нужно было забирать малявку из этого чертового колледжа, иначе неминуемо быть беде.
***
Для большинства взрослых начало учебного года - это праздник, который они ставят едва ли не на одну ступень с такими календарными мастодонтами, как Рождество и Пасха. И Витя прекрасно понимал, почему. Мало кто из взрослых упустил бы возможность спихнуть своих идиотов-спиногрызов на чужие шеи. Пусть корячатся другие, а мы, родители, наконец, отдохнем от этих засранцев, изо дня в день пьющих нашу драгоценную кровь.
Сам Витя не любил первое сентября еще со времен своей бытности школьником и студентом. А после почти трехчасовой речи Айзека, он всеми фибрами своей души возненавидел этот ебаный в глотку праздник.
На последних минутах долбогребучего вещания, которое, как казалось Вите, никогда не закончится, злости в молодом мужчине было столько, что ее энергии хватило бы на взрыв нескольких атомных бомб. И не последнюю роль в этом сыграл темный костюм, заказанный Айзеком специально для него, и ставший для Виктора настоящей пыточной дрянью.
Нет, Витя, конечно, помнил, что у его любовника есть склонность к садизму, но и подумать не мог, что она когда-нибудь проявится вне стен их спальни. А тут, на тебе! Проявилась. Что б его ревматизм разбил, этого старого мудака!
Впрочем, сбегать с церемонии Виктор не собирался. И хоть подобная мысль посещала его с частотой примерно раз в пять минут, внутреннее благородство и верность своему слову держали мужчину приклеенным к сцене, которая все больше напоминала пыточную жаровню.
А Айзек, сволочь эдакая, все вещал и вещал. Причем такую поебень, что Вите, порой, становилось безумно стыдно за то, что его угораздило связаться с этим словесным онанистом. Он даже пару раз покраснел от мутных и туманных метафор, использованных любовником в этом нескончаемом потоке бессмыслицы.
А малолетки слушали, раззявив рты.
Ну еще бы! Они-то не умеют читать между строк, и тем более Айзека.
Под зверским солнцепеком нескольким первогодкам стало плохо, и их отправили в лазарет. И когда детишек уводили в здание колледжа под белы рученьки, Витю, вдруг, посетила совершенно безумная мысль о том, что солнце тоже задолжало господину Айзену, и теперь попросту отрабатывает свой долг, прикинувшись на время пекарем-маньяком.
Но любой пытке рано или поздно приходит конец. И, когда Виктору показалось, что он вот-вот сдохнет, Айзек, наконец-то, заткнулся.
Но обрадовался новый преподаватель нахер-никому-не-нужного-в-Штатах-разговорного-украинского-языка слишком рано.
Виктор собирался сбежать с солнцепека сразу после того, как Айзек представит детишкам их новых учителей, в число которых входил и он. И уже даже приготовился покинуть сцену. Но тут к его должности неожиданно приписали еще одну обязанность с грозным и нихерашечки непонятным Виктору названием «опекун».
От неожиданности, и яростно сверкнувшего в груди возмущения, Витя чуть не задохнулся. Ему стоило немалого труда, чтобы удержать свою отвисшую к чертям челюсть, и не уронить ее на пол. А следом всеми силами сдерживать семиэтажный разговорно-украинский мат, которым ему нестерпимо хотелось обложить любовника.
Впрочем, старый говнюк, кажется, почувствовал опасность, и отошел на другой конец сцены, аплодируя сам себе.
Вите ничего не оставалось, как подойти к первому курсу и, мрачно окинув малявок злым взглядом, увести их в здание колледжа.
Что делать дальше, мужчина не имел ни малейшего понятия. А детишки обступили его толпой, и теперь таращились на него своими огромными глазюками, полными надежд и чаяний, и разве что рты свои не пооткрывали, требуя еды.
Птенцы желторотые.
- Нет у меня червей, - раздраженно прорычал Виктор на русском и, на мгновение закрыв глаза, провел по лицу ладонью.
«Вот и какого хера дальше делать?» - подумал он. - «Ну, Айзек... ну, старый хер... ты еще за это ответишь! Мог бы хоть инструкцию написать, сволочь!»
- Господин Воронцов. - Один из третьекурсников незаметно подошел к Виктору и встал справа от него. - Я провожу новичков в комнаты, а вас просят зайти к директору.
Витя облегченно выдохнул и с чувством хлопнул мальчишку по плечу.
- Дерзай! - ляпнул он первое, что пришло в голову.
И, не теряя ни мгновения, ретировался, намереваясь как можно скорее высказать старому маразматику все, что он о нем думает.