Младшая Блэк. | Римус Люпин.

Музыкальное сопровождение к главе:

- Mitski - My Love Mine All Mine
- Arctic Monkeys - I Wanna Be Yours
- Lana Del Rey - A&W
- The Neighbourhood - Daddy Issues
- Chase Atlantic - OHMAMI
_______________________________________________

Декабрь выдался на редкость морозным. Воздух в поместье Ноттов стал густым и колючим, будто сама зима просочилась сквозь стены и застыла в позолоченных рамах портретов. Эшли, чья талия начала наконец-то мягко округляться, проводила дни в странной, полусонной апатии, которую навевали как гормоны, так и усиленные дозы успокоительного зелья. Она стала напоминать дорогую, хрупкую вазу, которую переставили на самую верхнюю полку - до неё нельзя дотронуться, но и разбить жалко.

Каждое утро начиналось с одного и того же ритуала: лекарка с каменным лицом измеряла её пульс, заставляла выпить мерзкую жижу, а потом Люсьен, уже одетый с иголочки, являлся для утреннего «брифинга».

- Как наш наследник? - спрашивал он, целуя её в лоб. Его губы всегда были холодными.

- В порядке, - бормотала Эшли, глядя куда-то мимо его плеча. Она научилась отвечать односложно, не выражая ни радости, ни раздражения.

- Прекрасно. Мать рекомендует добавить в твой рацион больше гранатов. Для крови. -

Он говорил о ней и ребёнке так, будто они были проектом, который нужно довести до совершенства. Эшли чувствовала себя инкубатором, причём самым технологичным и дорогим.

Сириус, с которым она изредка виделась на промозглых, продуваемых всеми ветрами пустырях, с каждым разом выглядел всё более измотанным. Война собирала свою жатву, и это было написано на его лице - в новых морщинках у глаз, в более резких движениях.

- Он уже пинается? - спросил он как-то раз, сгребáя охапку мусора с развалившегося ящика, чтобы она могла присесть.

- Рано ещё, - ответила Эшли, кутаясь в его старую, пропахшую дымом и волшебством куртку. - Но тошнит уже меньше. Теперь просто постоянно хочется спать. -

- Повезло тебе, - Сириус хрипло рассмеялся. - А я вчера чуть не подрался с каким-то гоблином в банке. Дурак настаивал, что я не я, и требовал спеть гимн Британии. Чуть не спел, только матом. -

Эшли удалось улыбнуться. Эти встречи были её спасательным кругом, но и источником постоянной тревоги. Она видела, как он сходит с ума от беспомощности, и не могла ничего сделать.

За неделю до Рождества в поместье началась предпраздничная суета, такая же бездушная и отлаженная, как работа швейцарских часов. Домовики сновали туда-сюда с гирляндами из ягод омелы и серебряными шарами, а воздух плотно пахло хвоей и воском. Само поместье, обычно напоминавшее мрачный музей, вдруг превратилось в мрачный музей, украшенный к празднику.

В сочельник Люсьен пригласил её в свой кабинет - место, куда она до сих пор заходила с содроганием. Он сидел за своим массивным столом, а за окном медленно падал снег, застилая белым покрывалом мёртвый сад.

- Рождество - время чудес и подарков, - начал он, откладывая в сторону перо. Его голос был ровным, деловым. - И я приготовил для тебя кое-что, дорогая. -

Эшли молча ждала, стоя посреди комнаты. Она уже привыкла к его «подаркам». Последним таким подарком была поездка на виллу к его тётке, которая три часа рассказывала ей о правильном воспитании наследников и смотрела на неё так, будто Эшли была лабораторной крысой.

- Я долго размышлял над твоей просьбой насчёт Сириуса, - продолжил Люсьен, сложив пальцы домиком. - И, учитывая твоё примерное поведение… я даю своё разрешение. -

Воздух застрял у Эшли в лёгких. Она смотрела на него, не веря своим ушам.

- Что? - выдохнула она.

- Ты слышала меня, - он улыбнулся своей холодной, торжествующей улыбкой. - Сириус сможет видеть ребёнка. Под присмотром, разумеется. И при условии, что он будет вести себя… подобающе. Никаких подрывных речей о равенстве кровей. Никаких намёков на его образ жизни. Он - дядя, и будет вести себя как дядя, а не как вольнодумец с Диагон-элли. -

Это была не уступка. Это была сделка. Или, скорее, приговор с отсрочкой. Но для Эшли, изголодавшейся по хоть какому-то признаку нормальности для своего будущего ребёнка, это прозвучало как благая весть.

- Спасибо, - прошептала она, и в её голосе впервые за долгие недели прозвучала неподдельная, не сконструированная эмоция.

- Не стоит благодарности, - отмахнулся он. - Я просто делаю то, что лучше для нашего сына. Кстати, - он сделал паузу, наслаждаясь моментом, - я также решил, что Марисса… больше не будет тебя беспокоить. -

Эшли замерла.

- Что? -

- Её влияние на тебя нельзя назвать благотворным, - пояснил Люсьен, его лицо снова стало непроницаемым. - Слишком много цинизма. Слишком много… неподобающих шуток. Беременной женщине, будущей матери, не стоит находиться в таком обществе. Она дурно на тебя влияет. -

Это был удар ниже пояса. Марисса, со своим язвительным сарказмом и неожиданной помощью, была её единственным союзником в этих стенах. Единственным живым человеком в этом царстве мёртвых.

- Но… - попыталась она возразить.

- Решение окончательное, Эшли, - перебил он, и в его голосе зазвенела сталь. - Я уже поговорил с ней. Она понимает. -

Он «поговорил». Эшли представила, как это выглядело. Ледяной тон, не оставляющий пространства для возражений. Марисса, скорее всего, лишь пожала плечами и ушла, бросив на прощание какую-нибудь колкость. Но для Эшли это означало полную изоляцию.

- Я… я понимаю, - выдавила она, опуская голову, чтобы скрыть вспышку ярости, которая на секунду осветила её изнутри. Демон под грудью слабо шевельнулся, почуяв пищу, но зелье и её собственная воля тут же придушили его.

- Я рад, что мы друг друга поняли, - Люсьен поднялся и подошёл к ней. Он положил руку ей на живот, и его прикосновение, как всегда, было холодным и властным. - А теперь иди отдохни. Праздник - не время для волнений. -

Когда она вышла из кабинета, её трясло. Он сделал это так мастерски. Дал ей крошечный кусочек надежды и тут же отнял единственную поддержку. Он играл в неё, как на рояле, выжимая нужные ноты - надежду, страх, покорность.

Встретив в коридоре Мариссу, она попыталась было заговорить, но та лишь бросила на неё быстрый, ничего не выражающий взгляд.

- Поздравляю с продвижением по службе, инкубатор, - бросила она, не останавливаясь. - Теперь ты официально слишком хороша для моего общества. - И скрылась за поворотом, оставив за собой шлейф дорогих духов и горькой иронии.

Рождественский ужин прошёл в натянутой, неестественной тишине. Стол ломился от яств, но Эшли не чувствовала вкуса еды. Она сидела, улыбаясь ровно настолько, насколько это было необходимо, и чувствовала, как стены её золотой клетки смыкаются всё теснее. Люсьен был доволен - он сиял, как ёлочная игрушка, принимая поздравления от родителей и редких гостей. Он был хозяином положения, королём, милостиво разрешившим опальному дяде навестить будущего принца.

Вернувшись в свою комнату, Эшли подошла к окну. Снег всё ещё падал, заваливая следы на идеально расчищенных дорожках. Она положила руку на свой живот, на едва заметную выпуклость, которая отделяла её от полного небытия.

- Прости, малыш, - прошептала она в стекло, за которым кружилась метель. - Ты ещё даже не родился, а уже стал разменной монетой. Но я обещаю… я сделаю всё, чтобы у тебя было хоть что-то от настоящей жизни. Что бы мне это ни стоило. -

Она не знала, что это «всё» будет означать. Но она знала, что её покорность - это оружие. И она научится использовать его так, чтобы однажды обратить против своего тюремщика. Пусть он думает, что сломал её. На самом деле, он просто закалял сталь.

Идея пришла к ней внезапно, как вспышка света в кромешной тьме её дней. Она сидела у камина, перелистывая безразличным взглядом страницы книги по истории магии, которую Люсьен счёл «подходящим чтением для будущей матери», и её пальцы сами собой начали выбивать на коленке тихий, неуверенный ритм. Что-то простое, что-то вроде… колыбельной.

Но не той, что пела ей в детстве безумная тётка Дриселла - мрачной, пропитанной скрытыми угрозами и напоминаниями о «чистоте крови». Нет. Что-то своё. Что-то, что принадлежало бы только ей и ребёнку. Запрет на общение с Мариссой, на любые проявления живой, невыверенной эмоции, породил в ней странный, почти бунтарский импульс - создать что-то красивое и частное, что Люсьен не смог бы контролировать напрямую.

Французский пришёл сам собой. Язык её детства, язык тайных ругательств с Сириусом и тихих разговоров с самой собой. Язык, который был её крепостью. Люсьен знал его, конечно, но не на том уровне, чтобы уловить все нюансы, все спрятанные в словах оттенки.

Она начала тихо, почти беззвучно, подбирать слова, напевая их на тот простой мотив, что родился у неё в голове.

«Dors, mon petit loup, sous la lune d'argent...»

(Спи,мой волчонок, под луной серебряной...)

Волчонок. Да, пусть будет волчонок. В честь Сириуса. В честь его дерзкого, свободного духа, который она так отчаянно хотела передать своему ребёнку.

«Les étoiles brillent, comme des diamants...»

(Звёзды сверкают,словно алмазы...)

Она пела о звёздах, о луне, о тихом шепоте ночного ветра. Ничего личного. Ничего, что могло бы выдать её. Просто образы, простые и чистые, как те, что она иногда, украдкой, видела в иллюстрированных книжках в доме тёти Имоджин.

Именно за этим занятием и застал её Люсьен. Она не услышала, как дверь бесшумно открылась, поглощённая своим творчеством. Она сидела, повернувшись к огню, одной рукой слегка покачивая воображаемый комочек у своей груди, а другой - прижатой к животу, и тихо напевала.

«Ferme tes yeux, laisse le rêve t'emporter...»

(Закрой глазки,пусть мечта унесёт тебя...)

Она замолкла, лишь когда его тень упала на неё. Резко обернувшись, она увидела его, стоящего в нескольких шагах. На его лице застыло не привычное холодное любопытство, а нечто иное… одобрение.

Несколько томительных секунд он молчал, и Эшли почувствовала, как ледяная волна страха пробежала по её спине. Что, если он увидит в этом бунт? Что, если ему не понравится французский? Что, если…

- Ты развиваешься, дорогая, - наконец произнёс Люсьен, и его голос прозвучал почти тепло. Он сделал несколько шагов вперёд, его взгляд скользнул по её рукам, всё ещё сложенным в форме колыбели. - И думаешь о ребёнке. Это… похвально. -

Эшли не знала, что сказать. Она просто смотрела на него, чувствуя, как сердце бешено колотится где-то в горле.

- Французский… мудрый выбор, - продолжил он, и на его губах появилась та самая, самодовольная улыбка, что означала: «Я всё контролирую, и даже твоё маленькое творчество - часть моего плана». - Язык дипломатии и утончённости. Наш сын будет говорить на нём, разумеется. Продолжай. -

Он повернулся и ушёл, оставив её сидеть с невысказанной колыбельной на устах и смесью облегчения и горькой иронии внутри. Он похвалил её. Он одобрил её попытку создать что-то своё, не подозревая, что каждый слог этой песни был тихим протестом, крошечным актом неповиновения.

«Mon petit loup...» - её волчонок. Не «наследник Нотт». Не «продолжатель рода». Её волчонок.

Когда дверь закрылась, она снова начала петь, уже громче, вкладывая в слова всю ту нежность и ярость, которую не могла выразить иначе.

«Ne crains rien, je suis là, pour toujours te veiller...»

(Не бойся,я здесь, чтобы всегда хранить тебя...)

И в этих словах была не просто материнская обещание. В них была клятва. Клятва бороться. Клятва защищать. Клятва сделать так, чтобы её волчонок однажды узнал вкус свободы, даже если ей придётся для этого перегрызть горло всему этому проклятому миру.

Она пела, а за окном падал снег, укутывая поместье Ноттов в безмолвный, белый саван. Но внутри Эшли, в самой её глубине, теплился крошечный, неугасимый огонёк. Огонёк её личной войны. И её оружием теперь была простая колыбельная на забытом языке.

***

С тех пор колыбельная стала её тайным ритуалом, её личным заговором против унылой, расписанной по минутам реальности. Она пела её каждый вечер, сидя в кресле у камина, положив руку на живот. Иногда ей казалось, что она чувствует лёгкое, едва уловимое движение в ответ - или это было просто её воображение, так отчаянно хватающееся за любую соломинку?

Люсьен застал её за этим ещё пару раз. Он никогда не останавливался надолго, просто стоял в дверях, слушая с тем же одобрительным, немного отстранённым выражением лица, будто наблюдал за успехами своего любимого проекта.

- Мелодия стала сложнее, - заметил он как-то раз. - Ты развиваешь и музыкальный слух. Наш сын оценит. -

Эшли лишь кивала, не прерывая пения. «...sous la lune d'argent...» Внутри же она думала: «Он не твой. Он никогда не будет твоим».

Однажды днём, когда Люсьен уехал по делам Пожирателей - «срочное совещание», что всегда означало нечто ужасное, - а дом погрузился в свою обычную, гнетущую тишину, Эшли рискнула. Она прошла по знакомому коридору, мимо гобелена с охотой на единорогов, и легонько нажала на глаз одного из охотников. Камень бесшумно отъехал. Она не стала подниматься на чердак - это было бы уже настоящим безумием. Она просто присела на холодные ступеньки и, прижавшись лбом к стене, начала тихо напевать свою колыбельную, надеясь, что вентиляционная шахта донесёт хоть что-то, хоть отголосок жизни извне.

Она пела о звёздах, о луне, о волчонке, который не боится тёмного леса. Она вкладывала в песню всю свою тоску, всё своё одиночество, всю свою ярость, превращённую в нечто хрупкое и прекрасное.

И вдруг - ей почудилось? - сквозь густой слой кирпича и магии до неё донёсся другой звук. Слабый, отдалённый, но совершенно однозначный. Детский смех.

Эшли замерла, перестав дышать. Это был не домовой эльф, не призрак и не наваждение. Это был настоящий, живой смех маггловского ребёнка, игравшего где-то там, за пределами этих стен. Всего на секунду. Но этого было достаточно.

Слёзы брызнули у неё из глаз, горячие и солёные. Она сидела на холодных ступеньках, дрожа всем телом, и смеялась сквозь слёзы. Это был знак. Маленький, дурацкий, но знак. Мир всё ещё существовал. И в нём были дети, которые смеялись просто так, не потому, что так положено, а потому, что они были счастливы.

С тех пор она стала приходить сюда чаще, когда могла быть уверена, что Люсьена нет дома. Она не поднималась наверх, просто сидела на ступеньках и пела. Иногда в ответ была только тишина. Иногда - шум далёкой машинs, лай собаки или тот самый, драгоценный смех. Это стало её наркотиком. Её дозой надежды.

***

Сириус, как всегда, появился внезапно, с характерным хлопком, на их очередной тайной встрече - на сей раз в заброшенном церковном приходе, где пахло плесенью, ладаном и пылью веков.

- Ну что, как наш будущий громила? - спросил он, снимая с разваливающейся скамьи охапку мусора. - Уже учится запихивать жабу в чей-нибудь бюстгальтер? -

- Пока только учится пинать меня по почкам по ночам, - фыркнула Эшли, усаживаясь. Ей уже было заметно тяжелее, живот округлился, и двигаться стало не так просто.

Она рассказала ему про колыбельную. Про французский. Про то, как Люсьен одобрил это, даже не подозревая, что каждое слово в ней было закодированным посланием свободы.

Сириус слушал, его лицо сначала было напряжённым, а потом на нём медленно расползлась та самая, знакомая до слёз, ухмылка.

- «Mon petit loup»? - переспросил он. - Блять, Эш, это гениально. Он реально так и не понял? -

- Он думает, что я готовлю почву для будущего дипломата и аристократа, - усмехнулась она.

- А на деле ты растишь очередного пакостника с Диагон-элли, - Сириус засмеялся, и этот звук гулко отозвался под сводами старой церкви. - Обожаю это. Надо будет научить его паре трюков к первому дню рождения. Чтобы он мог подложить взрывную карамельку в папины туфли. -

Они смеялись, и на несколько минут тяжёлая нота реальности отступила. Но она всегда возвращалась.

- А как… как он? - осторожно спросил Сириус, кивая на её живот.

Эшли пожала плечами.

- Толкается. Активно. Иногда кажется, что он там не ребёнок, а маленький квидичный мяч. Лекарка говорит, что всё в порядке. Сильный. - Она сделала паузу. - Как его отец. -

Сириус помрачнел.

- Только бы не характером, - проворчал он.

- Характер он унаследует от дяди, - твёрдо сказала Эшли. - Самого упрямого и дерзкого на всём свете. -

Они помолчали. Из щели в разбитом витраже дул холодный ветер.

- Слушай, колючка, - Сириус перешёл на шёпот, хотя вокруг ни души не было. - Ты должна быть осторожнее. Слухи ходят, что Нотты… что они всё ближе к самому центру. Люсьен всё чаще бывает на совещаниях у… ну, ты знаешь у кого. -

Эшли кивнула, сжимая руки в замок на своём животе. Она и сама чувствовала это по тому, как изменилась атмосфера в доме. Чаще стали появляться незнакомые Пожиратели, воздух был густ от невысказанных заговоров.

- Я знаю, - тихо сказала она. - Он стал… увереннее. Ходит, будто уже всю вселенную держит в кармане. -

- Именно, - Сириус провёл рукой по лицу. Он выглядел уставшим, постаревшим за последние месяцы. - И если он так высоко заберётся… тебя и ребёнка он будет держать в ежовых рукавицах. Как свой главный трофей. Залог своей репутации. -

- Он и сейчас держит, - горько заметила Эшли.

- Сейчас - это цветочки, - Сириус посмотрел на неё прямо, и в его глазах была та самая, волчья серьёзность, которая появлялась лишь в самые трудные времена. - Если он получит ещё больше власти… он может вообще запретить тебе видеться со мной. Или… или сделать что-то похуже. Чтобы «обезопасить» наследника от дурного влияния. -

Ледяной комок сформировался в желудке Эшли. Она об этом не думала. Вернее, не хотела думать.

- Что я могу сделать? - спросила она, и её голос прозвучал слабо и беспомощно.

- Ничего, - отрезал Сириус. - Пока что. Ты должна играть по его правилам. Быть идеальной. Послушной. Продолжай петь свои дурацкие песенки на французском, пусть думает, что ты смирилась. А я… я буду работать. Мы все работаем. -

Он имел в виду Орден. Войну.

- А Римус? - не удержалась она, и имя вырвалось само собой, прежде чем она успела его остановить.

Сириус вздохнул.

- Лунатик… он держится. Шпионит. Ходит в стаи, пытается выведать, что они знают. - Он помолчал. - Он не говорит о тебе. Никогда. Но я вижу… я вижу, как он смотрит иногда в одну точку. И знаешь, он стал курить больше, чем я и Джеймс вместе взятые. -

Эшли закрыла глаза, представляя его. Высокого, худого, с вечно грустными глазами и книгой в руках. С сигаретой. Всегда с сигаретой. Раньше он курил лишь изредка, за компанию. Теперь, видимо, это стало привычкой.

- Передай ему… - начала она и замолчала. Что передать? «Я люблю тебя»? «Я скучаю»? Это было бы жестоко. И бессмысленно. - Передай ему, чтобы берег себя. -

Сириус кивнул.

- Передам. -

Их встреча подошла к концу. Сириус, перед тем как исчезнуть, обнял её, прижавшись щекой к её виску.

- Держись там, волчица, - прошептал он. - Расти нашего волчонка. Мы его ещё вытащим оттуда. Обещаю. -

Когда он исчез, Эшли ещё долго сидела в холодной церкви, слушая, как ветер завывает в разбитых окнах. Она чувствовала себя одновременно сильной и разбитой. Сильной - потому что у неё был Сириус. Потому что у неё была её колыбельная, её тихий бунт. Разбитой - потому что реальность была неизменна: она была в ловушке, и стены её тюрьмы с каждым днём становились всё выше.

***

Вернувшись в поместье, она застала Люсьена уже дома. Он ждал её в холле, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось лёгкое раздражение.

- Гуляла? - спросил он ровным тоном.

- Я ходила в зимний сад, - солгала она, опуская глаза. - Свежий воздух… для ребёнка. -

Он смотрел на неё несколько секунд, будто взвешивая правдивость её слов. Потом кивнул.

- В следующий раз предупреждай. Я волнуюсь. -

Это была ложь. Он не волновался. Он контролировал.

- Хорошо, Люсьен. -

- Кстати, - он повернулся, чтобы уйти, но на полпути остановился. - Мне понравилась та мелодия, что ты напевала. Колыбельная. Я приказал записать её ноты. Наш сын должен её помнить. -

Эшли почувствовала, как у неё похолодели пальцы. Он не просто одобрил. Он присвоил. Сделал частью своего наследия. Её тихий, личный протест теперь был зафиксирован на пергаменте и стал достоянием дома Ноттов.

- Я… я рада, - выдавила она.

Он ушёл, оставив её стоять одной в огромном, пустом холле. Она медленно поднялась в свою комнату, чувствуя, как каждый шаг даётся ей с огромным трудом. Не только из-за тяжести живота, а из-за тяжести всего этого цирка.

Войдя в комнату, она подошла к окну. Начинало темнеть. Где-то там был Сириус, Римус, Джеймс, Лили… все они сражались. А она была здесь. В самой гуще вражеского стана, сражаясь своей войной. Войной тишины, покорности и колыбельных.

Она положила руку на живот, чувствуя, как ребёнок ворочается внутри, будто чувствуя её напряжение.

- Ничего, волчонок, - прошептала она, глядя на заходящее солнце. - Ничего. Пусть он записывает ноты. Пусть думает, что это его песня. Но мы-то с тобой знаем правду. Она - наша. -

И она снова запела. Тихо, вполголоса, только для него.

«Dors, mon petit loup, ne crains pas la nuit...»

(Спи,мой волчонок, не бойся ночи...)

«Ta force est en toi, comme la lumiere qui luit...»

(Твоя сила в тебе,как свет, что сияет...)

Она пела, а в голове у неё строились планы. Возможно, Сириус был прав. Возможно, ей нужно было быть ещё осторожнее. Ещё покорнее. Заставить Люсьена поверить в свою полную и безоговорочную капитуляцию.

Потому что только так, притворившись сломленной, она могла выиграть время. Время, чтобы вырастить своего волчонка. Время, чтобы дождаться своего часа.
_______________________________________________

Мой телеграмм-канал - miniraingirl, жду вас там 🩵