Младшая Блэк. | Римус Люпин.

Музыкальное сопровождение к главе:

- Portishead - Glory Box
- Massive Attack - Teardrop
- Radiohead - Motion Picture Soundtrack
- Chelsea Wolfe - The Culling
- Agnes Obel - Familiar
_______________________________________________

Июль выдался невыносимо душным, словно само небо давило на поместье Ноттов, пытаясь вдавить его в землю вместе со всеми обитателями. Эшли была похожа на раздувшийся, перезрелый плод, который вот-вот лопнет. Каждый шаг давался с трудом, её тело, когда-то лёгкое и послушное, стало чужой, неповоротливой ношей. Она целыми днями сидела в самом прохладном углу зимнего сада, обмахиваясь веером и пытаясь не думать ни о чём. Но не думать не получалось.

Мысли возвращались к одному и тому же, как заевшая пластинка. Роды. Скоро. Очень скоро. Лекарка, чьё лицо никогда не выражало ничего, кроме профессиональной отстранённости, говорила, что всё идёт по плану. Люсьен смотрел на её живот с тем же выражением, с каким смотрел на только что приобретённый редкий артефакт - с холодным, безразличным удовлетворением.

Сириус, на их последней, украдкой организованной встрече в подвале заброшенного маггловского паба, был мрачнее тучи.

- Смотри, если этот засранец хоть слово скажет тебе поперёк, пока ты будешь орудием по производству его наследника, я... - он не договорил, лишь с силой сжал кулак, и хруст костяшек отозвался в тишине подвала.

- Он будет вести себя идеально, - устало ответила Эшли, с трудом усаживаясь на ящик из-под пива. - Я сейчас - его самая ценная ваза. Боится, что тресну. -

- Ваза, блять, - Сириус с силой пнул другой ящик, и тот с грохотом разлетелся. - Ему бы только целой довезти до финиша. А там... - он не стал договаривать, но они оба понимали. После родов её «ценность» могла измениться.

Последние недели были адом. Спать было практически невозможно. Ребёнок пинался так, будто пытался вырваться наружу через рёбра. Одышка преследовала её даже в состоянии покоя. А в голове крутился один и тот же вопрос: «А что, если он унаследует это? Это проклятие?» Мысль о том, что внутри неё может расти не просто ребёнок, а сосуд для того же демона, что жил в ней, заставляла её просыпаться в холодном поту. Она ловила себя на том, что вслушивается в свои ощущения, пытаясь уловить что-то чужеродное, злое. Но чувствовала лишь обычные, хоть и неприятные, толчки.

Схватки начались рано утром 1 августа. Острая, режущая боль внизу живота заставила её проснуться с полузадушенным стоном. Она лежала, не двигаясь, пытаясь убедить себя, что это просто спазм. Но боль повторилась. Через равные промежутки. Методично, неумолимо.

Она нажала на маленький серебряный колокольчик, стоявший на тумбочке. Почти мгновенно в комнату впорхнула лекарка, а следом за ней, будто из-под земли, вырос Люсьен. Он был уже полностью одет, его лицо было гладким и бесстрастным.

- Наконец-то, - произнёс он, и в его голосе прозвучало не облегчение, а торжество. - Время пришло. -

Её перевезли в специально подготовленную комнату на другом крыле поместья - стерильную, холодную, больше похожую на операционную, чем на место, где должно было появиться на свет новое существо. Воздух пах зельями и антисептиком. Эшли, уже переодетая в больничную рубашку, смотрела на белый потолок и думала, что, наверное, так же выглядит комната для забоя скота - чисто, функционально и без намёка на уют.

Боль накатывала волнами, сминая разум в бесформенную массу страха и агонии. Она кусала губы до крови, стараясь не кричать. Кричать означало показывать слабость. А слабость в этом доме была смертным грехом. Лекарка и её помощница, такая же безэмоциональная, двигались вокруг неё, как автоматы, проверяя пульс, раскрытие, что-то бормоча себе под нос. Люсьен стоял у окна, спиной к ней, и смотрел в сад. Ей показалось, что он даже не дышит.

Часы тянулись мучительно медленно. Боль становилась все невыносимее, превращаясь в сплошной белый шум, в котором тонули все мысли. Она хваталась за холодные поручни кровати, её пальцы сводило судорогой. В голове проносились обрывки воспоминаний: Сириус, хохотавший до слёз; Римус, чьи пальцы переплетались с её пальцами; Лили, что-то яростно доказывавшая за обеденным столом в Хогвартсе; Марлин... О, Марлин. Она бы сейчас пошутила, нашла бы какие-то дурацкие слова ободрения.

- Дышите, миссис Нотт, - монотонно повторяла лекарка. - Не задерживайте дыхание. -

«Allez, dépêche-toi, putain», - мысленно выругалась она, чувствуя, как очередная схватка выворачивает её наизнанку. «Давай, поторопись, блять». Это обращение было к ребёнку.

Люсьен обернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, покрытому испариной, по сведённым судорогой пальцам.

- Долго? - спросил он у лекарки, и в его голосе слышалось лёгкое раздражение, будто его задержали на ненужном совещании.

- Всё идёт в пределах нормы, сэр, - ответила та. - Первые роды часто бывают затяжными. -

Он кивнул и снова повернулся к окну. Эшли закрыла глаза, пытаясь отключиться. Она снова начала напевать свою колыбельную, но теперь это был не мелодичный напев, а хриплый, сдавленный стон, вырывавшийся между схваток.

«Dors...mon petit... loup...»

Потуги начались ближе к вечеру. Её тело, уже не принадлежавшее ей, напряглось в последнем, отчаянном усилии. Мир сузился до боли, до приказов лекарки, до собственного хриплого дыхания. Она кричала. Не могла больше сдерживаться. Кричала от боли, от страха, от ненависти ко всему этому процессу, ко всем, кто стоял вокруг.

И вдруг... тишина. Давление исчезло. А потом раздался звук. Слабый, но ясный. Крик. Не её. Другой. Пронзительный, требовательный, полный жизни.

Она упала на подушки, совершенно разбитая, не в силах пошевелиться. Сквозь туман в глазах она видела, как лекарка что-то делает, слышала её спокойный голос: «Мальчик».

Люсьен наконец-то отошёл от окна. Он подошёл к столу, где лекарка обтирала крошечное, сморщенное существо. Эшли с трудом повернула голову, пытаясь разглядеть. Он был таким маленьким. И красным. И он кричал, заливисто и сердито.

- Здоровый, - констатировал Люсьен, заглянув через плечо лекарки. На его губах играла та самая, самодовольная улыбка. - Отлично. -

Ему даже в голову не пришло подойти к ней, спросить, как она себя чувствует. Его взгляд был прикован к сыну. К наследнику.

Лекарка завернула младенца в тонкое белое одеяло и... не подала его Эшли. Она повернулась и протянула свёрток Люсьену.

Сердце Эшли упало. Он взял ребёнка на руки с неожиданной, почти неловкой осторожностью. Он смотрел на это крошечное личико, и его собственное лицо оставалось каменным, лишь в глазах вспыхнул холодный огонёк триумфа.

- Тэодор, - произнёс он громко и чётко, как будто объявляя указ. - Тэодор Нотт. -

Он дал ему имя. Без её участия. Без единого вопроса. Просто констатировал факт.

Потом он, наконец, повернулся и сделал несколько шагов к кровати. Он не предложил ей подержать сына. Он просто стоял над ней, держа свёрток в руках, как трофей, который она для него завоевала.

- Посмотри, дорогая, - сказал он. - Наследник дома Нотт. -

Эшли из последних сил протянула руки. Они дрожали. Люсьен на секунду замер, оценивая её взглядом, а затем, с видом человека, делающего великое одолжение, опустил ребёнка ей на руки.

И вот он лежал у неё на груди. Тёплый, тяжёлый, удивительно реальный. Он перестал плакать и смотрел куда-то в пространство мутными, синими глазами новорождённого. На его крошечном личике было выражение крайней сосредоточенности. Она провела пальцем по его щеке, такой мягкой, что казалось, её можно поранить одним прикосновением. Он был жив. Её волчонок. Не Тэодор Нотт. Её сын.

В этот момент дверь открылась. В комнату вошли Альберт и Клавдия Нотт. Их лица сияли. Они прошли прямо к Люсьену, абсолютно игнорируя Эшли, лежащую в поту и крови на кровати.

- Люсьен, сын мой! Поздравляю! - гремел Альберт, хлопая его по плечу. - Наконец-то! Продолжатель рода! -

- Мальчик, я слышала! Здоровый мальчик! - щебетала Клавдия, целуя сына в щёку. - Ах, как я рада! Наш мальчик! Наш Тэодор! -

Они обнимали Люсьена, поздравляли его, осыпали комплиментами. Словно он один, в гордом одиночестве, произвёл на свет этого ребёнка. Эшли для них была просто инкубатором, который наконец-то выполнил свою функцию.

- Спасибо, отец, матушка, - Люсьен отвечал с подобострастной улыбкой, но в его позе читалась гордость. Он был центром всеобщего внимания. Героем дня.

К ним присоединились ещё несколько родственников и высокопоставленных Пожирателей, которых Люсьен, видимо, пригласил заранее, уверенный в успешном исходе. Комната наполнилась голосами, смехом, звоном бокалов - кто-то уже успел принести шампанское. Все толпились вокруг Люсьена, все поздравляли его. Никто не подошёл к Эшли. Никто не спросил, как она. Она лежала с ребёнком на руках, за стеклянной стеной их праздника, невидимая, незначительная.

Она смотрела на сына, который начал снова тихо хныкать, и прижимала его ближе. Её тело ныло и болело, каждый мускул кричал о перенапряжении. Но в этот момент, глядя на это маленькое, беспомощное существо, она почувствовала не ярость и не обиду. Она почувствовала что-то новое, острое и животное. Чувство собственности. Защиты.

Это был её ребёнок. Её кровь. И все эти люди в комнате, все Нотты со своими холодными улыбками и пустыми глазами, не имели на него никакого права. Люсьен мог назвать его как угодно, мог показывать его, как свою самую удачную инвестицию. Но он был её.

Она наклонилась к младенцу, закрывая его собой от шумной толпы, и тихо прошептала ему на ухо, на том самом, запретном французском, что стал их тайным языком:

- Ne t'inquiète pas, mon loup. Je suis là. Personne ne te touchera. -

(Не волнуйся,мой волчонок. Я здесь. Никто тебя не тронет.)

Он сморщился в ответ, и его крошечная ручка сжала её палец с силой, которой она от него не ожидала.

В углу комнаты, прислонившись к косяку, стояла Марисса. Она не присоединялась к всеобщему ликованию. Она смотрела на Эшли. Не на ребёнка, не на брата, а именно на Эшли. И в её глазах читалось не насмешка, а что-то вроде... понимания. Она подняла свой бокал в едва заметном жесте, будто говоря «ну, добро пожаловать в клуб, сестрёнка», и отхлебнула. Потом развернулась и вышла, не сказав ни слова.

Эшли закрыла глаза, вдыхая запах сына - сладкий, молочный, совершенно новый. Ей было больно, страшно и бесконечно одиноко. Но на руках у неё лежало единственное, что имело значение в этом аду. Её причина держаться. Её причина бороться.

Пусть они сейчас все пляшут вокруг Люсьена. Пусть. У неё было время. И у неё был он. Её волчонок. И ради него она была готова стать худшим кошмаром для всех этих улыбающихся ублюдков. Она медленно улыбнулась в потолок. Слабая, уставшая, но совершенно искренняя улыбка.

***

Прошла неделя. Семь дней, слившихся в одно сплошное, изматывающее полотно бессонных ночей, бесконечных кормлений и тихого, всепоглощающего ужаса, что она сделает что-то не так. Тело Эшли медленно восстанавливалось, но разум был в постоянном напряжении. Каждый вздох, каждый шевель Тэо заставлял её вздрагивать. Лекарка появлялась дважды в день, с холодными руками и бесстрастным взглядом, проверяя и её, и ребёнка. Всё было «в пределах нормы». Эти слова звучали как приговор - приговор к бесконечному пребыванию в этой золотой клетке.

Люсьен наведывался редко. Он заходил, стоял у кроватки несколько минут, смотрел на спящего сына с тем же выражением, с каким инспектор смотрит на удачно выполненный проект, и удалялся. Иногда он брал Тэо на руки - неловко, с отстранённой осторожностью, будто боялся испачкать мантии. Эти моменты были для Эшли самыми мучительными. Она сидела, сжав руки, и молча наблюдала, как её сын безразлично лежит в руках человека, который был источником всех её страданий. Ей хотелось вырвать его, прижать к себе и никогда не отпускать. Но она сидела смирно, с каменным лицом, как и полагалось идеальной жене и матери.

Детская комната, вопреки ожиданиям, не была выдержана в мрачных тонах Ноттов. Стены были окрашены в мягкий салатовый цвет, на потолке парили зачарованные облака, а мобиль над кроваткой изображал летающих единорогов - безвкусная, но дорогая попытка создать уют. Эшли ненавидела каждый сантиметр этой комнаты. Она была такой же фальшивой, как и всё в этом доме. Единственным островком реальности была небольшая, потрёпанная игрушка - плюшевый дракончик, который тайком передал Сириус. Она прятала его под матрасом кроватки, когда приходила лекарка или Люсьен.

Сейчас она сидела в большом кресле-качалке, прижимая к себе Тэо. Он был сыт, перепелёнут, но спать категорически не собирался. Его большие, пока ещё неопределённого цвета глаза были широко открыты, и он смотрел на двигающиеся облака на потолке с серьёзным видом учёного, изучающего новый вид бактерий. Воздух в комнате был тёплым и спёртым, пах молоком и детской присыпкой.

Эшли тихо напевала, уже на английском, устав от постоянного напряжения, которое требовал французский - её язык тайн и протеста. Сейчас ей нужен был простой и понятный язык убаюкивания. Она прижала тёплую щёчку сына к своей шее и начала петь, её голос, хриплый от усталости, приглушённо звучал в тишине комнаты.

Спи, мой ангел, закрой свои глазки,
Ночь спустила на землю свои краски.
За окошком луна, как фонарь, светит нам,
Обнимая весь мир тёплым, ласковым сном.

Ты не бойся ни шороха, ни тишины,
Это сказка стучится в наши сны.
Проплывут за окном колыбельной рекой
Облака над твоей золочёной кроватью.

Пусть приснится тебе разноцветный жираф,
И смешной бегемот, что в реке спит,
Радуга-попугай, что поёт колыбель,
И зелёный лягушонок на листе кувшинки.

В этих снах нет ни зла, ни печали, ни слез,
Только мамины руки, что так нежно несут.
Только звёзды-бубенчики тихо звенят,
Убаюкивая моего сонного малыша.

Она пела медленно, растягивая слова, покачиваясь в такт мелодии. Тэо устроился поудобнее, его дыхание стало глубже и ровнее. Тяжёлые веки начали медленно опускаться, но он всё ещё боролся со сном, пытаясь удержаться в этом уютном, наполненном маминым голосом мире.

Именно в этот момент дверь в детскую бесшумно приоткрылась. Эшли инстинктивно прижала ребёнка ближе, сердце замерло в груди. Но в проёме возникла не тень Люсьена и не безликая горничная.

В дверях стоял Сириус.

Он выглядел... постаревшим. Под глазами были тёмные круги, одежда слегка помята. Но в его глазах, таких же серых, как у неё, горел знакомый огонёк - смесь дерзости, тревоги и неподдельной нежности. Он вошёл без стука, как всегда, словно границы и замки были для него условностью.

Эшли обернулась на скрип пола и, увидев его, не удивилась. Кажется, её мозг был слишком истощён для удивления. Она просто устало улыбнулась, и в этот раз улыбка получилась почти настоящей.

- Помешал? - тихо спросил Сириус, его голос был низким, чтобы не напугать ребёнка.

- Нет, не помешал, - выдохнула Эшли, снова покачиваясь в кресле. - Он совсем не хочет спать. Упрямый, как... -

- ...как его мать, - закончил за неё Сириус, и уголки его губ дрогнули в намёке на улыбку. Он сделал несколько шагов вглубь комнаты, остановившись в паре метров от кресла. Его взгляд прилип к маленькому свёртку в её руках. - Могу... посмотреть? -

В его голосе прозвучала несвойственная ему неуверенность. Почти робость. Эшли кивнула.

- Конечно. -

Сириус подошёл ближе, присев на корточки рядом с креслом, чтобы быть на одном уровне с племянником. Он не пытался взять его на руки, просто смотрел. Его лицо, обычно такое подвижное и выразительное, замерло.

- Боже, - прошептал он. - Он такой... маленький. -

- Да, - согласилась Эшли. - И очень громкий. Ты бы слышал его в три ночи. Думала, домовики с ума сойдут. -

Сириус не отвечал. Он медленно, почти боязливо, протянул палец и коснулся крошечной ручки Тэо, выглядывавшей из-под одеяла. Малыш дёрнулся от прикосновения, его пальчики рефлекторно сомкнулись вокруг пальца Сириуса с удивительной силой.

И тут случилось чудо. Тэо, который секунду назад с умным видом разглядывал потолок, перевёл свой мутный взгляд на склонившееся над ним новое лицо. Он смотрел на Сириуса несколько секунд, его бровки расправлялись, а потом... его крошечные губки дрогнули и растянулись в беззубой, неосознанной, но абсолютно настоящей улыбке.

Сириус замер, его глаза расширились.

- Чёрт возьми, - выдохнул он, и его голос сорвался. - Он... он улыбается. Мне. -

- Похоже на то, - Эшли почувствовала, как в её собственном измученном теле разливается странное, тёплое чувство. Не счастье, нет. Слишком рано было о счастье. Но что-то вроде... облегчения. Как будто в эту мрачную, фальшивую комнату наконец-то проник лучик чего-то настоящего.

Сириус, окрылённый успехом, забыл о всякой осторожности. Он скорчил первую рожу - скосил глаза и надул щёки. Тэо удивлённо моргнул, но улыбка не пропала. Тогда Сириус высунул язык и зашипел, как змея. Малыш издал короткий, похожий на чириканье звук.

- Смотри-ка! - прошептал Сириус, уже вовсю увлёкшись. - Ему нравится! Наследник дома Ноттов, а вкус уже яснее некуда. Любит дурацкие рожи. Надо будет научить его, как правильно показывать язык. -

- Сириус! - Эшли попыталась сделать строгий вид, но не смогла сдержать улыбку. Это было первое, по-настоящему весёлое выражение её лица за всю эту неделю. - Не учи его плохому. Ему и так достанется. -

- О, это не плохому, это - жизненно необходимым навыкам, - парировал Сириус, не отрывая взгляда от племянника. Он теперь строил ему рожицы одну за другой, изображая то удивлённую сову, то сердитую жабу. Тэо заворожённо следил за его мимикой, иногда повизгивая от восторга. - Смотри, как он! Настоящий Блэк. С самого рождения - прекрасное чувство юмора. Никакой ноттовской занудности. -

Он помолчал, наблюдая, как Тэо пытается повторить движение его губ. Малыш начал уставать, его глазки снова стали слипаться, но он изо всех сил боролся со сном, не желая прекращать это интересное общение.

- Как... как ты? - наконец спросил он, поднимая взгляд на Эшли. И в его глазах была не просто вежливость. Там была настоящая забота.

Эшли пожала плечами, глядя на сына, который наконец сдался и медленно закрывал глаза.

- Жива. Цела. Иногда кажется, что я - призрак, который только и делает, что кормит и укачивает этого маленького тирана. А в остальном... всё как всегда. Лекарки, зелья, идеальная картинка для почтенной публики. -

- Он? - Сириус кивнул в сторону, имея в виду Люсьена.

- Появляется, как смотритель зоопарка. Убедиться, что животные на месте и не дерутся. Дал имя. Похвалил себя за удачное приобретение. Всё. -

Сириус скрипнул зубами, но ничего не сказал. Проклятия были бы излишни. Они оба всё понимали.

- А он? - Сириус снова посмотрел на Тэо. - Всё... нормально? Ничего... странного? -

Он имел в виду проклятие. Эшли поняла его без слов. Она провела рукой по мягкой головке сына.

- Пока просто ребёнок. Очень громкий и очень требовательный. Никаких разбитых окон или... красных глаз. Пока. -

Сириус кивнул, и в его позе читалось заметное облегчение.

- Слушай, колючка, - он снова перешёл на шёпот, хотя они были одни. - Я не могу быть тут часто. Слишком рискованно. Но я нашёл способ. Один из домовиков... не из этого дома. Он будет передавать весточки. Если что... если что-то случится, или тебе просто будет хреново, ты дашь знать. Договорились? -

Эшли посмотрела на него. На своего брата. На единственного человека в этом мире, который сейчас был по-настоящему на её стороне.

- Договорились, - тихо сказала она.

Тэо на её руках окончательно уснул, его дыхание стало глубоким и ровным. Сириус посмотрел на него с странным выражением - смесью нежности и какой-то почти отцовской гордости.

- Ладно, мне пора, - сказал он, поднимаясь. Его колени хрустнули. - Ты держись, сестренка. Расти его сильным. И... и пусть он будет похож на тебя. А не на него. -

- Постараюсь, - сказала Эшли.

Сириус наклонился, быстрым движением поцеловал её в лоб, потом, после секундного колебания, дотронулся до головки Тэо.

- До скорого, малыш, - прошептал он.

И так же бесшумно, как появился, он исчез за дверью.

Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую только размеренным дыханием спящего младенца. Эшли сидела в кресле-качалке, чувствуя странную пустоту после его ухода. Но на этот раз одиночество было не таким гнетущим. Оно было наполнено теплом от его визита, от этой дурацкой сцены с рожицами, от улыбки Тэо.

Она ещё несколько минут сидела, качаясь и глядя на спящее лицо сына. Потом осторожно поднялась и отнесла его в кроватку. Он не проснулся, лишь чмокнул губами во сне. Она поправила одеялко, достала из-под матраса плюшевого дракончика и положила его рядом. Пальцы сами собой потянулись к маленькой броши в виде летучей мыши, лежавшей в потайном кармане её халата. Она сжала её в ладони, чувствуя холод металла.

Она посмотрела на Тэо, потом на дверь, за которой исчез Сириус. Впереди были ещё бессонные ночи, страх, одиночество и ледяное присутствие Люсьена. Но сейчас, в этой тихой комнате, с воспоминанием об улыбке брата и сына, с тихим эхом только что спетой колыбельной, она чувствовала, что сможет продержаться ещё немного. Ещё один день. Ещё одну неделю.
_______________________________________________

Мой телеграмм-канал - miniraingirl, жду вас там 🩵