Младшая Блэк. | Римус Люпин.

Музыкальное сопровождение к главе:

- Lana Del Rey - Dark Paradise
- Billie Eilish - everything i wanted
- Radiohead - How to Disappear Completely
- The Antlers - Kettering
- Bon Iver - re: Stacks
_______________________________________________

Май. Воздух в поместье Ноттов был густым и неподвижным, пахнувшим воском, старой пылью и горьковатым ароматом сушёных трав, которые Эшли должна была пить каждый день. Они возвращались сюда почти сразу после того кошмара в доме Маккиннонов. Гриммо-плэйс, с его призраками и ледяным молчанием, вдруг показался Люсьену недостаточно контролируемой средой. Здесь, в родовом гнезде Ноттов, он мог быть абсолютно уверен, что ничто не потревожит выстроенный им хрупкий мирок.

Эшли сидела на подоконнике в своей - их - комнате, глядя на идеально подстриженный, безжизненный сад. Она ничего не чувствовала. Не боль, не горе, не ярость. Только густую, тягучую пустоту, будто кто-то выскоблил её изнутри большим железным ковшом. Она была похожа на красивую, дорогую куклу, которую поставили на полку и забыли.

Каждое утро горничная приносила ей серебряный кубок с отваром. Он был горьким, с неприятным травяным послевкусием, которое надолго оставалось на языке. Зелье подавляющего действия. Оно глушило всё. Люсьен называл это «профилактикой». Он боялся её демона, боялся той ярости, что могла вспыхнуть в ней снова. И он нашёл способ её контролировать - химически, безжалостно отсекая любую сильную эмоцию, способную разбудить тварь в её груди.

Она пила его без возражений. Ей было всё равно.

Иногда, в редкие просветы между действием зелья, до неё доносились отголоски воспоминаний. Как эхо из другого измерения. Всего год назад… всего год.

Она пятнадцатилетняя девочка, которая бегала по коридорам Хогвартса, заливаясь смехом, заложив за пояс пузырьки с зельем Снейпа. Она сидит в гриффиндорской гостиной, поджав под себя ноги, и слушает, как Джеймс и Сириус наперебой рассказывают дурацкие истории, а Римус, качая головой, поправляет их. Она курит на Астрономической башне, спорит с Розеттой о платьях, подшучивает над заикающимся Кигоном. Она живой человек. Она дышит полной грудью, она чувствует ветер на коже, она злится, радуется, любит.

А сейчас… сейчас она ненавидела. Ненавидела Люсьена, его холодные руки и пустые глаза. Ненавидела свою жизнь, этот роскошный склеп. Ненавидела семью Блэк, продавшую её, как вещь. Ненавидела этот мир, который позволил всему этому случиться. Ненавидела себя за свою слабость, за своё бессилие.

И больше всего она ненавидела эту пустоту, потому что даже ненависть была предпочтительнее этого ничего.

Они уже месяц не выходили на связь. Она не видела Сириуса с того дня в убежище Ордена. Они ведь уже знают. Знают о Марлин. Как Сириус пережил это? Они же встречались. Вспоминала его лицо, когда он смотрел на Марлин - там была не просто страсть, а что-то более глубокое, настоящее. Лето. Этим летом у них должно было стукнуть три года. Сириус, она знала, готовил что-то. Он как-то обмолвился о кольце, о «настоящем, не как у этих вырожденцев». Он хотел сделать ей предложение. А теперь… теперь он один. Как он с этим справляется? Спивается в каком-нибудь пабе? Рвётся в бой, ища смерти?

А Лили? Её лучшая подруга. Рыжая, яростная, принципиальная Лили. Она ведь разорвана. Сначала её исчезновение, потом свадьба с Ноттом, а теперь смерть Марлин. Они были неразлучным трио - она, Лили и Марлин. А теперь их осталось двое. И одна из них - жена врага.

Интересно, как они там все? Джеймс, который всегда всех веселил. Римус… её Римус. Он наверняка молча страдает, заперв всю боль внутри, как всегда. Он ведь чувствовал, что с ней что-то не так. Он смотрел на неё такими глазами, будто видел насквозь. А теперь он думает, что она предательница, которая спокойно живёт в роскоши, пока её друзей убивают.

Мысль о нём была самой острой. Самой болезненной. Она пронзала пустоту, как раскалённая спица. Воспоминание о его поцелуе, о его тёплых руках, о тихих вечерах в библиотеке, когда их пальцы случайно касались друг друга… всё это казалось теперь сном, который приснился кому-то другому.

Она была шестнадцатилетней девочкой. Всего лишь девочкой. Её сверстницы думали о выпускном бале, о первом поцелуе, о том, куда поедут на каникулы. А она думала о том, как бы уснуть и не проснуться. Чтобы не видеть больше этих стен. Не чувствовать тяжести колец на пальце. Не помнить пустых глаз Марлин.

Она была ребёнком, на которого взвалили груз взрослой жестокости, взрослого расчёта, взрослой ненависти. И этот груз медленно, но верно ломал её, превращая в то, чем она сейчас была - в пустую оболочку, в тень, в призрак, обречённый бродить по залам своего личного ада.

Она закрыла глаза, прижавшись лбом к холодному стеклу. За окном пели птицы, светило солнце. Где-то там была жизнь. Но до неё уже ничего не доходило. Только тихий, безостановочный шепот отчаяния, который стал саундтреком её нового существования. Существования, которое она больше не хотела называть жизнью.

***

Июнь пришёл, принеся с собой удушающую жару, которая, казалось, даже не решалась проникнуть сквозь толстые стены поместья Ноттов. Воздух в комнате Эшли был спёртым и мёртвым, как и всё в её жизни. Та первоначальная ярость, тот холодный, стальной стержень решимости, что держал её на плаву после свадьбы, после первых ночей унижений, после убийства Марлин - всё это растворилось. Растворилось в ежедневных отварах, в пустоте, в осознании полной и безнадёжной безысходности.

Мысль о мести, о том, чтобы однажды перевернуть эту доску и заставить Люсьена заплатить, теперь казалась детской фантазией. Что-то из той жизни, где она была живой. Сейчас она была просто телом, которое нужно было кормить, поить зельем и иногда использовать по назначению. Сопротивляться требовало энергии. А энергии не было. Была только всепоглощающая апатия, тяжёлая, как свинцовый плащ.

Её мысли всё чаще и чаще, по извилистым, тёмным тропам, возвращались к одной-единственной точке. Единственному выходу, который видел её затуманенный разум. Если нельзя выбраться из клетки, можно просто… перестать в ней быть. Уснуть и не проснуться. Прекратить это бесконечное, бессмысленное существование.

Но даже на это, казалось, у неё не хватало сил. Вернее, возможностей.

Она начала с малого. Пробовала отравить себя. В саду Ноттов рос беладонна, красивые, тёмные ягоды, глянцевые и смертельные. Она сорвала несколько, раздавила их в стакане с водой и выпила мутную, горькую жидкость. Спустя час у неё начались судороги, помутнение сознания, сердце заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Но рядом всегда была горничная, или сам Люсьен. Её успели. Бригада лекарей, нанятых семьёй, промыла ей желудок, влила в вену антидот. Она очнулась в своей кровати, с противным привкусом во рту и с ледяным взглядом Люсьена, склонившегося над ней.

- Наивная попытка, - произнёс он без тени эмоций. - Ягодки из сада? Я думал, ты умнее. Впредь твоя еда будет проверяться. И сад - под присмотром. -

Она не ответила. Просто отвернулась к стене.

Следующей была верёвка, выдернутая из портьер. Она дождалась, когда Люсьен уедет по делам Пожирателей, заперлась в гардеробной и соорудила петлю. Подставила табурет. Дышать перестало получаться почти сразу, в висках застучало, в глазах потемнело. Но тут же дверь с треском вылетела с петель - взломанная заклинанием. Домовик, которого Люсьен приставил к ней сторожем, со свистом втащил её обратно, безжизненное тело, и со щелчком пальцев вернул её к жизни, прежде чем успели наступить необратимые последствия.

Люсьен вернулся тем же вечером. Он не кричал, не бил её. Он просто вошёл в комнату, сел в кресло и смотрел на неё, пока она притворялась спящей.

- Самоубийство - грех, Эшли, - сказал он тихо. - И, что куда важнее, пустая трата ресурсов. Ты - актив семьи Нотт. Я вложил в тебя слишком много, чтобы позволить тебе так легко сбежать. -

После этого в комнате исчезли все острые предметы, шнуры, даже пояса от платьев. Окна были зачарованы так, что она не могла разбить стекло или открыть их достаточно широко.

Она пробовала не есть. Объявила голодовку. Три дня пила только воду. На четвёртый Люсьен вошёл с лекарем и они силой, зажав её, влили ей в горло питательное зелье. Оно обожгло пищевод, но насытило тело. После этого за её приёмами пищи следили лично.

Она пыталась спровоцировать своего демона. Вспоминала самые ужасные моменты: смерть Имоджин, смерть Марлин, прикосновения Люсьена. Она концентрировалась на ненависти, пыталась разжечь в себе тот самый огонь, что когда-то разбивал стёкла. Но отвары делали своё дело. Эмоции приходили приглушёнными, далёкими, как через толстое стекло. Демон спал, усыплённый химией, и не откликался на её жалкие попытки.

Однажды ночью, когда Люсьен взял её с особой, изощрённой жестокостью, она попыталась не дышать. Просто задержала дыхание, надеясь, что сердце не выдержит. Он заметил. Его движения стали ещё жёстче, заставляя её рефлекторно хватать ртом воздух.

- Даже это у тебя не получается, - прошипел он ей в ухо. - Ты не можешь сделать ничего правильно. Ни жить, ни умереть. Ты - совершенная неудачница. -

После этого он стал спать, приковав её запястье тонкой, но невероятно прочной магической цепью к каркасу кровати. Не потому, что боялся, что она сбежит. А потому, что боялся, что она навредит себе.

Ирония была горькой, как её ежедневный отвар. Она была пленницей, которую тщательно оберегали… от неё же самой. Её жизнь стала абсурдным, кошмарным спектаклем, где она была и актрисой, и заложницей, и главной угрозой для самой себя.

Она лежала ночами, прикованная, и смотрела в потолок. Вспоминала, как год назад она с Сириусом взорвала туалет на первом этаже Хогвартса, подложив в унитаз взрывные леденцы. Как они хохотали потом, убегая от Филча. Казалось, это было в другой жизни. С другим человеком.

Теперь у неё не было сил даже на то, чтобы рассмеяться. Не было сил на ненависть. Не было сил на надежду. Не было сил даже на то, чтобы закончить всё это.

Она была шестнадцатилетней девочкой, запертой в золотой клетке, с вырванными когтями и подрезанными крыльями. И её единственное, самое заветное желание - просто перестать существовать - было самой недосягаемой мечтой из всех.

***

Вечера в поместье Ноттов были самыми тяжёлыми. Длинные, беззвучные, нарушаемые лишь мерным тиканьем напольных часов в холле. В один из таких вечеров дверь в её комнату тихо приоткрылась, и на пороге возникла Марисса. В руках она держала две хрустальные рюмки и небольшой графин с изумрудной жидкостью.

- Братик на совещании у папочки, - объявила она, без лишних церемоний входя внутрь и ставя графин на стол. - Решают, кому следующих отправить к праотцам. Скучища смертная. Решила скрасить твой вечер. -

Эшли сидела в своём привычном кресле у камина, в котором, несмотря на летнюю жару, всегда тлели угли - Люсьен настаивал, что это создаёт «нужную атмосферу». Она не пошевелилась, когда Марисса вошла, лишь скользнула по ней пустым взглядом.

Марисса налила жидкость в рюмки и протянула одну Эшли. Та медленно взяла её, но не сделала ни глотка, просто замерла, держа хрусталь в безжизненных пальцах.

- Ну что, как настроение? - спросила Марисса, опускаясь в кресло напротив и закидывая ногу на ногу. - На шкале от «хочется разбить эту дурацкую вазу» до «хочется расплакаться в подушку»? -

Эшли ничего не ответила. Она смотрела на огонёк, отражавшийся в её рюмке.

Марисса вздохнула, отхлебнула свой напиток и поморщилась.

- Ладно, глупый вопрос. Смотрю на тебя и понимаю - никакого. Никакого настроения. Просто… тихий ужас, залитый сверху слоем апатии. Знакомое чувство. -

Она помолчала, изучая Эшли поверх края рюмки. Её насмешливый тон слегка смягчился.

- Знаешь, я тут на днях старые фото разбирала, - начала она снова, её голос притих. - Нашла снимок, где мы в Гриммо-плэйс в первый раз. 1975 год, кажется. Ты была… бледная, худая. Сидела в углу гостиной и не говорила ни слова. Просто смотрела в окно. Прямо как сейчас. -

Марисса сделала паузу, давая словам просочиться в мёртвую тишину комнаты.

- Ты была такой же. Безэмоциональной. Пустой девочкой, которую сломали её же родные. Прошло три года, - она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на настоящую, неподдельную грусть. - И вот ты снова льдинка. Только теперь… теперь треснувшая. И, кажется, уже никогда не растаешь. -

Эшли медленно перевела на неё взгляд. Слова Мариссы доносились до неё как сквозь вату. Они не вызывали ни злости, ни боли, ни даже намёка на признание. Они были просто констатацией факта. Да. Она была льдинкой. И да, она треснула. И её осколки теперь лежали где-то глубоко внутри, неспособные никого порезать.

- Он тебя добьёт, если ты не найдёшь в себе сил, - тихо, почти шёпотом, сказала Марисса. Она наклонилась вперёд, её светлые глаза стали серьёзными. - Не убьёт. Нет. Он слишком ценит свою собственность. Но он сотрёт тебя в порошок. Оставит только красивую оболочку, которая будет кивать, улыбаться и выполнять его приказы. Ты это понимаешь? -

Эшли понимала. Она поняла это уже давно. Но понимание не рождало сопротивления. Оно рождало лишь усталость. Бесконечную, всепоглощающую усталость.

- Мне жаль, - прошептала Марисса, и в её голосе впервые зазвучала неподдельная, не прикрытая сарказмом жалость. - Мне правда жаль, что так вышло. Ты заслуживала другого. Ты была… живой. Настоящей. Со своей дурью, со своим дерьмовым характером, но живой. -

Она допила свой напиток и поставила рюмку с тихим стуком.

- Я не могу тебе помочь. Если я попробую, он… он сделает что-нибудь. Со мной. Или с тобой. Хуже, чем сейчас. - Она встала и поправила платье. - Но если… если ты вдруг решишь, что хочешь снова стать той самой Эшли, которая могла послать кого угодно нахуй по-французски… я тут. Я буду смотреть. И, возможно, даже похлопаю. -

С этими словами она развернулась и вышла из комнаты, оставив за собой лёгкий шлейф дорогих духов и горьковатый запах алкоголя.

Эшли сидела ещё долго, держа в руках полную рюмку. Потом медленно поднесла её к губам и сделала глоток. Жидкость обожгла горло, согрела желудок. Но внутри ничего не дрогнуло. Никакой вспышки гнева, никакой тоски, никакой надежды.

Она была льдинкой. Треснувшей. И мир вокруг был таким же холодным и безразличным. Слова Мариссы, как и всё остальное, просто отскакивали от её ледяной брони, не оставляя и царапины.

Она поставила рюмку на стол, встала и подошла к окну. В саду Ноттов царила идеальная, мёртвая тишина. Ни ветерка, ни шелеста листьев. Всё было застывшим, как и она.

«Прошло три года, и вот ты снова льдинка».

Да. Только в первый раз её заморозили. А во второй - она замёрзла сама. И не было никакого солнца, способного растопить этот лёд.

***

Дни сливались в однородную массу, лишённую цвета, вкуса и запаха. Эшли стала призраком, бесшумно блуждающим по бесконечным коридорам поместья Ноттов. Она выполняла свои обязанности с механической точностью: являлась к завтраку, проглатывала свою порцию отвара, сидела с Люсьеном в библиотеке, когда он того требовал, позволяла ему приходить по ночам. Она стала идеальной женой - молчаливой, послушной, пустой.

Её тело было здесь, но сама она, казалось, исчезла. Взгляд, всегда такой живой и острый, теперь был потухшим, обращённым куда-то внутрь себя, в ту пустоту, что стала её единственной реальностью. Она перестала видеть ужас в глазах служанок, перестала замечать насмешливый блеск в глазах Мариссы, перестала реагировать на ледяные прикосновения Люсьена.

Он, казалось, был доволен. Его «проект» по укрощению строптивой Блэк увенчался полным успехом. Он получил то, что хотел - красивый, безмолвный трофей, не способный ни на бунт, ни даже на искреннюю улыбку. Иногда он испытывал её, намеренно произнося имя Сириуса или Римуса, рассказывая о новых зверствах Пожирателей. Он ждал вспышки, намёка на ту ярость, что когда-то жила в ней. Но ничего не происходило. Её лицо оставалось каменной маской. Отвары делали своё дело слишком хорошо.

Однажды, проходя мимо большого зеркала в холле, Эшли случайно встретила взгляд своего отражения. Она остановилась, смотря на незнакомку в дорогом, но безвкусном платье, с безупречно уложенными волосами и мёртвыми глазами. Кто эта девушка? Где та, что смеялась до слёз, гоняясь за Сириусом по лужайкам Хогвартса? Где та, что с пеной у рта доказывала Римусу свою правоту в споре о защитных заклинаниях? Где та, что целовалась с ним в тени библиотечных стеллажей, её сердце бешено колотившись в груди?

Она подняла руку и прикоснулась пальцами к холодному стеклу. Отражение повторило её движение. Но Эшли не чувствовала ничего. Ни тоски по прошлому, ни ненависти к настоящему. Только бесконечную, оглушительную тишину.

Она вспомнила, как в детстве, после особенно жестоких наказаний в Гриммо-плэйс, она забиралась в самый дальний чулан и представляла себя кем-то другим. Девочкой из простой маггловской семьи, которая ходит в обычную школу, у которой есть друзья, родители, которые её любят. Она придумывала себе другую жизнь, другую судьбу.

Теперь у неё не было сил даже на это. Фантазии требовали энергии, а её не было. Оставалась только реальность. Реальность, в которой она была миссис Нотт. Реальность, в которой её лучшая подруга была мертва. Реальность, в которой её любимый человек считал её предательницей.

Как-то ночью, когда Люсьен уже спал, приковав её цепью к кровати, Эшли лежала без сна и смотрела на лунный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах. Луч падал на её руку, на то самое кольцо, что когда-то было символом её рабства, а теперь стало просто частью её, как нос или уши.

Она подумала о Римусе. Не с болью или тоской, а с странным, отстранённым любопытством. Интересно, что он сейчас делает? Спорит с Джеймсом? Читает книгу у камина в убежище Ордена? Думает ли он о ней? Ненавидит ли он её?

Раньше эта мысль вызывала в ней острую, режущую боль. Теперь же она была просто мыслью. Констатацией факта. Да, вероятно, он её ненавидит. И он был прав. Она не заслуживала ничего другого.

Она перевела взгляд на спящего Люсьена. Его лицо в полумраке было спокойным, почти безмятежным. В его мире всё было на своих местах. Он добился всего, чего хотел. Он сломал её.

И в этот момент, в глубине той ледяной пустоты, что стала её сущностью, шевельнулось нечто. Не ярость. Не надежда. Не желание мести. Нечто гораздо более простое и гораздо более страшное.

Признание.

Признание своего поражения. Признание того, что он победил. Окончательно и бесповоротно. Она проиграла эту войну. Её сопротивление, её попытки бороться, её мечты о свободе - всё это было тщетно. Она была здесь. В этой кровати. Прикованная. И это было её местом. Её судьбой.

Она закрыла глаза. Внутри не было ни протеста, ни отчаяния. Было лишь тихое, безропотное принятие. Лёд не просто сковал её - он стал ей. И она поняла, что это навсегда.

Утром, когда горничная принесла ей отвар, Эшли выпила его не задумываясь, как всегда. Потом позволила одеть себя. Позволила Люсьену поцеловать её в лоб перед тем, как он ушёл по своим делам. Она сидела в кресле у камина и смотрела на огонь, но не видела его. Она смотрела внутрь себя, на ту пустыню, что когда-то была её душой.

И в этой пустыне не было ничего. Никого. Только ветер, завывающий среди развалин того, кем она была когда-то. И тишина. Всепоглощающая, вечная тишина.

***

Это случилось в один из тех бесконечных, безликих дней, которые уже давно перестали иметь для Эшли какое-либо значение. Она сидела в зимнем саду - месте, которое Люсьен терпеть не мог из-за «излишней буйности растительности», а потому редко туда заглядывал. Здесь пахло влажной землёй, цветущими орхидеями и чем-то ещё, едва уловимым, что смутно напоминало ей оранжереи Хогвартса. Она просто сидела, уставившись на капли воды, скатывающиеся по стеклянной крыше, её сознание было чистым, белым листом.

Тихий щелчок, и в дверном проёме возникла Марисса. В её руках был небольшой, потрёпанный свёрток.

- Почтовый голубь промахнулся, - сухо прокомментировала она, бросая свёрток на стол перед Эшли. - Приземлился прямо в мой будуар. Наверное, принял мои новые обои за небо. Бедная птица. -

Эшли медленно перевела на неё взгляд. Её глаза, как всегда, были пусты.

- Не смотри на меня так, - фыркнула Марисса. - Я просто посредник. Неблагодарная работа, если честно. Рискую своей безупречной репутацией. -

Она развернулась и ушла, оставив Эшли наедине со свёртком. Та несколько минут просто смотрела на него. Это не имело значения. Ничто не имело значения.

Но потом её пальцы, будто движимые собственной волей, потянулись к нему. Они развернули грубую бумагу. Внутри лежал конверт из плотного пергамента, без обратного адреса. Но почерк… почерк она узнала бы из миллиона. Резкий, угловатый, полный дерзости и непокорности. Сириус.

Она взяла конверт. Руки не дрожали. Внутри не было ни страха, ни надежды. Было лишь привычное, ледяное безразличие.

Она вскрыла его. Внутри лежал один-единственный лист, испещрённый его размашистым почерком. Чернила в некоторых местах были размазаны, будто письмо писалось второпях, или… или дрожащей рукой.

Она начала читать. Механически, не вникая в смысл.

«Колючка.

Если ты это читаешь, значит, какой-то идиот (возможно, я) всё же додумался, как тебе это передать. Надеюсь, этот идиот не попался. Иначе мне придётся его выручать, а у меня сейчас дел по горло. Война, знаешь ли, не самое удобное время для геройств.

Пишу тебе не для того, чтобы читать нотации. Хотя, блять, мне есть что сказать. Но не буду. Потому что я… чёрт, я даже не знаю, что я.

Я знаю, что ты не вернёшься. Не сейчас. Может быть, никогда. И я… я, кажется, начинаю это принимать. Не то чтобы у меня был выбор.

Я часто вспоминаю, как мы в десять лет украли у Регулуса его новую мантию и повесили её на флюгер. Он орал так, что, кажется, в Азкабане услышали. А мы с тобой прятались на крыше и давились от смеха. Помнишь? У тебя тогда зуб был передний выбит, и ты свистела, когда смеялась. А ещё помнишь, как ты в четырнадцать вызвала этого своего демона, чтобы напугать того засранца Снейпа, когда он пристал к Лили? Я тогда чуть с катушек не съехал от страха, но ты… ты стояла вся такая гордая и злая, с этими красными глазами, и я понял, что ты - самый безумный и самый крутой человек, которого я знаю.

Я сейчас пишу это, и у меня, блять, ком в горле. Представляешь? Сириус Блэк, и ком в горле. Не смейся.

Я не знаю, что они с тобой сделали. И не хочу знать. Потому что если я узнаю, я убью его. Я убью Нотта, даже если мне придётся ради этого прорваться через всю армию Пожирателей. И меня убьют. И всё будет бессмысленно.

Поэтому я просто хочу, чтобы ты знала. Знала, что я помню. Помню ту Эшли, которая свистела сквозь дырку в зубах. Ту, что не боялась ничего и никого. Ту, что была моей сестрой не только по крови, но и по духу.

Она там ещё есть. Где-то глубоко. Я в это верю. Потому что если я перестану верить, то… то тогда всё это дерьмо, эта война, эти смерти… всё это не имеет смысла.

Держись там, колючка. Просто держись. Не для них. Для себя. Для той девочки на крыше. Для меня.

Твой брат, который всегда будет тебя искать, даже если ты не захочешь, чтобы её нашли.

Сириус.»

Она дочитала. И что-то случилось.

Сначала это была просто физическая реакция. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, державших письмо. Потом - едва уловимая дрожь в уголках губ. Лёд, сковавший её сердце, не растаял. Нет. Но в нём появилась трещина. Одна-единственная, тонкая, как паутинка.

И сквозь эту трещину хлынуло что-то тёплое. Не ярость. Не отчаяние. Не та всепоглощающая пустота, что стала её домом. Это была… теплота. Простая, человеческая теплота. И любовь. Грубая, неуклюжая, безумная, но безусловная любовь брата, который отказывался сдаваться. Отказывался забывать.

Она не осознавала, что происходит, пока не почувствовала на своей щеке что-то влажное. Она подняла руку и коснулась кожи. Слёзы. Тихие, почти беззвучные, они текли по её лицу, оставляя солёные дорожки на онемевшей коже.

Она не плакала от горя. Она плакала от того, что спустя два месяца небытия, она что-то почувствовала. Что-то настоящее.

А потом её губы дрогнули. Сначала неуверенно, почти судорожно. Потом медленно, преодолевая сопротивление оцепеневших мышц, растянулись в улыбке. Слабой, дрожащей, но настоящей. Первой за долгие, долгие недеи.

Она снова посмотрела на письмо, на эти размашистые, знакомые буквы. «Держись там, колючка. Просто держись.»

Она прижала листок к груди, туда, где под платьем всё ещё лежала брошь-летучая мышь от Регулуса. Два талисмана. Два напоминания о том, что не всё ещё потеряно.

Лёд не растаял. Пустота не исчезла. Но в ней теперь был лучик. Крошечный, слабый, но тёплый. И этого было достаточно. Достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью впервые за много недель. Достаточно, чтобы понять - где-то там, за этими стенами, её всё ещё любят. И ждут.

И пока эта любовь жива, жива и она. Даже если это жизнь в тени, жизнь в цепях, жизнь, полная боли. Это всё ещё была жизнь. Её жизнь.

И она собиралась её прожить. Ради той девочки на крыше. Ради брата, который верил в неё. Ради себя.
_______________________________________________