9. Наследница пепла.
Музыкальное сопровождение к главе:
- Lorn - Anvil
- Pomme - je sais pas danser
- Cigarettes After Sex - Apocalypse
- Bring Me The Horizon - Dear Diary
- Twenty One Pilots - Nico and the Niners
_______________________________________________
Тёплый, пьянящий пар от сидра, смешанный с густым запахом жареной картофельной кожуры и старого дерева, висел в «Трёх мётлах» плотным, почти осязаемым облаком. Шум голосов, смех, звон бокалов - всё это сливалось в оглушительную, но на удивление гармоничную симфонию хаоса. Эшли, откинувшись на спинку своего стула, сжимала в ладонях глиняную кружку, чувствуя, как тепло напитка медленно растекается по жилам, смывая остатки нервного напряжения.
Она наблюдала. Это было её привычным состоянием - занимать позицию наблюдателя, холодного и беспристрастного регистратора безумия, что кипело вокруг. Но сегодня что-то было иначе. Сегодня она не чувствовала себя чужеземкой, занесённой в стан варваров. Сегодня эти варвары с их громкими спорами, дурацкими шутками и абсолютной, бесшабшной искренностью казались ей… своими.
Сириус, раскатисто хохоча, что-то доказывал Марлин, размахивая руками так, что чуть не снёс с соседнего стола кружку с элем. Джеймс с упоением, с набитым ртом, изображал, как Снейп утром на зельеварении пытался поймать сбежавший жабовидный пузырь и в итоге сел в чан с взрывной жидкостью. Лили слушала его с привычным скепсисом, скрестив руки на груди, но уголки её губ дёргались, выдавая подавляемый смех. Розетта, краснолицая и всё ещё запорошенная снегом, с жаром спорила с Мэри о преимуществах разных моделей мётел, а Питер, уткнувшись в тарелку с пирогом, лишь изредка поддакивал кому-то кивком.
И Филлип. Тихий, незаметный Филлип. Он сидел рядом с Розеттой, не вмешиваясь в её словесную баталию, но его голубые глаза, обычно такие отстранённые, сейчас были прикованы к ней. Он смотрел на неё с таким обречённым обожанием, с такой немой готовностью подхватить её на лету, если она сорвётся, что у Эшли снова сжалось сердце. Это была преданность, лишённая всякой надежды на ответность. Преданность как факт, как закон природы - солнце встаёт на востоке, вода мокрая, а Филлип Кингстон безвозвратно и безнадёжно влюблён в Розетту Найтли.
- И что, он так и сидел в этом чане, пока Слизнорт не вытащил его за шиворот? - не выдержала Лили, и в её голосе прозвучал смешок, который она тщетно пыталась заглушить.
- Сидел! - воскликнул Джеймс, чуть не подавившись куском пирога. - И бормотал что-то про месть и всемирный заговор гриффиндорцев! Я тебе говорю, у него крыша поехала окончательно! -
- Не удивительно, если он проводит больше времени с кипящими котлами, чем с людьми, - заметила Эшли, и все повернулись к ней, слегка удивлённые тем, что она включилась в разговор.
Джеймс ухмыльнулся.
- О, наша слизеринская мудрость изрекла истину! Может, ему подарить на Рождество подушку? Чтобы он наконец поспал и перестал видеть гриффиндорских призраков в своих зельях? -
- Он увидит в подушке скрытую угрозу и попытается её сварить, - сказала Эшли, и по столу прокатился смех.
Сириус смотрел на неё через стол, и в его чёрных глазах светилось что-то тёплое, почти отеческое одобрение. Он видел, как она оттаивает. Как лёд её безупречного слизеринского спокойствия даёт трещины, сквозь которые проглядывает что-то живое и остроумное. Что-то очень похожее на него самого.
В этот момент дверь в таверну со скрипом открылась, впуская порцию холодного воздуха и новую группу студентов. И во главе этой группы, словно ядро, вокруг которого кристаллизуется лёд, был Северус Снейп.
Он замер на пороге, его чёрные глаза, как два кусочка антрацита, мгновенно просканировали зал, выхватывая из полумрака знакомые лица. Его тонкие губы изогнулись в знакомой гримасе презрения, когда он увидел их - шумную, разнузданную компанию мародёров и их прихвостней. Его взгляд скользнул по Лили, на мгновение задержавшись на её смеющемся лице, и в нём мелькнуло что-то болезненное, почти физическая боль, а затем перешёл на Эшли. И в его взгляде она прочитала не просто неприязнь, а нечто более сложное - разочарование, смешанное с ядовитым торжеством. Мол, смотри, куда ты скатилась. С кем ты теперь.
Он что-то бросил через плечо своим спутникам - Эйвери и Уилксу, - и они, переглянувшись, сгруппировались за его спиной, как гончие псы, ждущие команды. Затем Снейп направился к стойке, намеренно выбирая путь, который пролегал прямо мимо их стола.
Воздух вокруг их компании мгновенно сгустился. Смех стих. Джеймс выпрямился, его лицо потеряло всё своё былое веселье, сменившись настороженной агрессией. Сириус медленно опустил свою кружку на стол, и его поза стала расслабленно-опасной, как у хищника перед прыжком. Даже Розетта замолкла, её глаза сузились.
Снейп прошёл мимо, не удостоив их взглядом, но его тёмная мантия волочилась по полу, словно бросая вызов. Он пах зельями, пылью и чем-то горьким, как полынь.
- Ну и вонь, - громко, на всю таверну, произнёс Джеймс. - Прямо как от вашего общежития, Снейп. Или это ты так благоухаешь? -
Снейп замер, но не обернулся. Его спина, худая и костлявая, напряглась.
- Поттер, не надо, - тихо сказала Лили, но в её голосе уже не было прежней теплоты, лишь усталое раздражение.
- Что, Эванс? - обернулся к ней Джеймс. - Опять будешь его защищать? После того как он назвал тебя… -
- Я знаю, что он сказал! - вспыхнула Лили. - Но я не хочу, чтобы из-за него портился вечер! -
Тем временем Снейп, получив свой заказ, медленно повернулся. Его лицо было бледной, непроницаемой маской.
- Не беспокойся, Эванс, - прошипел он, и его голос, тихий и ядовитый, был слышен даже сквозь общий гул. - Мне не интересна твоя жалость. Так же, как и общество твоих… новых друзей. - Его взгляд скользнул по Эшли, и в нём читалось что-то вроде брезгливого любопытства. - Хотя, вижу, ты не особо разборчива. Блэки, Маккинноны… скоро, глядишь, и с гоблинами начнёшь водиться. Лишь бы не пахли болотом, как некоторые. -
Это было уже слишком. Сириус встал. Медленно, плавно, но каждый мускул в его теле был напряжён до предела.
- Повтори, Снейп, - произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко, как удар хлыста. - Про гоблинов. Мне показалось, или ты только что намекнул на что-то? -
Атмосфера в таверне накалилась до предела. Хозяин, толстый мужчина с красным лицом, беспокойно посмотрел в их сторону. Даже другие посетители притихли, чувствуя надвигающуюся бурю.
Снейп мерял Сириуса холодным взглядом. Он был ниже, худее, но в его позе была какая-то змеиная готовность к удару.
- Я сказал то, что сказал, Блэк. Если тебе не нравится - это твои проблемы. Как и твой удивительный выбор компании. - Он снова посмотрел на Эшли. - Видимо, дурной вкус -;семейная черта. -
Эшли чувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Не от страха, а от холодной, концентрированной ярости. Она видела, как пальцы Сириуса сжались в кулаки. Видела, как Джеймс уже тянется к палочке. Видела испуганное лицо Питера и напряжённые - Лили и Марлин. И она понимала - ещё одно слово, один неверный жест, и всё это выльется в потасовку, которая закончится увольнением Флитвика, вычетами очков и общим позором.
И тогда она сделала то, чего от неё никто не ожидал.
Она рассмеялась.
Тихий, ледяной, абсолютно контролируемый смех. Он прозвучал так неожиданно, что все взгляды немедленно переключились на неё.
- Удивительно, Северус, - произнесла она, её голос был ровным и насмешливым, как у профессора, разбирающего неудачное зелье ученика. - Ты тратишь столько энергии на то, чтобы комментировать чужую жизнь. Неужели твоя собственная настолько пуста и бессодержательна, что тебе не остаётся ничего другого, кроме как смотреть в чужие тарелки? Или, может, ты просто завидуешь? -
Снейп побледнел ещё больше, если это было возможно. Его глаза сузились до щелочек.
- Я не… -
- Завидуешь, что кто-то умеет смеяться? - перебила его Эшли, медленно поднимаясь. Она была ниже его, но её осанка, её холодное, превосходное спокойствие делали её визуально выше. - Завидуешь, что у кого-то есть друзья? Что кто-то не боится быть собой, а не прятаться за маской обиженного гения? Это ведь так, да? Всё твоё злобное шипение - всего лишь крик о помощи. Жалкая попытка обратить на себя внимание, потому что по-другому ты не умеешь. -
Она сделала шаг вперёд, и Снейп невольно отступил на шаг назад. Его собственные спутники, Эйвери и Уилкс, выглядели ошеломлёнными. Они привыкли к тому, что Снейп ядовит и опасен. Но эта холодная, методичная атака была им в новинку.
- Ты ничего не знаешь обо мне, Блэк, - прошипел Снейп, но в его голосе уже не было прежней уверенности, лишь сдавленная ярость.
- Я знаю достаточно, - парировала Эшли. - Я знаю, что настоящая сила не в том, чтобы отравлять всё вокруг себя. Она в том, чтобы строить. Создавать. Иметь то, что тебе дорого, и защищать это. А у тебя, Северус, ничего нет. Кроме твоей злобы. И это по-настоящему жалко. -
В таверне стояла гробовая тишина. Даже Джеймс и Сириус смотрели на Эшли с открытым ртом. Они привыкли к её колкостям, к её остроумию. Но эта речь… это было нечто иное. Холодный, безжалостный анализ, который обнажал самую суть, и делал это так изящно и беспощадно, что не оставалось никаких аргументов.
Снейп стоял, сжимая свой стакан так, что костяшки пальцев побелели. Он смотрел на Элли, и в его глазах бушевала буря - ненависть, унижение, и, возможно, крупица того самого страха, который она угадала.
- Ты пожалеешь об этих словах, - выдохнул он наконец, и его голос дрожал от бессильной ярости.
- О, я в этом не сомневаюсь, - легко ответила Эшли. - Но это будет потом. А сейчас, - она повернулась к своим, её взгляд скользнул по онемевшим лицам друзей, - я бы хотела закончить свой сидр. Он, кстати, остывает. -
Она вернулась на своё место и взяла свою кружку с таким видом, будто только что отчитала нерадивого первокурсника, а не разнесла в пух и прах одного из самых ядовитых учеников Хогвартса.
Снейп простоял ещё несколько секунд, дрожа от ярости, а затем резко развернулся и, не сказав больше ни слова, вылетел из таверны, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла. Эйвери и Уилкс, переглянувшись, бросились за ним.
В наступившей тишине первым заговорил Сириус. Он медленно опустился на стул, не сводя с сестры восхищённого взгляда.
- Чёрт возьми, сестрёнка, - выдохнул он с неподдельным уважением. - Я знал, что у тебя острый язык, но это… это было просто мастерски. Я чуть не заплакал от умиления. -
Джеймс фыркнул, и напряжение медленно стало спадать.
- Да уж, Снейп теперь неделю будет приходить в себя. Думаю, он сейчас в подземелье какие-нибудь куклы Вуду в тебя колет. -
- Пусть колет, - пожала плечами Эшли, делая глоток сидра. - Это полезно для мелкой моторики. А то он вечно всё роняет на зельеварениях. -
По столу прокатился нервный, но уже более свободный смех. Лили смотрела на Эшли с новым, оценивающим интересом.
- Ты его просто уничтожила, - сказала она, и в её голосе не было осуждения, лишь лёгкое изумление. - Без единого оскорбления. Без угроз. Я… я даже не знала, что так можно. -
- Это потому что ты всегда сразу лезешь в драку, как Поттер, - вставила Розетта, уже полностью пришедшая в себя и снова сияя. - Надо работать головой! Как наша Эшли! Я всегда знала, что в тебе сидит настоящая слизеринская гадина! В хорошем смысле! -
Эшли позволила себе лёгкую улыбку. Внутри всё ещё колотилось сердце, а в висках стучала кровь. Она ненавидела публичные сцены. Ненавидела быть центром внимания. Но что-то в этом моменте - в восхищённом взгляде брата, в уважительном молчании остальных - заставляло её чувствовать не привычную опустошённость после вспышки гнева, а странную, тёплую удовлетворённость. Она защитила своих. Не кулаками, не угрозами, а тем, что умела лучше всего - холодным, безжалостным разумом.
Филлип молча протянул ей через стол корзину с ещё тёплыми булочками. Его взгляд был красноречивее любых слов - в нём читалось благодарное облегчение.
Вечер постепенно вернулся в своё прежнее русло, но атмосфера за столом изменилась. Если раньше Эшли была на периферии, терпимым приложением к компании Сириуса, то теперь она стала её частью. Полноправной и признанной. С ней советовались, её дразнили, её мнение выслушивали.
Когда они наконец выбрались из «Трёх мётел», ночь была уже глубокой. Небо очистилось от облаков, и бессчётные звёзды, холодные и яркие, усыпали бархатный черно-синий купол. Их дыхание превращалось в лёгкий пар, а снег хрустел под ногами, как сахарная глазурь.
Они шли обратно к замку разбитой, но весёлой гурьбой. Джеймс и Сириус что-то напевали дурацкую песню про летающего пони, Лили и Марлин шли чуть поодаль, о чём-то тихо беседуя, а Розетта, закутавшись в шарф, пыталась доказать Мэри, что могла бы обыграть всю команду Гриффиндора в квиддич одной левой, если бы захотела.
Эшли шла чуть сзади всех, наслаждаясь непривычной тишиной в собственной голове. Тревоги и страхи отступили, оставив после себя приятную, лёгкую усталость.
Рядом с ней засеменил Питер.
- Э… Эшли, - пробормотал он, нервно перебирая край своей мантии. - Это было… здорово, что ты тогда сказала Снейпу. Он… он всегда такой заносчивый. -
Она посмотрела на него. Питер Петигрю всегда казался ей слабым, вечно дрожащим за чужой спиной. Но сейчас в его маленьких глазках читалась искренняя, почти что собачья преданность.
- Он сам напросился, Питер, - сказала она мягче, чем обычно.
- Да, но… - он замолчал, подбирая слова. - Иногда кажется, что только Сириус и Джеймс могут ему что-то противопоставить. А ты… ты одна его поставила на место. -
Он сказал это с таким восхищением, что Элли стало почти неловко.
- Сила не всегда в громких словах и кулаках, Питер, - сказала она. - Иногда она в том, чтобы знать, куда ткнуть, чтобы было больнее всего. -
Он кивнул, словно она открыла ему великую тайну, и отстал, чтобы присоединиться к Джеймсу.
К замку они подошли, когда луна уже плыла высоко в небе, заливая башни и стены призрачным серебристым светом. Филч, очевидно, уже сдался и отправился спать, ибо входная дверь была не заперта, а в вестибюле никого не было.
Они остановились у лестницы, где их пути должны были разойтись - гриффиндорцам наверх, слизеринцам вниз.
- Ну что, - потянулся Сириус, с наслаждением хрустя позвонками. - На этом, пожалуй, всё. Отличный вечер получился. Даже несмотря на вонючее вмешательство. -
- Да уж, - Джеймс зевнул во всю свою широкую пасть. - Пойду посплю. А то завтра трансфигурация, а я ещё не начал конспектировать. -
- Героический поступок, Поттер, - съязвила Лили, но беззлобно. - Может, тебе даже Нобелевскую премию дадут. -
Спуск в подземелье Слизерина был тихим и безлюдным. Ступени, холодные и влажные, уходили вниз, в царство зелёных огней и шепота заговорщиков. Воздух здесь пах по-другому - сыростью, старой магией и чем-то ещё, неуловимо чуждым.
Розетта, шедшая рядом, громко зевнула.
- Ну вот и дома. Слава Салазару, а то я уже начала забывать, как выглядят нормальные, приличные стены, а не эти кричащие гриффиндорские обои. - Она бросила взгляд на Эшли. - А ты сегодня была просто великолепна, знаешь ли? Я чуть не расплакалась от гордости. Настоящая слизеринка! Хлёстко, метко и без лишнего шума. -
- Я просто устала от его выходок, - пожала плечами Эшли.
- Ага, конечно, - фыркнула Розетта. - Ты заступилась за своих. Признайся. -
Эшли не стала отрицать. Они дошли до гостиной слизерина. За тяжёлой резной дверью было тихо - большинство учеников уже разошлись по спальням. Лишь у камина, в кресле с высокой спинкой, сидел кто-то, уткнувшись в книгу.
Это был Регулус.
Услышав их шаги, он поднял голову. Его лицо, обычно такое бледное и замкнутое, при виде сестры оживилось лёгким, почти незаметным интересом.
- Вы вернулись поздно, - заметил он, закрывая книгу.
- Развлекались, - беззаботно ответила Розетта, снимая мантию и бросая её на ближайший диван. - Наводили ужас на простых смертных. Как водится. -
Регулус не удостоил её ответом, его взгляд был прикован к Эшли.
- Мать писала, - сказал он тихо. - Ещё одно письмо. -
Всё тёплое, светлое чувство, что согревало Эшли изнутри, мгновенно испарилось, уступив место знакомому, тяжёлому камню в груди. Она кивнула, коротко и деловито.
- Я посмотрю утром. -
- Она требует ответа, - настаивал Регулус, и в его глазах читалась тревога. - Она… она что-то знает, Эшли. Про Сириуса. Про его друзей. Она не назвала имён, но… Кто-то ей напел, что ты продолжаешь водиться с предателями. -
- Я сказала, утром, - повторила Эшли, и в её голосе зазвенела сталь.
Регулус отступил, словно от удара, и снова уткнулся в книгу, но было видно, что он не читает, а просто прячет лицо.
Розетта, почуяв напряжение, неловко замолчала, а затем пробормотала что-то про необходимость сна и ретировалась в девичьи спальни.
Эшли осталась одна посреди гостиной. Искусственное пламя в камине шипело и потрескивало, отбрасывая на стены зелёные, неестественные тени. Она подошла к одному из окон-иллюминаторов. За толстым, волнистым стеклом медленно проплывали тёмные, студёные воды озера. Где-то там, наверху, был лунный свет и звёзды. А здесь, внизу, царила вечная, давящая тишина.
Она сжала кулаки, чувствуя, как под кожей снова начинают бегать мурашки. Не от холода. От ярости. От того самого, древнего, тёмного гнева, что жил в ней с самого детства. Гнева, который разбил когда-то окно в детской. Гнева, который её мать так боялась и так ненавидела.
«Оно всё равно вылезет».
Слова говорящего кота прозвучали в её памяти с пугающей ясностью.
Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. Она не позволит. Не позволит этому гневу управлять собой. Не позволит матери испортить ей этот вечер. Этот маленький проблеск чего-то настоящего, чего-то своего.
Она повернулась от окна и твёрдыми шагами направилась к своей спальне. Письмо матери будет ждать до утра. А сейчас ей нужен был сон.
***
Морозное утро двадцать четвёртого декабря застало Хогвартс в состоянии приятного предпраздничного оцепенения. Основная масса студентов уже разъехалась, и гулкие коридоры замка, обычно кишащие жизнью, теперь погрузились в царственную, морозную тишину, нарушаемую лишь потрескиванием факелов да дальними шагами одиноких преподавателей. Воздух пах хвоей, имбирным печеньем и тем особым холодом, что бывает только в пустых каменных громадах.
Комната Эшли в подземелье слизерина была приведена в идеальный порядок, что резко контрастировало с привычным творческим беспорядком в гриффиндорской спальне Сириуса. Книги аккуратно стояли на полках, склянки с ингредиентами были расставлены по алфавиту, а сундук у кровати уже был заперт и готов к отправке. Сама Эшли стояла у круглого иллюминатора, вглядываясь в мутно-зеленоватую толщу воды озера. Её отражение в стекле было бледным и отстранённым, словно вырезанным изо льда.
Дверь скрипнула. Вошёл Регулус. Он был уже одет в дорожную мантию тёмно-зелёного цвета, отороченную мехом, и сжимал в руках собственный, заметно меньше её, сундук. Его лицо, обычно такое замкнутое, сейчас казалось ещё более сосредоточенным и взрослым.
- Готов? - спросила Эшли, не оборачиваясь. Её голос прозвучал глухо, отражённый холодным стеклом.
- Да, - коротко ответил Регулус. Он поставил сундук на пол и оглядел безупречно чистую комнату сестры. - Ты ничего не забыла? -
- Я никогда ничего не забываю, Рег. -
Он кивнул, зная, что это правда. Затем его взгляд упал на пустой прикроватный столик, где обычно стояла небольшая рамка с движущейся фотографией. На ней были запечатлены они втроём - он, Эшли и Сириус, лет семь назад, в саду поместья Блэков. Сириус, ещё совсем мальчишка, корчил рожу, Эшли смотрела на него со снисходительной улыбкой, а он, Регулус, совсем кроха, сжимал край её платья. Сейчас рамка лежала в сундуке.
- Он… поедет? - тихо спросил Регулус, избегая смотреть сестре в глаза. Он смотрел на то место, где стояла фотография.
Эшли медленно повернулась. Её лицо было спокойным, но в глубине серо-зелёных глаз плескалась тень той самой грусти, что висела в воздухе между ними.
- Нет, - ответила она просто. - Он едет к Поттерам. -
Регулус лишь кивнул, как будто ожидал этого. Никаких упрёков, никаких возмущений. Просто констатация факта, ясная и безоговорочная, как удар колокола.
- Ясно. - В этом слове была вся его покорность судьбе, вся выученная с детства привычка не спорить с неизбежным.
Он взял свой сундук и вышел в коридор, чтобы ждать её. Его плечи под дорогой мантией выглядели такими же худыми и хрупкими, как и в детстве.
Эшли ещё секунду постояла у стекла, глядя, как в глубине проплывает гигантский кальмар, и затем решительным движением накинула собственный плащ. Он был чёрным, без единого намёка на цвет, лишь у горла серебряной змейкой сверкала изящная застёжка. Последний взгляд на пустую комнату - клетку, которую она покидала, чтобы добровольно вернуться в другую, большую и роскошную - и она вышла, плотно закрыв за собой дверь.
Они молча шли по пустынным коридорам к выходу. Их шаги отдавались эхом в каменной тишине. Из Большого зала доносились приглушённые голоса - те немногие, кто остался на праздники, наслаждались спокойным завтраком. Эшли не свернула туда. Прощаться ей было не с кем. Сириус, она знала, уже уехал с первым вихрем, ещё до рассвета, оставив на её подушке смятый клочок пергамента с нарисованной рожицей и подписью «Не скучай!». Розетта укатила в свой старый поместный дом в Новом Орлеане, пообещав прислать сову с подробным отчётом о всех семейных скандалах. Остальные… остальные были не её круга.
Морозный воздух на крыльце ударил в лицо, обжигая лёгкие. Небо было ясным, бледно-голубым, и солнце, слепящее и холодное, отражалось в бескрайних снежных просторах. У подножия лестницы их уже ждала большая, зловеще чёрная карета, запряжённая парой тощих, покрытых инеем теокритлей. Кучер в тёмном балахтоне неподвижно сидел на облучке, не обращая на них никакого внимания.
Регулус подал знак, и их сундуки сами взлетели и устроились в багажнике. Элли скользнула внутрь кареты, на кожаную скамью, холодную, как лёд. Регулус сел напротив, отёр запотевшее стекло рукавом и уставился в пейзаж, проплывающий за окном.
Карета тронулась с места легко и почти бесшумно. Хогвартс, величественный и заснеженный, начал медленно удаляться, его башни и стены превращаясь в сказочный ледяной дворец. Эшли смотрела на него, пока он не скрылся из виду, и чувствовала, как что-то тяжёлое и холодное сжимается у неё в груди. Не тоска по дому - Хогвартс уже давно был для неё большим домом, чем особняк на площади Гриммо. Нет. Это было предчувствие. Предчувствие двух недель, проведённых в аду под названием «семья».
- Мать писала, что на Рождество ждут гостей, - нарушил молчание Регулус, всё так же глядя в окно. - Малфоев. И, кажется, Лестрейнджей. -
Эшли лишь мысленно вздохнула. Нарцисса. Е её любимая кузина. Вечный эталон, на который её равняла мать. Идеальная, холодная, безупречная кукла с пустыми глазами.
- Прелестно, - сухо произнесла она. - Надеюсь, у Люциуса снова болит всё, что можно, и он будет просто сидеть и хмуриться. Это хоть скрасит вечер. -
Регулус не улыбнулся. Он редко улыбался.
- Она будет сравнивать, - тихо сказал он. - Как всегда. -
- Пусть сравнивает, - пожала плечами Эшли, доставая из складок плаща маленькую книгу в потрёпанном переплёте. - Мне всё равно. -
Она открыла её и сделала вид, что погрузилась в чтение. Регулус больше не пытался заговорить. Он понимал её лучше, чем кто-либо другой. Он знал, что её показное безразличие - всего лишь щит. Щит против вечных упрёков, колких замечаний, ледяного презрения. Щит, за которым пряталась не девочка, а боец, готовящийся к очередной битве.
Карета мчалась по заснеженным дорогам, оставляя за собой лишь облако алмазной пыли. За окном мелькали покрытые инеем леса, замёрзшие речки, одинокие фермы. Мир за пределами Хогвартса казался странным и безжизненным.
Эшли перелистывала страницы, но не видела букв. В уме она уже прокручивала предстоящие встречи, диалоги, возможные ловушки. Она мысленно примеряла маски - почтительной дочери, надменной аристократки, холодной и недоступной Блэк. Ни одна из них не была ей по-настоящему удобна. Но иного выбора у неё не было.
Она поймала себя на том, что думает о Сириусе. О том, как он сейчас, наверное, хохочет в уютной гостиной Поттеров, уминает рождественский пудинг и дурачится с Джеймсом. Ей стало одновременно горько и завидно. Он сбежал. Сбежал от этого ада, оставив её одну разбираться с последствиями их общего бунта.
Пальцы её непроизвольно сжали страницы так, что бумага смялась. В груди знакомым холодком шевельнулась та самая тёмная сущность, почуяв слабину. Она глубоко вздохнула, заставляя себя расслабиться. Нет. Не сейчас. Не здесь.
Она посмотрела на Регулуса. Он дремал, прислонившись головой к стеклу, его тёмные ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Он выглядел таким юным и беззащитным. Таким же, каким был на той самой фотографии. Ей вдруг дико захотелось разбудить его и сказать что-то важное. Что-то, что согрело бы его, придало сил. Но слова застряли в горле. Они не умели говорить о важном. Их научили молчать.
Вместо этого она сняла с себя тёплый шерстяной плед, лежавший на соседнем сиденье, и накинула ему на колени. Он не проснулся, лишь глубже ушёл в сон.
Карета между тем уже въезжала в знакомые окрестности Лондона. Заснеженные улицы, наряженные ёлки, весёлые толпы людей - всё это казалось каким-то чужим, ненастоящим спектаклем. Их карета, мрачная и старая, была чужеродным элементом в этой праздничной суете.
И вот они свернули на знакомую, до тошноты знакомую площадь Гриммо. Особняк Блэков возник перед ними как зловещее видение - высокий, угрюмый, с заколоченными окнами нижнего этажа и горгульями на карнизах, покрытыми слоем снега, словно саваном. Он не выглядел праздничным. Он выглядел как гробница.
Карета остановилась. Регулус вздрогнул и проснулся. Его глаза сразу стали настороженными и взрослыми. Он посмотрел на особняк, потом на Эшли. В его взгляде читалась та же готовность к бою, что и у неё.
Дверь кареты открылась сама собой, впуская внутрь порцию ледяного воздуха. Эшли вышла первой, высоко подняв голову. Её поза, её лицо, её взгляд - всё в ней теперь кричало о принадлежности к этому дому. О холодном, неоспоримом величии.
На пороге уже стояла их мать. Вальбурга Блэк. Высокая, худая, в чёрном платье с высоким воротником, она была похожа на ожившую тень. Е её лицо, когда-то, должно быть, красивое, теперь было жёсткой маской с тонкими, бескровными губами и холодными глазами, в которых не было ни капли тепла.
- Дети, - произнесла она, и её голос прозвучал как скрип несмазанной двери. - Наконец-то. Мы уже начали волноваться. -
Её взгляд скользнул по ним, быстрый, оценивающий, ничего не упускающий. Он задержался на аккуратной причёске Эшли, на безупречно застёгнутой мантии Регулуса. Казалось, она искала изъяны, повод для упрёка, но не нашла.
- Мать, - ровным, почтительным тоном ответила Эшли, сделав лёгкий, почти незаметный поклон. Регулус повторил её жест.
- Заходите, - Вальбурга отступила, пропуская их внутрь. - В доме холодно. Кричер не справляется с каминами. Придётся тебе заняться этим, Эшли. Ты всегда была более… усердной в этих вопросах. -
Первая стрела. Криво замаскированный упрёк в адрес Сириуса, который всегда саботировал домашние обязанности. Эшли пропустила его мимо ушей.
- Конечно, мать, - сказала она, переступая порог.
Запах ударил в нос - знакомый, въевшийся в стены запах старой пыли, воска для мебели, сушёных трав и чего-то ещё, горького и неуловимого - запах застоявшейся ненависти и разочарования. Дом был тёмным и тихим. Даже рождественские украшения, если они здесь и были, выглядели мрачно и неживо - словно погребальные венки.
Их сундуки сами поплыли вверх по лестнице, в их комнаты. Эшли уже собиралась последовать за своим, но Вальбурга остановила её ледяным касанием перчатки.
- Твой отец ждёт тебя в библиотеке, - сказала она, и в её глазах мелькнуло что-то, от чего у Эшли похолодело внутри. - Ему есть что обсудить с тобой. Наедине. -
Эшли кивнула, не подав вида, что эти слова заставили её сердце учащённо забиться. Что мог хотеть обсудить с ней отец? Обычно он предпочитал не замечать своих детей, погружённый в изучение тёмных фолиантов и поддержание фамильного статуса.
- Хорошо, - ответила она так же ровно.
Она прошла по знакомому коридору, её шаги беззвучно тонули в толстом ковре. Портреты предков провожали её тяжёлыми, недобрыми взглядами. Она чувствовала себя мышью, попавшей в лабиринт, где за каждым углом подстерегала кошка.
Дверь в библиотеку была приоткрыта. Она толкнула её и вошла.
Орион Блэк сидел в кресле у огромного камина, в котором тлело всего пара поленьев. Он не читал. Он просто сидел, уставившись в огонь, его худое, аристократичное лицо было непроницаемым. Он был похож на хищную птицу, затаившуюся в ожидании.
- Отец, - произнесла Эшли, останавливаясь на почтительном расстоянии.
Он медленно повернул к ней голову. Его глаза, такие же серо-зелёные, как у неё, были пустыми и холодными.
- Эшли, - его голос был низким и безэмоциональным. - Садись. -
Она опустилась на край кресла напротив, сохраняя идеально прямую спину.
Он помолчал, изучая её. Казалось, он взвешивал каждую чёрточку её лица, каждую складку на её платье.
- Твоя мать рассказывала мне о твоих… успехах в Хогвартсе, - начал он наконец. - Профессора довольны. Особенно Слизнорт. Он пишет, что у тебя выдающиеся способности к зельеварению. -
Эшли молчала, зная, что это всего лишь прелюдия.
- Однако, - он сделал паузу, и в камине треснуло полено, выбросив сноп искр, - есть и иные… новости. Менее приятные. -
Он протянул руку и взял со стола сложенный лист пергамента. Эшли узнала почерк - чёткий, убористый, принадлежавший одной из её многочисленных тёток, большой охотницы до сплетен.
- Мне пишут, - продолжил Орион, разворачивая письмо с театральной медлительностью, - что ты стала проводить довольно много времени в обществе… определённых личностей. В обществе тех, чьи имена не принято упоминать в этом доме. -
Эшли почувствовала, как по спине побежали мурашки. Так вот оно что. Донос.
- Я общаюсь с теми, кто представляет для меня академический интерес, отец, - сказала она, тщательно подбирая слова. - Мисс Найтли, например, обладает блестящим умом в области… -
- Я не о Найтли! - его голос, оставаясь тихим, приобрёл опасную металлическую нотку. Он отбросил письмо на стол. - Ты знаешь, о ком я! О Поттере! О Люпине! О Маккиннон! О всех этих… отбросах, что крутятся вокруг твоего брата! -
Он встал, и его тень, огромная и уродливая, поползла по стенам, заслоняя свет от камина.
- Мне докладывают, что ты была замечена с ними в Хогсмиде. Что ты позволяла себе… смеяться в их обществе. Что ты, дочь самого древнего и чистейшего рода, опустилась до уровня этой гриффиндорской швали! -
Последние слова он прошипел с такой ненавистью, что Эшли невольно отпрянула. В груди у неё всё похолодело. Не от страха перед ним. От страха перед тем, что живёт в ней самом и что сейчас могло проснуться.
- Отец, - она заставила свой голос звучать твёрдо, хотя всё внутри дрожало, - это просто… студенческое общение. Ничего более. Оно не имеет никакого значения. -
- Всё имеет значение! - он ударил кулаком по ручке кресла, и пыль столбом поднялась в воздух. - Всё! Каждый твой взгляд, каждое слово, каждый шаг! Ты - Блэк! На тебя смотрят! На тебя равняются! Или ты хочешь последовать по позорному пути твоего брата? Хочешь опозорить нашу фамилию? Хочешь, чтобы о тебе шептались за спиной, как о выродке, променявшем своё наследие на дешёвую популярность среди плебеев? -
Он подошёл к ней так близко, что она почувствовала запах старого пергамента и дорогого виски, исходящий от него.
- Сириус сделал свой выбор. Он - потерянная душа. Но ты… - его пронзительный взгляд впился в неё, словно буравчик, - ты всегда была умной. Всегда понимала, что к чему. Неужели ты не видишь, к чему ведёт эта дорога? Неужели ты не понимаешь, что они используют тебя? Что для них ты всего лишь диковинка? Слизеринка, которую можно приручить? Игрушка? -
Эшли сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Гнев, горячий и ядовитый, поднимался в ней по спирали, угрожая сорваться с цепи. Она чувствовала, как красная пелена застилает глаза. Нет. Только не это. Только не сейчас.
- Они не такие, - с трудом выговорила она, чувствуя, как её голос становится ниже и грубее. - Они… -
- Они что? - он наклонился к ней, и его лицо исказилось гримасой презрения. - Они хорошие? Добрые? Верные? О, наивная дура! Они предадут тебя при первой же возможности! Они вышвырнут тебя, как отработанный материал, как только ты перестанешь их забавлять! И ты останешься ни с чем! Без семьи! Без имени! Без будущего! -
Он выпрямился и с отвращением отвернулся.
- Я запрещаю тебе общаться с ними. Слышишь? Запрещаю. Твоё место здесь, с нами. С теми, кто тебя ценит. С Малфоями, с Лестрейнджами… С Нарциссой, например. Она уже спрашивала о тебе. Люциус считает, что вы могли бы найти общие интересы. -
Эшли слушала его, и весь её гнев, вся ярость вдруг ушли, сменившись леденящей пустотой. Он не просто запрещал. Он предлагал сделку. Её будущее. Её жизнь. В обмен на покорность.
Она медленно поднялась. Её ноги были ватными, но она стояла прямо.
- Я поняла, отец, - сказала она, и её голос прозвучал до странности спокойно.
Он кивнул, удовлетворённый.
- Хорошо. Я рад, что ты проявляешь благоразумие. Теперь иди. Приведи себя в порядок. Гости скоро начнут съезжаться. -
Она вышла из библиотеки, закрыв за собой дверь. В коридоре было темно и пусто. Она прислонилась лбом к холодной стене, чувствуя, как её всего трясёт. Не от страха. От унижения. От ярости. От осознания собственного бессилия.
Она сжала кулаки, и из её глаз по щекам покатились тяжёлые, горячие слёзы. Но она тут же с силой их смахнула. Нет. Она не будет плакать.
Сжав зубы, она подняла голову и побрела к себе в комнату - готовиться к вечеру в аду.
Эшли медленно поднималась по лестнице, ведущей в её комнату. Каждая ступенька отзывалась глухим стуком, словно сама поступь этого дома была наполнена укором. Слова отца, тяжёлые и ядовитые, звенели в ушах, перемешиваясь с гулом крови. «Запрещаю». «Они используют тебя». «Ты - Блэк». Эти фразы впивались в сознание, как зазубренные лезвия, раня больнее любого заклятия.
Она шла, почти не видя дороги, ведомая мышечной памятью. Коридор на втором этаже был длинным и тёмным, освещённым лишь парой тусклых газовых рожков, отбрасывавших на стены прыгающие, неясные тени. Воздух здесь был особенно спёртым, пахнущим не просто пылью, а чем-то древним и неживым - как в склепе.
И тут её взгляд упал на стену.
Семейное древо Блэков.
Оно занимало почти всю стену от пола до потолка, величественное и пугающее в своём массивном, резном величии. Генеалогическое древо было выткано из самого тёмного дуба, инкрустировано серебром и перламутром, и на нём, словно спелые, ядовитые плоды, висели портреты предков. Десятки, сотни лиц, выписанных с фотографической точностью, смотрели на мир надменными, холодными глазами. Они шептались, переглядывались, некоторые дремали в своих золочёных рамах, но все они - все до одного - были частью одной великой, мрачной саги о чистоте крови и непреклонной гордыне.
Эшли с детства ненавидела эту стену. Она была картой её предназначения, тюрьмой, из которой не было выхода. Каждый раз, проходя мимо, она чувствовала на себе тяжёлые, оценивающие взгляды этих выцветших глаз. Сегодня она попыталась пройти, не глядя, уткнувшись взглядом в потрескавшийся паркет под ногами.
Но что-то заставило её замедлить шаг. Некий сбой в привычной мрачной симметрии. Краем глаза она уловила не пустоту, а нечто иное - чёрное, обугленное, уродливое пятно там, где должно было быть знакомое лицо.
Она замерла и медленно подняла голову.
Их было несколько. Эти чёрные, безобразные шрамы на идеальном теле фамильного древа. Выжженные дыры, оставленные яростным, безжалостным пламенем. Края обугленной древесины были неровными, рваными, словно кто-то не просто стёр имена, а вырвал их с мясом, с корнем, пытаясь уничтожить самую память.
Сердце Эшли заколотилось чаще. Она знала, чьи это лица. Вернее, знала, чьих лиц здесь не стало.
Выше всех, почти у самого потолка, зияла самая большая и самая старая пропасть. Там когда-то красовался портрет её двоюродной сестры, Андромеды Тонкс, урождённой Блэк. Эшли почти не помнила её - та сбежала из семьи до окончания обучения в Хогвартсе, выйдя замуж за маглорождённого. Скандал был чудовищный. Мать целый месяц не выходила из своей комнаты, а отец ходил мрачнее тучи. И тогда впервые Эщли увидела, как её дед, разъярённый, с трясущимися руками, поднёс свою палочку к стене и выжег лицо дочери с таким ожесточением, что огонь едва не перекинулся на соседние портреты. Эшли тогда было лет пять, и она с ужасом наблюдала, как с холста исчезает улыбающееся лицо красивой женщины с добрыми глазами, а вместо него остаётся лишь дымящаяся чернота. От того пятна всё ещё тянулись вверх тонкие, похожие на когти, следы сажи.
Но ниже… ниже были свежие раны. Совсем свежие.
Прямо на уровне её глаз зияла ещё одна пустота. Меньшего размера, но не менее выразительная в своей уничтожающей ярости. Эшли не нужно было вспоминать, чей портрет висел здесь ещё пару месяцев назад. Она знала каждый уголок этого нахального, озорного лица, каждый блик в этих чёрных, полных жизни глазах.
Сириус.
Его лицо было выжжено. Стерто. Уничтожено.
Словно его никогда и не было.
Эшли почувствовала, как подкашиваются ноги. Она прислонилась к противоположной стене, чувствуя, как холодная штукатурка впивается в её спину через тонкую ткань платья. Она смотрела на это чёрное пятно, и в горле встал ком, такой тугой и болезненный, что невозможно было сглотнуть.
Они сделали это. Они действительно это сделали.
Она знала, что мать в ярости. Знала, что его имя в этом доме стало ругательством. Но чтобы это… Чтобы стереть его, как ошибку, как пятно на репутации рода… Это было верхом жестокости. Это было безумием. Окончательным и бесповоротным приговором.
Рядом с дырой от Сириуса дымилось ещё одно, совсем свежее повреждение - кузен, сбежавший в Канаду и заявивший, что хочет стать магозоологом, а не служить Тёмному Лорду. И ещё одно, чуть поодаль - какая-то дальняя родственница, вышедшая замуж за сквиба и предпочтшая тихую жизнь в глуши всем амбициям рода Блэков.
Они все были теперь никем. Призраками. Не-людьми. Их не просто вычеркнули из семьи - их аннигилировали.
Эшли стояла, не в силах оторвать взгляд от этих шрамов. И вдруг её охватила не ярость, не горечь, а странное, леденящее озарение. Она смотрела на эти чёрные дыры и видела не акты очищения, а акты отчаяния. Это была не сила. Это была слабость. Слабость тех, кто так боялся инакомыслия, так боялся самой жизни с её неправильностью и хаосом, что готов был уничтожить всё, что выбивалось из их убогой, выхолощенной картины мира.
Они выжигали Сириуса не потому, что он был плох. А потому, что он был жив. Слишком жив. Слишком громкий, слишком яркий, слишком настоящий. И его реальность была угрозой для их хрупкого, лживого миропорядка.
И её тоже.
Мысль ударила её с такой ясностью, что перехватило дыхание. Она посмотрела на своё отражение в стекле одного из уцелевших портретов - бледное лицо, тёмные волосы, собранные в тугой, строгий узел, глаза, полные немого ужаса. Она была следующей. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела.
Если она посмеет сделать один неверный шаг, сказать одно неверное слово, позволить себе одну искреннюю улыбку не в том обществе - её лицо станет следующим на этой стене. Её имя будет предано анафеме. Её существование будет отрицаться.
Она не дочь для них. Она - актив. Инвестиция. Ещё один кирпичик в стене их величия. И если кирпичик даст трещину, его без сожаления заменят.
Где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса - прибыли первые гости. Раздался пронзительный, слащавый голос Нарциссы, что-то говорившей матери. Обычный, привычный шум предпраздничного вечера в особняке Блэков.
Эшли оттолкнулась от стены. Дрожь в ногах прошла, сменившись странной, холодной твёрдостью. Она ещё раз бросила взгляд на выжженное пятно на месте Сириуса. И в этот момент ей показалось, что из глубины обугленного дерева на нее смотрит не пустота, а сам дух её брата - непокорный, насмешливый, вечно живой. Он словно подмигивал ей из небытия, говоря: «Смотри, сестрёнка. Вот что они делают с теми, кого не могут сломать. Но я-то удрал. А ты?»
Она выпрямила плечи, с силой смахнула последние предательские следы влаги с ресниц и пошла к своей комнате. Шаг её был твёрдым и беззвучным. Внутри всё замерло и превратилось в лёд. Лёд, который не мог растопить даже адский огонь, выжигающий лица на фамильном древе.
Она знала теперь своё место. Она была в осаждённой крепости, окружённой врагами. И единственный способ выжить - играть по их правилам. Безупречно. Холодно. Беспощадно.
Но глубоко внутри, под толщей этого льда, тлела искра. Искра того самого бунта, что когда-то заставила Сириуса хлопнуть дверью и уйти навсегда. Искра, которая сейчас смотрела на обугленные пятна и видела не предостережение, а вызов.
Они могут выжечь его лицо со стены. Но они не смогут выжечь его из её памяти. Из её сердца.
И, повернув ручку своей комнаты, Эшли поклялась себе, что однажды она последует за ним.
_______________________________________________