12
Прошло полтора месяца. Практика в клинике была успешно завершена, и чемоданы Альфии стояли упакованные в прихожей. Завтра утром поезд увозил ее обратно в Казань, к Вове, к друзьям, к привычной жизни.
Но вместо радостного предвкушения, Альфия испытывала странную тяжесть на душе. Вечером она перебирала вещи, готовясь к отъезду, и ее взгляд упал на пакет из Дома Моды, бережно спрятанный на самой верхней полке шкафа. В нем лежало платье, сшитое специально для нее для заключительного показа, который прошел на прошлой неделе. Тот самый показ, где ее заметили не только зрители, но и влиятельный критик из модного журнала.
Вера Игнатьевна, проводив ее после показа, сказала:
— Альфия, у тебя дар. Настоящий. Не закапывай его в землю. Останься. Официальное предложение о контракте ты получишь завтра.
И это предложение действительно лежало сейчас в ее сумочке — толстый конверт с логотипом Дома Моды. Год работы в Москве. Хорошая зарплата. Карьера модели, о которой она даже не мечтала.
Рука сама потянулась к телефону. Она набрала номер Вовы.
— Алло, Ангел! — его голос, низкий и такой родной, заставил ее сердце сжаться. — Готовься, завтра встречу тебя с оркестром!
— Вова, — голос ее дрогнул. — Мне... мне предложили остаться здесь. Работа в Доме Моды. На год.
На той стороне провода повисла тишина.
— Понятно, — наконец сказал он, и его голос стал другим — отстраненным. — Ну что ж... Решай. Твое дело.
— Но я... — она хотела сказать «я люблю тебя», «скучаю», но слова застряли в горле.
— Альфия, — перебил он ее. — Я тебя ждал. Жду. Но если тебе там лучше... Не буду держать.
Он положил трубку.
Альфия опустилась на стул у окна. За ним горели огни Москвы — города, который подарил ей крылья, но отнял землю под ногами. Она смотрела на свое отражение в стекле — на ту самую девочку из Казани, которая вдруг выросла и оказалась на распутье.
С одной стороны — Вова. Его любовь. Его верность. Его простая, честная жизнь, в которой она была нужна и любима.
С другой — Москва. Карьера. Слава. Мир, полный блеска и новых возможностей, но такой холодный и чужой без него.
Она взяла в руки два конверта. Тонкий — с билетом в Казань. И толстый — с контрактом, перечеркивающим этот билет.
Где было ее место? Там, где ее ждали? Или там, где ее звали?
Альфия закрыла глаза, пытаясь услышать свое сердце. Но оно молчало, разрываясь пополам.
Она просидела так, казалось, целую вечность, пока огни города за окном не начали меркнуть, уступая место рассвету. В груди была пустота, а в голове — оглушительная тишина после того, как в трубке зазвучали гудки.
Потом она посмотрела на толстый конверт с контрактом. Он был тяжелым, весомым, пахнущим дорогой бумагой и новыми горизонтами. Она представила себе подиумы, фотосессии, аплодисменты. И затем — тихую, пустую московскую квартиру после всех этих огней. Одиночество.
А потом она представила Казань. Вову, встречающего ее на перроне. Его объятия, в которых таяла любая усталость. Вечерний чай с Айгуль и Маратом. Запах домашних пирогов и бензина от его куртки. Чувство, что ее ждут. Чувство, что она дома.
Сердце, наконец, перестало молчать. Оно кричало. Оно рвалось туда, где было ее настоящее, а не нарисованное будущее.
Она резко встала, взяла конверт с контрактом и, не колеблясь, разорвала его пополам, а затем еще и еще. Клочки белой бумаги с соблазнительными цифрами и перспективами полетели в мусорную корзину.
Затем она взяла телефон и набрала номер Веры Игнатьевны. Было шесть утра, но ей было все равно.
— Вера Игнатьевна, это Альфия. Благодарю вас за доверие и за все, что вы для меня сделали. Но я не могу принять ваше предложение. Я возвращаюсь домой.
Выслушав короткий, холодный ответ, она положила трубку. На душе было странно спокойно. Решение было принято.
Она допила чай, дождалась, когда родители проснутся, и сказала им, что ее практика завершена и она уезжает сегодня. В их глазах она увидела ту же грусть, но и облегчение.
Поезд шел до Казани мучительно медленно. Каждый час тянулся вечность. Она не читала, не смотрела в окно. Она просто сидела и ждала.
Когда поезд начал замедлять ход, подходя к перрону, ее сердце забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она стояла у двери, вглядываясь в мелькающие за стеклом лица.
И увидела его.
Он стоял, засунув руки в карманы своей куртки, а рядом Айгуль.Его взгляд выхватил ее из сотни других лиц еще до полной остановки поезда.
Дверь открылась. Она сошла на перрон, и они замерли в нескольких шагах друг от друга, словно не веря, что это не сон.
И тогда она бросилась к нему. Он поймал ее, подхватил на руки и прижал к себе так крепко, что у нее перехватило дыхание. Она обвила его шею руками, уткнулась лицом в его холодную куртку и расплакалась — слезами облегчения, счастья и того, что мучительный выбор остался позади.
— Я так по тебе скучал, — прошептала он. — Так сильно.
Он осторожно опустил ее на землю, но продолжал держать за руки, словно боялся, что она исчезнет.
— Я вернулась, — тихо сказала она, прижимаясь к его груди. — И никуда больше не уеду.
Он кивнул, не выпуская ее рук, и они пошли по опустевшему перрону к выходу. Его молчание было красноречивее любых клятв. Он был ее домом. И она, наконец, вернулась.
В этот момент к ним подбежала Айгуль, сияя улыбкой:
— Наконец-то! А я уже думала, ты совсем москвичкой стала и про нас, провинциалов, забыла! — Она обняла Альфию, потом отстранилась и, посмотрев на нее с притворной строгостью, добавила: — Только, давай , больше не уезжать! Без тебя даже Вова стал молчаливее, чем обычно.
Они засмеялись, и это смех разрядил оставшееся напряжение.
—А где Марат?-спросила светловолосая.
— Да его в армию забрали неделю назад,- с грустью произнесла Айгуль.
Альфия удивительно подняла глаза и Вова, подхватив ее сумки , отправились к машине.
Поездка в машине была наполнена теплым, комфортным молчанием. Рука Вовы лежала на ее колене, и это простое прикосновение говорило больше тысячи слов. Оно говорило: «Ты дома. Ты своя».
Они приехали в ее квартиру, Комната была залита мягким светом утреннего зимнего солнца, и в этой простой, немного аскетичной мужской обители Альфия почувствовала себя так, как не чувствовала за все полтора месяца в Москве.
Первый день прошел как в мягком, счастливом тумане. Они не говорили о Москве, о контракте, о тяжелом разговоре. Они просто были вместе.
Вова помог ей разобрать вещи, а потом они пошли гулять. Они бродили по знакомым улочкам, говорили о своем.Поздно вечером они остались во дворе сидели на скамейке и просто любовались друг другом.
—Ангел,я безумно скучал по тебе,-начал Вова,-надеюсь ты больше не уедешь, а то я не выживу,-со смешком произнес тот.
—Никогда! Никуда больше не уеду..-ответила девушка.
—Ты хочешь спать?-спросила светловолосая.
—Да не, на самом деле я хочу послушать еще, как ты смеешься.
—Я и так улыбаюсь все время, пока мы говорим,-хихикнула та.
—Да, я тоже. Может нас вообще заклинило и теперь так и останемся на всю жизнь.-сказал Вова и приобнял ее за плечи.
Я не знаю, что нас ждёт дальше, и будем ли «мы» существовать, но сейчас—влюбленна безумно, и верю , что в любви мы можем что-то создать.
И в этой, казалось бы, обыденной разлуке не было горечи. Была тихая, спокойная уверенность. Он был рядом. И завтра они снова увидятся. И послезавтра. И все остальные дни. Ее мир, который полтора месяца назад раскололся надвое, снова сложился в единую, прочную и самую главную картину — картину ее жизни.
Прошло 2 месяца. Июль.
Сидя дома, Альфия читала журнал, но ее прервал звонок в дверь.Айгуль ворвалась к ней, хлопнув дверью. Её лицо пылало не от жары, а от гнева и унижения.
—Ты знаешь, что сейчас по городу ползёт?— выпалила она, едва переводя дух.
Альфия, почувствовав ледяной комок в груди, отрицательно покачала головой.
—Говорят, что в Москве ты Вове изменила. Что твой «успех» — это не талант, а блатной пропуск в постель какому-то чиновнику. И что ты вернулась только потому, что тот тебя выставил за дверь, когда наигрался.
Альфия отшатнулась, словно от удара. Но Айгуль, сжимая кулаки, продолжила, и голос её дрогнул.
—А про меня..про меня говорят, что я Марату изменяла с парнем из Хади такташа,-та сразу в слезы.
Альфия онемела. В СССР, где репутация девушки была хрустальным сосудом, а измена парню считалась верхом подлости, это был не просто слух — это было приговором.
Слух дошел и до Вовы.
Поздно вечером, я уложила спать Айгуль к себе, и тихо сидела на кухне, слезы капали на стол и я услышала стук в дверь. Вова.
Я поплелась открывать дверь и вижу его, он стоял неподвижно, его лицо было наполнено недопониманием.
— Войди, — тихо сказала она, отступая в сторону.
Он шагнул через порог, резко захлопнул дверь и уперся в нее взглядом.
— Так это правда? — его голос прозвучал как удар хлыста.
— Что правда? — Альфия отшатнулась, почувствовав ледяной укол в сердце.
— Всё! — он резким жестом указал в пространство. — И про тебя, и про Айгуль!
— Так ты веришь? — прошептала она, и ее голос задрожал от нарастающей истерики. — Каким то слухам,а не мне? Ты выбираешь сплетни, а не меня?
— Я выбираю правду! — рявкнул он в ответ. — А правда в том, что пока я тут по тебе скучал, ты в Москве...
— Я что? — она взвизгнула, сжимая кулаки. Слезы текли по лицу, но она их уже не замечала. — Договаривай! Что я делала? Я работала в клинике и на показах, чтобы тебе не стыдно было за свою «провинциалку»! А ты... ты готов поверить левому человеку, который тебе на уши наступил!
— Не ори! — резко сказал он, но она уже не могла остановиться. Вся боль, обида и ужас последних часов вырвались наружу.
—Сука, лучше бы я вообще тебя не знала. Помни , что я не уходила, а рвалась к тебе из последних сил, ты сам отказался от меня.-сказал это она закрыла дверь и спустилась на корточки, рыдая.
Её речь всегда была чиста и культурна, за все 21 год в ней не проскользнуло ни единого матерного слова. Но в тот день плотина сдержанности рухнула, и она впервые в жизни выругалась.
Истерика была недолгой, после она встала, пошла в ванную, открыла нижний комод и достала оттуда папины лезвия для бритья.
Она стояла перед зеркалом в ванной, держа в дрожащих пальцах холодное лезвие. Собственное отражение казалось чужим — заплаканные глаза, бледное лицо, искаженное болью. Мысли путались, в ушах стоял оглушительный гул.
"Один быстрый взрез... и всё закончится. Никакой боли. Никаких предательств".
Мысль о подруге пронзила сознание как удар тока. Альфия медленно опустила руку. Лезвие со звоном упало на кафельный пол. Она облокотилась на раковину, судорожно глотая воздух.
"Айгуль... Она одна. Ей тоже больно. Кто поможет ей, если меня не станет?"
—Нет. Я не могу. Я не дам им сломать нас.-прошептала Альфия.
Она плеснула в лицо ледяной воды и глубоко вздохнула. Вернувшись в комнату, она села на край кровати рядом со спящей Айгуль и осторожно провела рукой по ее волосам.
"Мы справимся, — прошептала она. — Я обещаю".
Айгуль проснулась из-за того что ее кто то гладил по волосам. Она крепко обняла Альфию и та приняла взаимностью.
—Вова приходил.-начала Альфия.-он мне не поверил..было обидно, ладно я же железная.
Подруга без слов еще крепче обняла Альфию.
Все замерло. Они сидели, обнявшись, в тишине, которую нарушал лишь прерывистый вздох Айгуль. Слова были не нужны — эта боль, этот удар, нанесенный извне, были общими. И эта тишина была крепче любых клятв.
Утром город проснулся другим. Знакомые улицы, дворы, лица — всё казалось отстраненным и враждебным. Шепотки за спиной, быстрые, испытующие взгляды, которые тут же отводились. Слух, как ядовитый туман, окутал всё их маленькое мирко.
Альфия шла по бульвару, стараясь ни о чём не думать, просто вдыхая знакомый воздух родного города. Она купила пачку мороженого «Пломбир» — того самого, что они всегда ели с Вовой, — и присела на скамейку, надеясь найти в этой простой сладости капку утешения.
Именно в этот момент их голоса пронзили воздух, словно острые осколки стекла.
—Смотри-ка, кого вижу! Сама московская звезда на наших дворах удостоила своим присутствием!
Альфия медленно подняла голову. Перед ней стояли трое: Ирина,Лена и Наташа —две девушки с её потока, с которыми они когда-то вместе готовились к сессиям. И Наташа..
—Что, Альфия, московские подиумы уже не те? Или твой «чиновник» нашёл себе модель покруче? — бросила Наташа, самая ядовитая из них, скрестив руки на груди.
Альфия решила просто промолчать. Но в душе ей хотелось просто провалится под землю.
—Вся Казань уже знает, как ты «талант» свой проявляла. Небось, думала, в Москве-то никто не узнает? Правда всегда наружу вылезает.—продолжила та.
Они развернулись и пошли прочь, громко смеясь, оставив её одну посреди опустевшего бульвара. Воздух звенел от их ухода.
Альфия стояла, не в силах пошевелиться. Она смотрела в спины уходящих девушек, а потом её взгляд упал на прохожих. Пожилая женщина на соседней скамейке покачала головой с осуждением. Молодой парень проводил её насмешливым взглядом.
Она была не просто оскорблена. Она была опозорена. Заклеймена. И этот позор висел в воздухе, липкий и невидимый, как паутина. Она ощущала его на коже, во взглядах, в самом звуке своих шагов.
Она побрела прочь, стараясь идти прямо, но чувствуя, что с каждым шагом её плечи сгибаются всё сильнее под тяжестью этого всеобщего, безмолвного презрения..
Вернувшись домой, в гнетущую тишину пустой квартиры, она почувствовала, как стены смыкаются вокруг. Тяжесть на душе стала невыносимой, превратившись в оглушающий гул. Мысли путались, и только одна казалась ясной и единственно верной — необходимость заглушить эту внутреннюю боль физической, сделать ее осязаемой, чтобы хоть как-то выжить.
Она снова вошла в ванную. Руки сами потянулись к нижнему ящику, где лежали папины лезвия. Холодный металл в пальцах казался единственной реальностью. Она не думала о конце, нет — только о кратковременном освобождении. Острый край бритвы скользнул по коже бедра, оставляя за собой тонкую красную линию. Вторая. Третья. Острая, пронзительная боль на миг перекрыла душевную муку, заставив вздохнуть с облегчением. Она смотрела на выступающие капли крови, чувствуя странное, болезненное спокойствие.
«Знала бы мама, что я жалом по коже вожу»-про себя подумала девушка.
Прошла неделя с того дня. Альфия, закутанная в свой старый, поношенный кардиган, вышла в магазин за хлебом. Это был ее первый выход «в свет» после того инцидента, и каждый шаг давался с трудом. Она чувствовала себя голой, ожидая шепота за спиной или осуждающего взгляда.
И вот, возвращаясь с теплой булкой в руке, она увидела его. Возле дверей комисионнки, где когда то случился их первый поцелуй,прислонившись к стене, стоял Вова. Он курил, и дым клубился вокруг него серым облаком. Сердце Альфии на мгновение замерло, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Она непроизвольно замедлила шаг, надеясь, может быть, на кивок, на вспышку узнавания в его глазах, даже на гнев — все что угодно, кроме леденящего безразличия.
Он поднял голову. Их взгляды встретились. И в его глазах она не увидела ничего. Ни тени былой нежности, ни искорки гнева, ни даже простого любопытства. Его взгляд был плоским, пустым, как выцветшая фотография. Он смотрел на нее так, как смотрят на прохожего, на предмет, на пустое место. Он видел ее форму, ее очертания, но не видел ее — той Альфии, которую когда-то называл своим ангелом.
Он медленно, почти лениво перевел взгляд с ее лица куда-то в пространство за ее спиной, сделал последнюю глубокую затяжку и бросил окурок под ноги, притушив его каблуком. Движения его были спокойными, обыденными, будто ничего не произошло. Будто та ночь в прихожей, их объятия на перроне, их смех на скамейке — все это стерлось без следа.
Он оттолкнулся от стены и прошел мимо. Совсем близко. Она уловила знакомый запах его одеколона, смешанный с табачным дымом. Он не сказал ни слова. Не изменил выражения лица. Просто прошел, оставив после себя лишь струйку выдыхаемого дыма и ледяную пустоту.
Альфия застыла на месте, сжимая в руке бумажный пакет с хлебом. Удар был не громким, не яростным, но от того не менее сокрушительным. Гнев, обида, крик — все это можно было бы вынести. Но это тотальное, абсолютное безразличие... Оно перечеркивало все, что было между ними, обесценивало ее возвращение, ее слезы, ее боль. Оно говорило лишь одно: «Тебя для меня больше не существует».
Она стояла так, не в силах пошевелиться, пока его фигура не скрылась за углом. Только тогда она смогла сделать прерывистый, дрожащий вдох. В кармане плаща ее пальцы инстинктивно сжались, и она почувствовала тупую, напоминающую боль под тканью брюк — там, где лежали свежие, еще не зажившие шрамы. В тот миг они горели ярче любого его взгляда, единственное реальное доказательство того, что она все еще может что-то чувствовать.
Альфия решила поговорить с Вовой.
Эта мысль — «я должна с ним поговорить» — стала для нее спасательным кругом. Она давала ей цель, отвлекала от тягучего желания снова найти утешение в острой боли лезвия. Она начала курить не на балконе, а у окна, высматривая в сумерках его знакомую фигуру, придумывая новые аргументы, новые фразы, которые должны были пробить его броню.
Однажды она увидела его идущим с другом. Они о чем-то смеялись. И ее сердце сжалось от надежды. «Вот, он может смеяться. Значит, он не полностью опустошен. Значит, там еще есть тот человек, которого я знаю».
Но когда они поравнялись с ее окном, она замерла, вглядываясь в фигуру его спутника. Высокий, сутулящийся, с насмешливой ухмылкой, которая врезалась в память навсегда. Это был Валера. Она вырвалась из тех отношений, измотанная и униженная, и объединение с Вовой стала для нее глотком чистого воздуха.
Она медленно отступила от окна, чувствуя, как почва уходит из-под ног окончательно. Теперь его холодность обрела новый, страшный смысл. Это была не просто обида. Это была убежденность, выкованная ее прошлым, которое теперь использовали против нее. Как она могла достучаться до человека, который доверял тому, кто когда-то разбил ей сердце? Слова стали бессмысленными. Любое ее оправдание он бы теперь воспринимал как ложь, предсказанную ему «прознавшим» Валеры.
Через день она решила ему позвонить.
Решение пришло внезапно, как озарение, и было таким же ясным и холодным. Она не будет больше прятаться, бегать от его взглядов и позволять яду сплетен разъедать ее изнутри. Она нашла его номер, который уже собралась выкинуть, и набрала. Трубку взяли после второго гудка.
«Алло». Его голос был ровным, безразличным.
«Вова. Нам нужно поговорить. Лично. Сегодня»,-Ее собственный голос прозвучал удивительно твердо, без тени просьбы. Это было заявление.
На другом конце короткая пауза. «Зачем?»
«Чтобы поставить точку. Я жду тебя в парке,через час. Если не придешь, я больше не позвоню. Никогда».
Она положила трубку, не дав ему возможности отказаться.
Ровно через час он подошел. Он стоял перед ней, руки в карманах, с тем же отстраненным выражением лица. Но сейчас она видела в этом не силу, а слабость. Слабость человека, который предпочел поверить в удобную ложь, чем столкнуться с сложной правдой.
—Говори, если так хочется, — бросил он, не садясь.
—Садись, — тихо, но властно сказала Альфия. Он, удивленно взглянув на нее, медленно опустился на противоположный конец скамейки.
Она не стала сразу говорить о сплетнях, о Москве, о предательстве. Она посмотрела ему прямо в глаза.
—Я помню, как ты встретил меня на перроне. Я помню, как ты держал меня за руку и говорил, что без меня твой мир опустел. Я помню того Вову. И я пришла сюда сегодня попрощаться именно с ним. Потому что того парня, которого я любила, того, кто верил мне больше всех на свете, здесь больше нет.
Он хотел что-то сказать, перебить, но она подняла руку, останавливая его.
—Я не буду оправдываться. Я не буду доказывать, что не спала ни с каким чиновником. Потому что человек, который меня по-настоящему знал, не нуждался бы в таких доказательствах. Ему было бы достаточно моего слова. Ты этого слова не услышал. Ты выбрал другое.
Она сделала паузу, давая словам дойти.
—И самое горькое, Вова, самое отвратительное во всей этой истории — это не сплетни. А то, с кем ты теперь водишь дружбу. С Валерой. С человеком, который меня унижал, который смеялся над моими мечтами и который оставил мне столько шрамов на душе, что физические кажутся царапинами,-Ее голос впервые дрогнул, но она взяла себя в руки. —И ты, вместо того чтобы защитить меня, пошел с ним за руку. Ты позволил ему отравлять тебя против меня. Ты предал меня вдвойне.
Он сидел, опустив голову, и молчал. Его каменная маска начала давать трещины. В его глазах мелькнуло что-то — то ли стыд, то ли осознание.
—Я вернулась к тебе не потому, что меня выгнали. Я вернулась, потому что ты был моим домом. А дом — это место, где тебе верят. Где тебя ждут. Где тебя не предают. Ты перестал быть моим домом, Вова. Ты стал просто чужим человеком, который причинил мне невыносимую боль.
Она встала, глядя на него сверху вниз. В ее глазах не было ни злобы, ни слез. Только бесконечная усталость и решимость.
—Я не прощаю тебя. И я не прощаю его. Но я отпускаю тебя. Иди. И живи со своим выбором. Со своими новыми друзьями. Со своей правдой, которую ты предпочел моей. Наша история закончена.
И она развернулась и ушла. На этот раз она не оглядывалась и не ждала, что он окликнет ее. Она шла по знакомой дороге, и с каждым шагом тяжесть на душе, которую она таскала все эти недели, понемногу становилась легче.
Он долго сидел на скамейке, пока не стемнело. Городские огни зажглись, но не согревали. Её слова висели в воздухе, тяжёлые и неоспоримые.
Придя домой , Альфия с порога начала жалеть о сказанном, ведь она любила его больше жизни.
Я бы забрала все его проблемы, боль, плохие мысли, каждый синяк и каждую царапину себе, мне не страшно, я просто хочу его видеть счастливым. Но так нельзя, он выбрал поверить слухам , а не мне.
—Ну ладно, значит не судьба,-сказала я и заплакала.
::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::::
После черной полосы , обязательно наступит белая.
///////////////////////////////////////////
Я вижу твой шум, и я слышу твой запах
Я в твоей жизни останусь лишь в шрамах
———————————————————————
Красной помадой-FACE