8
Три недели. Ровно двадцать один день хрупкого, зыбкого счастья. Мы с Айгуль снова могли часами болтать о пустяках, родители вечерами собирались за одним столом, а на моей двери каждое утро появлялся новый хрупкий цветок — голубая незабудка, словно клятва, высказанная без слов. Но даже в этом покое я чувствовала подвох. Воздух был густым и сладким, как перед грозой, а в редких телефонных разговорах с Вовой я слышала ту самую, знакомую до боли напряженность, приглушенную, но не исчезнувшую.
Роковой четверг начался ничем не примечательно. Утренние пары, обед в столовой. Потом — библиотека. Я засиделась над конспектами, и когда собралась домой, за окном уже сгущались сиреневые сумерки. Чтобы срезать путь, я свернула на пустырь — огромное поле, заросшее бурьяном и усеянное грудами строительного мусора. Это была моя роковая ошибка.
Я прошла половину пути, как из-за груды плит резко вывернула «Волга» грязно-бежевого цвета. Я инстинктивно отпрянула, но было поздно. Задняя дверь распахнулась, и оттуда выскочили двое. Первый, схватил меня сзади, сдавив так, что у меня перехватило дыхание и поплыли круги перед глазами. Второй, тощий, с прыщавым, испещренным шрамами лицом, с силой затолкал в мой рот жесткую, вонючую тряпку, от которой першило в горле и мутило от запаха машинного масла и чего-то химического. Все произошло за какие-то секунды. Меня, извивающуюся, как червяк, впихнули в салон, я ударилась головой о косяк, и мир на мгновение погрузился во тьму.
Очнулась я от толчка. Машина резко тормозила. Меня вытащили на холодный воздух и поволокли по щебню. Я увидела длинное, низкое здание из потемневшего силикатного кирпича — старый, заброшенный гараж. Одна из ржавых, покосившихся дверей с скрежетом отъехала, и меня грубо толкнули в черную пасть проема. Я упала на колени на бетонный пол, покрытый слоем пыли, окалины и битого стекла. Дверь с оглушительным лязгом захлопнулась.
Тишина. Абсолютная, оглушительная, давящая. Ее нарушало лишь мое собственное, сдавленное дыхание и бешеный стук сердца, отдававшийся в ушах. Воздух был спертым, пахло ржавчиной, старым бензином, машинным маслом. Я подползла к двери. Виднелся кусок бледного, вечернего неба. Я была в ловушке.
Часы тянулись мучительно медленно. Я не знала, сколько прошло времени. Я сидела, прислонившись к холодной стене, сжимая в кармане деревянного медвежонка — тот самый талисман, что Вова подарил мне в день нашего примирения. Я думала о родителях, о том, как они волнуются. О Вове. Потом страх сменился леденящей яростью. Я встала и изо всех сил начала колотить в дверь ногами, кричать, пока горло не стало кровавым от напряжения, а голос не сорвался в беззвучный хрип.
— Эй! Выпустите! Вова... Вова вас за это убьет! Слышите! Убьет!
В ответ — лишь гулкое эхо моего собственного голоса, раскатившееся по пустому бетонному ящику.
И вдруг... мотор. Сначала приглушенный, потом набирающий обороты. Чей-то автомобиль резко остановился с визгом шин прямо снаружи. Голоса. Несколько человек. Я прильнула к щели под дверью, стараясь дышать тише, и слушала, замирая. Это был голос Кощея , по моей спине побежали ледяные мурашки.
Дверь открылась
—Ну че, привет цыпочка. Вовка та твой ахренел в край из-за случая с желтым,вот пришлось тебя украсть,—слышался спокойный, язвительный голос Кощея.
Прошло несколько часов после разговора с кощеем. Внезапно снаружи послышались голоса. Я прильнула к щели под дверью.
— ...ну что, герой, пришел получать свою награду? — это был противный скрипучий голос Кощея.
— Где она? — голос Вовы был низким и опасным. Я никогда не слышала в нем такой ярости.
— Не спеши. Сначала поговорим. Ты тут очень возомнил о себе. Автосервис... новые порядки... — Кощей фальшиво вздохнул. — Не по-пацански это. Не по-уличному. Давай решим все по-старинке. Один на один. Победитель получает все. Район. И девчонку.
Я замерла. Это была ловушка, я знала.
— Говори место, — коротко бросил Вова.
—Кафе «Снежинка».Через час . И чтоб один! Иначе... — Кощей сделал многозначительную паузу, — с цыпочкой поговорю по-своему.
Я слышала, как удаляются шаги. Сердце бешено колотилось. Он не послушает меня. Он пойдет.
Кафе «Снежинка». 21:00. Вова приехал один, как и договаривались, но в машине еще было двое парней. Марат и Турбо остались в машине — Вова приказал.
Из-за груды ржавых бочек вышел Кощей. Один.
— Ну что, герой, готов проиграть?
И тогда из темноты, словно тени, начали появляться люди. Сначала десяток. Потом еще. И еще. Их было не меньше пятидесяти. Все с арматурой,, битами. Они медленным кольцом стали окружать.
— Блядь, — прошептал Марат, хватая из-под сиденья монтировку.
Пацаны сразу вышли из машины к Вове.
Вова стоял неподвижно. Он с холодной яростью смотрел на Кощея.
— Я так и знал. Ни чести, ни совести.
Кощей ухмыльнулся.
— Сила — вот честь! Валите их!
Толпа ринулась на них.
Вова бился против пятерых сразу. Его движения были точными и смертоносными. Он повалил одного, выхватил у него арматуру и пошел в круговую. Металл со свистом рассекал воздух, находил свои цели. Слышался хруст костей, крики боли. Но силы были слишком неравны. Чей-то мощный удар арматурой пришелся ему по спине. Он рухнул на колени, харкая кровью. Но снова поднялся.
Турбо поднимал нападавших и швырял их в других. Его рёв заглушал все остальные звуки. Но десяток рук схватили его, повалили на землю. И началось методичное, страшное избиение. Сапоги с металлическими носками били его по голове, по ребрам, по спине.
Марат, самый легкий и быстрый, пытался прикрыть спину Вовы. Он отбивался своей трубой, но арматура нашла его — удар в ребра заставил его согнуться. Второй удар — по голове — отправил его в небытие.
Вова, увидев падающих друзей, издал рык, полный отчаяния и ярости. Он рванулся к ним, но в этот момент кто-то ударил его по ногам. Он упал. И тогда их просто начали затаптывать.
— Ну что, герои, — скрипуче проговорил он, — прочувствовали, что значит идти против системы?
Вова стоял, держась за капот, его тело было одним сплошным синяком. Он молчал, сжимая кулаки. Турбо и Марат, опираясь друг на друга, с ненавистью смотрели на Кощея.
— Я сказал, — продолжил Кощей, — что проигравший уезжает. Но я, брат, человек гуманный. Даю вам шанс. Извинитесь. Прямо сейчас. При всех моих пацанах. Скажите: «Кощей, прости, мы были не правы, больше не будем». И можете остаться. На вторых ролях, конечно.
Повисла гнетущая тишина. Турбо выругался сквозь сломанные зубы. Марат плюнул кровью на пол.
Все смотрели на Вову. Он был их лидером. От него ждали решения.
Вова поднял голову. Его взгляд был пустым, отрешенным. Он понимал — это ультиматум. Отказ — новая война, в которой у них не было шансов. Согласие — вечное унижение.
Он сделал шаг вперед. Его голос был хриплым, едва слышным, но в гробовой тишине слова прозвучали на всю комнату:
— Кощей... прости. Мы... были не правы.
Это было похоже на стон. Надлом. Турбо закрыл лицо руками. Марат отвернулся.
Кощей медленно встал. На его лице расплылась ухмылка. Он подошел к Вове и похлопал его по щеке.
— Молодец. Умный парень. Знаешь, когда нужно гнуть спину.
А потом, без всякого предупреждения, он со всей силы ударил Вову кулаком в лицо.
Вова рухнул на пол, не издав ни звука.
Кощей наклонился над лежащим Вовой.
— Запомни, пацан, — прошипел он. — Настоящие пацаны не извиняются. Никогда. Ты сегодня не просто проиграл. Ты сломался. Ты — никто.
С этими словами он развернулся и, громко смеясь, вышел из подвала, уводя за собой своих людей.
Вова лежал неподвижно. Не из-за удара — физическая боль была ничтожна по сравнению с тем, что происходило у него внутри. Он только что добровольно растоптал свою гордость, свое достоинство. И все равно получил пулю в лоб.
Турбо и Марат молча подняли его, усадили в машину.
—Турбо, в качалку едь,-хриплым голосом приказал Вова.
Валера без вопросов завел машину и поехал в качалку.
В подвале царило тяжелое, унизительное молчание.
Прошло полчаса. Вова вдруг поднял голову. В его глазах, всего несколько минут назад пустых, теперь пылал холодный, абсолютный ад. Он встал, пошатываясь, и направился в дальний угол подвала, где стояла тумбочка. Он дернув ручку достал оттуда завернутый в промасленную тряпку тяжелый черный предмет — старый, но ухоженный пистолет.
— Вова, нет... — начал Марат.
— Они взяли Альфию, — голос Вовы был тихим и ровным, как поверхность озера перед бурей. — Кощей сказал «поговорю с ней без свидетелей». Я знаю, где они ее держат.
Он проверил обойму, дослал патрон в патронник и сунул пистолет в карман.
— Я не буду просить вас идти со мной. Вы и так сделали достаточно.
Турбо тяжело поднялся.
— Я с тобой.
Марат, бледный, с забинтованной головой, лишь молча кивнул.
Старый гараж на окраине. Здесь была Альфия.
Кощей и двое его подручных сидели на ящиках, попивая дешевую водку. Альфия сидела в углу, привязанная к трубе. Она пыталась не показывать страх, но ее трясло.
— Ну что, краля, — ухмыльнулся Кощей, — твой принц сегодня показал, чего он стоит. Сломался, как сучка. Может, теперь ты со мной поговоришь по-хорошему?
Высокий, по кличке колик , мутно посмотрел на Альфию.
— Че с ней разговаривать? Дело надо делать. — Он встал и пошел к ней, расстегивая ремень.
У Альфии перехватило дыхание. Она зажмурилась, готовясь к худшему.
И в этот момент железная дверь гаража с оглушительным грохотом сорвалась с петель и рухнула внутрь. В проеме, освещенный уличным фонарем, стоял Вова. За его спиной — Турбо и Марат.
Но это был не тот Вова, которого они знали. Его лицо было маской ледяной ярости. В руке он держал пистолет.
Колик замер в двух шагах от Альфии. Кощей и тощий пацан вскочили.
— Да, давай! Стреляй ссыкло! — крикнул Кощей, но в его голосе впервые слышалась неуверенность.
Вова не сказал ни слова. Он плавно поднял пистолет и выстрелил к Кощею в ногу. Грохот выстрела оглушил всех.Кощей с ревом рухнул, хватаясь за бедро.
Дальше послышалось еще 2 грохота, отбросив пистолет, упал передо мной. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, лихорадочно рвали узлы на веревках, сковывавших мои запястья.
— Прости... прости, ангел, прости... — он шептал одно и то же слово, словно заклинание, не в силах поднять на меня глаза. — Я так долго... я не мог...
Веревки ослабли. Я высвободила онемевшие руки, и в тот же миг он притянул меня к себе, прижав так сильно, что стало больно. Но это была благая боль — боль освобождения. Он дрожал, как в лихорадке, и сквозь тонкую ткань его рубашки я чувствовала бешеный стук его сердца.
— Я думал... я боялся... — его голос срывался, слова тонули в рыданиях, которые он тщетно пытался сдержать. Вся его стальная броня, вся ярость рухнули, обнажив израненную, испуганную душу.
Я обняла его, гладя по спутанным, запачканным кровью волосам.
— Все хорошо, Вов... Все уже позади. Ты нашел меня. Ты спас.
Он наконец поднял голову. Его лицо было искажено гримасой такого страдания и вины, что у меня сжалось сердце.
— Я позволил этому случиться! Я должен был быть рядом! Должен был чувствовать! Я чуть не потерял тебя... — он снова зарылся лицом в мое плечо.
Мы сидели так на холодном бетонном полу, среди обломков и следов недавней схватки, а он, сильный, несокрушимый Вова,но со мной как маленький, потерянный мальчик. Турбо и Марат сразу же ушли.
Его глаза были бездонными и полными такой нежности, что перехватило дыхание.
— Альфия, — его голос был тихим, но каждое слово било прямо в сердце. — Ты — самое светлое, что было в моей жизни. Ты как этот дурацкий цветок... — он неуверенно коснулся засохшей незабудки, все еще приколотой к моей кофте. — Ты появляешься в самый темный день и напоминаешь, что есть еще что-то хорошее. Чистое.
Он взял мои руки в свои, сжимая их с такой бережностью, будто боялся раздавить.
— Без тебя меня нет. Ты мой якорь. Ты мой дом. Когда они сказали, что ты у них... у меня мир рухнул. И я понял, что ради того, чтобы услышать твой смех, чтобы видеть, как ты качаешь головой над моими дурацкими шутками... я готов на все. На абсолютно все.
Он замолчал, глотая воздух, и посмотрел на меня с такой беззащитной, животной любовью, что у меня на глаза навернулись слезы.
— Я, наверное, никогда не стану тем парнем из твоих книжек. У меня руки в мазуте и шрамы на душе. Но я обещаю... я буду каждое утро класть тебе этот дурацкий цветок. Я буду стоять между тобой и всем злом этого мира. Пока бьется мое сердце.
Он говорил просто, без пафоса, и от этого его слова были в тысячу раз искреннее любых признаний. Это была не клятва рыцаря, а обещание рабочего парня, который нашел свое сокровище и готов был жизью защищать его.
Я прикоснулась к его щеке, смахивая следы крови.
— Мне не нужен парень из книжек, Вова. Мне нужен ты. Со всеми твоими шрамами, с твоим упрямством, с твоим дурацким свитером. Ты — мой дом. И я никуда от тебя не денусь.
Он закрыл глаза, словно эти слова были бальзамом на его израненную душу. Потом кивнул, и на его лице, впервые за этот бесконечный вечер, появилось что-то похожее на покой.
Он помог мне подняться. Надел свою куртку мне на плечи.
—Поехали домой, любимая.
Мы вышли из гаража. Ночь была тихой и звездной. Вова не отпускал мою руку, словно
боялся, что я испарюсь.
Дверь в качалку распахнулась, и на нас обрушилась волна света, тепла и приглушенного гула голосов. Воздух пах потом, металлом и табаком. И в следующую же секунду воцарилась абсолютная тишина.
Все замерли. Человек двадцать парней — тех, кто остался верен Вове, кто не ушел с Кощеем, — застыли, уставившись на нас. На Вову, окровавленного, еле стоящего на ногах, но с непоколебимой твердостью во взгляде. И на меня, закутанную в его куртку, бледную и дрожащую, но живую.
И тут из толпы, расталкивая всех, вырвалась Айгуль. Ее лицо было мокрым от слез, волосы растрепаны.
— Альфия! Боже мой, родная моя! — она вцепилась в меня так, будто боялась, что меня снова отнимут. — Я так испугалась! Весь вечер тебя искала, везде звонила!
Она обнимала меня, причитала, а потом отстранилась и со всей силы шлепнула Вову по груди.
— А ты! Дурак бестолковый! Довоевался! Чуть ее не потерял!
Вова даже не пошатнулся. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась не злость, а усталое понимание. Он знал, что она права.
— Виноват, — хрипло проговорил он. — Больше не повторится.
Вова подошел ко мне, слегка прихрамывая.
— Пойдем, отведу тебя домой. Родители, наверное, с ума сходят.
Мы вышли на улицу. Рассвет уже разгорался на востоке, окрашивая небо в нежные персиковые тона. Он шел, крепко держа меня за руку, и его молчание было красноречивее любых слов. Оно говорило об усталости после битвы, о тяжести принятых решений и о тихом, непреходящем облегчении, что я была с ним, жива и невредима.
Зайдя в мой подъезд мы сели на ступеньки. На двери не было незабудки — сегодня ему было не до того.
—Прости, что все опять из-за меня, прости, что я такой, прости , прости ..
Мы сидели на холодных ступеньках подъезда, и его слова повисли в предрассветной тишине, наполненные такой горькой самоедской болью, что у меня сжалось сердце. Он сидел, сгорбившись, уставившись в грязный пол, его широкие плечи были ссутулены под тяжестью вины.
Я повернулась к нему, взяла его лицо в ладони и заставила посмотреть на себя.
— Вова, слушай меня, и слушай внимательно, — сказала я тихо, но твердо. — Ты не виноват. Виноваты те, кто решил, что может брать то, что ему не принадлежит. Ты... ты мой герой. Ты всегда мой герой.
Он попытался отвести взгляд, но я не позволила.
— Сегодня, — продолжала я, — когда эта дверь открылась, и я увидела тебя... такого яростного, такого сильного... я не боялась. Я знала, что ты меня спасешь. И ты спас. Ты всегда спасаешь.
В его глазах, полных мучительной неуверенности, появилась крошечная искорка.
— Я сломался.
— Нет, — я покачала головой, смахивая свою слезу. — Ты не сломался. Ты принял тяжелое решение, чтобы выиграть время. Чтобы спасти своих друзей. Чтобы добраться до меня. Это не слабость, Вова. Это стратегия. Это сила духа. Слабый бы полез в драку и погиб. Сильный — нашел способ победить.
Он смотрел на меня, и в его взгляде медленно, с трудом, но прорастало понимание. Он видел, что я не лгу. Что я действительно так думаю.
— Ты достоин всей любви, которая у меня есть. Потому что ты — это тот, кто, пройдя через ад, не ожесточился. Кто, упав, находит силы подняться. Не ради себя, а ради тех, кого любит.
Я прикоснулась лбом к его лбу, закрыв глаза.
— Ты мой дом, Вова. И дом не может быть недостойным. Он просто есть. И он — самый крепкий и самый надежный, какой только может быть.
Он обнял меня, прижал к себе, и я уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах — дым, холодный ветер и что-то неуловимо родное, что было просто... Вовой.
Мы сидели так, в полной тишине, слушая, как в городе просыпается новый день. Он нежно перебирал мои волосы, а я чувствовала, как под моей ладонью на его груди бьется сердце — ровное, спокойное, нашедшее, наконец, покой.
— Пора тебя отпускать, принцесса, — наконец прошептал он, но не отпускал. — А то родители взвоют.
— Еще минуточку, — попросила я, прижимаясь к нему. — Просто посидим.
Он рассмеялся — тихим, счастливым смехом, от которого стало тепло даже на холодной ступеньке.
— Ладно. Еще пять минут. Пока солнце не выглянуло.
Я поднялась домой. Родители, действительно, были в панике, но, увидев меня, бросились обнимать, засыпая вопросами. Я что-то соврала про незакрытую библиотеку и задержавшуюся подругу.
Подойдя к окну, я увидела, что он все еще стоит внизу. Он смотрел на мое окно, а потом медленно, преодолевая боль, развернулся и пошел. Его силуэт растворялся в утреннем тумане, но я знала — это не прощание. Это было начало их общей новой жизни.
///////////////////////////////////////////
Я не вижу себя, хочу видеть лишь тебя
Видеть, слышать, дышать
На кухне вместе молчать
Твои глаза пылали мыслями
Мои глаза горели искрами
Я была с тобой слишком искренне.
———————————————————————
Слишком искренне-Tisha
Пожалуйста, делитесь своими впечатлениями, очень переживаю, что пишу какой то бред.