7
Прошла неделя.В субботу утрома дом наполнился непривычным для последних недель оживлением. Папа распаковывал чемодан, доставшийся ему еще от деда, а из кухни доносился мамин голос — звонкий, уверенный, каким я не слышала его уже несколько лет. Она вернулась из Москвы не просто поправившейся. Она вернулась другой.
— Альфиюшка, достань, пожалуйста,малиновое варенье ! — позвала она меня. —Будем чай пить, как полагается!
Я суетилась на кухне, и на душе было светло и тревожно одновременно. Это счастье казалось таким хрупким. Мама, вернувшаяся к жизни. Папа, снова улыбающийся легко, а не из последних сил.
Мы сели за стол, накрытый белой скатертью. Солнечные зайчики прыгали по хрусталю вазочек. Мама разливала чай, и ее руки не дрожали. Это было самое главное чудо.
— В Москве врачи просто волшебники, — рассказывала она, и глаза ее сияли. — Объяснили мне все. Теперь я понимаю, что пила от бессилия, от страха. Больше этого не будет. Обещаю.
Позавтракав, я пошла к себе в комнату. Как только я потянулась за книжкой, я вздрогнула от того, что кто то кинул снежок в окно.
Подойдя к окну я увидела Вову. Его нелепая улыбка сводила меня с ума.
—Привет, ангел! Пошли гулять, что дома сидеть?-на веселе был Адидас
—Подожди десять минут!-согласилась та.
Надев водолазку, штаны и накинув пальто она обувалась.
—Мам, пап, я пойду прогуляюсь.
—Хорошо, только не поздно!-сердито , но с заботой проговорил отец.
Выйдя с подъезда сразу бросило в дрожь из-за холодно, но когда я увидела его, мне стало очень тепло.
—Еще раз привет!-целуя в щечку сказал Вова.
—Привет!-взаимностью ответила та.
— Пошли? — спросил он.
— Пошли, — так же просто ответила я.
Мы не обсуждали маршрут. Просто пошли вперед, туда, где кончался асфальт нашей улицы и начиналась узкая тропинка, ведущая в сторону реки и старого парка. Первые несколько минут мы шли молча. Но это не было неловкое молчание. Мы слушали город, просыпающийся вокруг: гудки машин где-то вдали, крики детей на соседней площадке, скрип тормзов троллейбуса.
Мы пошли дальше. Тропинка вилась между старыми дачами, укутанными на зиму. Заборы были покосившимися, в окнах домов отражалось осеннее небо. Воздух пах прелой листвой, дымком из печных труб и чем-то горьковатым.
Парк встретил нас оглушительной тишиной. Мы шли по центральной аллее, и я вдруг осознала, как редко мы просто молчим вдвоем. Не потому, что нечего сказать, а потому, что не нужно. Его присутствие было осязаемым, как тепло его плеча, иногда касающегося моего.
Мы дошли до старой беседки, стоявшей на пригорке. Краска на ней облупилась, скамейки были холодными. Мы сели. Отсюда открывался вид на весь парк, на оголенные кроны деревьев, похожие на сложный узор, вычерченный на бледном небе.
Вова сидел, откинув голову на спинку скамьи, и смотрел в небо. Его лицо в этот момент было удивительно спокойным. Все напряжение, все те тени, что легли на него за последние месяцы, казалось, отступили. В его профиле, освещенном косыми лучами солнца, я увидела не бойца, не защитника, а просто уставшего юношу, который нашел минутку покоя.
— Знаешь, — проговорил он, не меняя позы, — иногда мне кажется, что вся эта история... с Желтым, со всем этим... была не со мной.
Я не ответила, дала ему говорить. Он редко был так откровенен.
Я взяла его руку. Она была холодной. Я сжала ее в своих ладонях, пытаясь согреть.
Он улыбнулся. Настоящей, невынужденной улыбкой. И в этот момент с ветки старого клена прямо перед нами сорвалась шумная стайка синиц. Они пронеслись над нашими головами с таким гамом и суетой, что мы невольно рассмеялись. Этот простой, живой звук разбил оставшееся между нами напряжение.
Я не выдержала. Тишина давила сильнее, чем любые слова.
— Вова, что ты с ним сделал? — выдохнула я, не глядя на него. — Я должна знать.
Он долго молчал. Потом тяжело вздохнул, и его дыхание превратилось в белое облачко на морозном воздухе.
— Альфия. Я просто с ним поговорил.
Я облегченно выдохнула, но напряжение не ушло. Значит, было что-то другое.
— Я нашел его в их подвале, — начал Вова, и его голос стал низким, монотонным, будто он зачитывал протокол. — Он был не один. С парой своих шестерок. Они как раз планировали еще че то сделать, уже против Айгуль, чтобы добраться до тебя через нее.
Он замолчал, сжимая и разжимая кулак здоровой руки.
— Потом я вошел. Я сказал его ребятам уйти. И знаешь что? Они ушли. Потому что увидели в моих глазах не парня, которого можно запугать. Они увидели что-то готовое на все.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела отголосок той самой пустоты.
— Когда мы остались одни, я не стал его бить... поговорил с ним. Я рассказал ему, что знаю о нем всё. Не то, что он хулиган и пьяница. А настоящее. Где живут его мать и младшая сестра. В какую школу она ходит. Какой маршрут она выбирает домой, когда боится темноты. Я описал ему обои в их комнате и цвет занавесок на кухне.
По моей спине пробежали ледяные мурашки. Это было страшнее любой угрозы расправы.
— И я сказал ему, что если он когда-нибудь посмотрит в твою сторону, если я даже просто почувствую его запах в радиусе километра от тебя, то война, которую он пытался начать, покажется ему детскими играми. Что я сотру его и его никчемную жизнь в порошок, и мне будет на всё наплевать. И он... он поверил. Он сломался не от силы, Альфия. Он сломался от этого спокойного тона.
Вова посмотрел на свои руки, как будто видя на них что-то невидимое.
— Я переступил через себя. Я использовал его же грязные методы. Я стал тем, кем не хотел быть. Пригрозил его семье. Но это сработало. Он сбежал не потому, что я его избил, а потому, что я показал ему, что могу быть хуже него. И теперь я должен жить с этим знанием. С тем, что я способен на такое.
В его голосе звучала не гордость, а отвращение к самому себе. И в тот момент я все поняла. Его молчание, его отстраненность — это была не тайна, а стыд. Он победил ценой части своей души.
Я взяла его лицо в ладони.
— Ты не стал хуже. Ты стал сильнее. Ты остановил зло, не применяя его методов до конца. Ты защитил и его семью, дав ему шанс просто исчезнуть. Ты поступил как мужчина, взявший на себя тяжелейшую ответственность.
Он закрыл глаза, будто мои слова причиняли ему боль.
— Я не хочу, чтобы ты боялась меня.
— Я не боюсь. Я горжусь тобой. И я люблю тебя. Таким, какой ты есть. Таким, каким ты стал ради нас.
Мы сидели так долго, пока сумерки не сгустились окончательно. Он не стал темным монстром. Он стал воином, который узнал цену своей победы. И моя задача теперь была не выпытывать у него правду, а помочь ему смириться с ней и понять, что его жертва не была напрасной. Он спас нас. И я должна была спасти его от его собственных демонов.
—Вовочка, давай забудем это! Давай будем жить настоящим! Давай?
— Давай, — выдохнул он, и в этом слове было облегчение, будто с плеч свалилась тяжесть. Он открыл глаза, и в них уже не было той леденящей пустоты — только усталость и какая-то новая, хрупкая надежда. — Только как? Как забыть?
— Не забыть, — поправила я, все еще держа его лицо в своих ладонях. — А отпустить. Как этот снег. — Я кивнула на начавшуюся метельцу за пределами беседки. Мелкие снежинки кружились в воздухе, ложась на темные ветки деревьев. — Он падает, ложится, а весной растает. Но сейчас он делает этот мир чище и тише. Так и эта история. Пусть она будет, как этот снег. Но она не должна мешать нам видеть весну.
Он задумался, глядя на снегопад. Потом медленно кивнул.
— Ты права. Как всегда права, мой ангел. — Он взял мои руки в свои и поднес к своим губам, тепло его дыхания согрело мои замерзшие пальцы. — Знаешь, что я хочу сделать прямо сейчас?
— Что?
— Купить горячих беляшей в ларьке у вокзала. И есть их прямо на улице, обжигая пальцы. Как самые обычные люди.
Я рассмеялась. Это было так просто, так глупо и так прекрасно после всего, что мы пережили.
— По-моему, это гениальный план!
Мы встали и, держась за руки, побрели обратно к городу. Снег хрустел под ногами, залеплял ресницы. Мы шли, не спеша, и Вова наконец-то рассказывал не о темном, а о светлом — о том, что Марат и Айгуль встречаются, странно конечно , что я узнаю это от Вовы , а не от подруги.Ну ладно , я ей еще припомню! Еще ему предложили стать помощником в автосервис, он подумывает всерьез заняться ремонтом машин.
— Это же интересно! Ну по крайне мере лучше, чем драться с парнями, нужно завязывать с группировкой!— воскликнула я,— У тебя золотые руки!-искренне радуясь.
— Понимаешь, я и сам уже устал от всех этих разборок, — сказал Вова, ловко подбрасывая и ловя на ходу снежок. — Но бросать... Сейчас не могу.
Он остановился и посмотрел на меня серьезно, почти сурово.
— Если я уйду, моё место займёт Кощей. И всё начнётся сначала. Только хуже. А ребята... они как братья. Мы друг за друга горой. Нельзя вот так взять и бросить своих.
В его голосе звучала не усталость, а тяжелая ответственность. Я поняла, что для него это не просто «группировка» — это его мир, его кодекс чести, пусть и жестокий.
— Но ты же говорил про автосервис... — тихо начала я.
— Буду и там подрабатывать, — перебил он. — Но совсем уйти не могу. Не по-пацански это. — Он с силой швырнул снежок в стену, и тот рассыпался белой пылью. — Я должен держать район под контролем. Чтобы никакие желтые к тебе даже близко не подошли. По-другому нельзя.
Мы дошли до ларька, купили беляши, но радости уже не было. Мы ели молча, каждый у себя в мыслях. Я смотрела на его профиль — напряжённый, сосредоточенный — и понимала: тайная война для него не закончилась. Она просто перешла в другую стадию. Из защищающегося он превратился в того, кто контролирует территорию. И это пугало больше, чем всё предыдущее.
У моего подъезда он остановился и взял меня за руки. Его пальцы были холодными, но крепкими.
— Альфия... — он посмотрел на меня так, словно видел в последний раз. — Ты заслуживаешь нормальной жизни. Без всего этого. Без моих войн, без страха.
Сердце упало.
— Что ты хочешь сказать?..
— Я не могу тянуть тебя в своё болото. Ты — как этот чистый снег. — Он кивнул на падающие хлопья. — А я... я уже испачкался в этой грязи навсегда.
Он медленно притянул меня к себе и поцеловал. Это был не нежный поцелуй, а горький, прощальный. В нём была вся боль нашего невозможного счастья.
— Прощай, ангел, — прошептал он, отпуская мои руки.
И развернулся, чтобы уйти. Навсегда. Снег заметал его следы, будто стирая саму память о нём. А я стояла, прижав пальцы к губам, всё ещё чувствуя тепло его прощального поцелуя, и понимала, что иногда любви бывает недостаточно. Особенно когда один выбирает честь, а другой — долг. И эти две дороги расходятся в разные стороны.
Он сделал уже несколько шагов, его силуэт начал растворяться в вечерней метели. Я стояла, не в силах пошевелиться, с комом в горле и ледяным холодом внутри.
И вдруг он резко остановился. Плечи его напряглись. Он простоял так секунду, две, а затем медленно, очень медленно повернулся.
Его лицо было искажено болью. Он сжал кулаки и одним движением преодолел расстояние между нами.
— Не могу, — выдохнул он хрипло, срывающимся голосом. — Черт возьми, не могу я так оставить тебя.
Он снова взял моё лицо в ладони, но теперь его руки дрожали.
— Это бегство. А я не беглец. Я всегда боролся. И буду бороться. Но не с ними... — он посмотрел мне прямо в глаза, — а за нас. За наше право быть вместе. Найду способ. Обещаю.
В его взгляде горела уже знакомая решимость, но на этот раз направленная не на разрушение, а на созидание.
— Буду работать в сервисе. Но и ребятам не дам разгуляться. Сделаю так, чтобы эта власть была не для войны, а для порядка. Чтобы ты могла спокойно ходить по своему району.
Он прижал мой лоб к своей груди, и я слышала, как бешено стучит его сердце.
— Прости за эту слабость. Прости, что хотел сбежать. Я сильнее этого. Мы сильнее.
Я обняла его крепко-крепко, уткнувшись лицом в его холодную куртку.
— Идиот, — прошептала я сквозь слезы. — Большой идиот. Никогда больше не прощайся со мной.
Он рассмеялся, сдавленно и счастливо, и снова поцеловал меня. На этот раз поцелуй был другим — не горьким, а полным надежды и обещания будущего. Пусть непростого, пусть трудного, но нашего.
—Пока, ангел, — сказал он, на прощание дотронувшись до моей щеки.
— Пока, — улыбнулась я в ответ.
И на этот раз, провожая его взглядом, я знала — это не прощание. Это всего лишь «пока». И завтрашний день будет новым шагом в нашей общей борьбе. Но теперь мы будем бороться вместе. Любовь спасет нас всех. Любовь-это главное. Главное-любить.
Следующий день был воскресным, солнечным и морозным. Я проснулась с странным чувством — тяжелый разговор с Вовой словно очистил воздух между нами. Да, проблемы никуда не делись, но мы теперь были одной командой против них.
Как только я допила утренний чай, в дверь позвонили. На пороге, вся розовая от мороза и смущения, стояла Айгуль.
— Привет, — она виновато улыбнулась, протягивая мне бумажный пакет. — Это тебе... Пирожки. В знак примирения.
— Заходить будешь или только на пороге извиняться? — улыбнулась я, пропуская ее.
Мы устроились на кухне. Айгуль вертела в руках кружку, не решаясь начать.
— Ну, говори, предательница, — подтолкнула я ее, уже без злости.
— Альфия, я не хотела скрывать! — выпалила она. — Просто Марат сказал, что пока все неустойчиво, лучше никому не болтать. А то мало ли... Вова тогда с Желтым... — она замолчала, поняв, что ляпнула лишнее.
— С Вовой все в порядке, — спокойно сказала я. — Мы все выяснили.
— Правда? — Айгуль посмотрела на меня с надеждой. — А то он такой... мрачный последнее время ходил. Мы с Маратом переживали.
— Теперь все иначе. И, кстати, с каких это пор вы стали «мы с Маратом»? — перевела я разговор на интересующую меня тему.
Айгуль засмущалась еще сильнее и вся покраснела.
— Ну, так получилось... После всей той истории он меня провожать начал. Потом в кино сходили. Он, оказывается, совсем не такой гроза, каким кажется. Очень смешной и... заботливый.
По ее сияющим глазам было видно, что она по-настоящему счастлива. И я не могла на нее злиться. Кто я такая, чтобы осуждать подругу за то, что она нашла свое счастье в этом сложном мире?
— Ладно, прощаю, — вздохнула я с преувеличенной важностью. — Но в следующий раз — сразу на исповедь! Поняла?
— Клянусь! — Айгуль радостно кивнула. — Ой, а знаешь, что он мне вчера сказал? — ее глаза заблестели азартом. — Он с Вовой хочет этот автосервис раскручивать! Говорят, у них уже планы есть!
Мы просидели за чаем еще пару часов, болтая обо всем на свете — о парнях, о планах на лето. Было так легко и просто, как в старые, добрые времена, до всей этой истории с Желтым. Я поняла, как сильно мне не хватало этих обычных девчачьих разговоров.
Провожая Айгуль, я стояла в дверном проеме и смотрела, как она, подпрыгивая от счастья, бежит к Марату, который ждал ее на углу. Он что-то сказал ей, она засмеялась, и они пошли, взявшись за руки.
Я уже хотела закрыть дверь, как Айгуль вдруг остановилась, что-то быстро сказала Марату и побежала обратно.
— Альфия! — запыхавшись, выпалила она. — А давай сейчас гулять? По-девчачьи? Как раньше! А потом ко мне на ночевку? Мама как раз пироги с капустой пекла!
Идея показалась мне внезапной и прекрасной.
— Только я родителей предупрежу! — кивнула я.
Через пятнадцать минут мы уже шли по заснеженным улицам, весело треща обо всем на свете. Говорили о новых фильмах, смеялись над воспоминаниями из школы. Мы зашли в парк, покатались на ледяной горке, как маленькие, купили по стакану горячего сладкого чая из автомата и грели о него руки.
— Знаешь, — сказала Айгуль, став серьезной. — Я так за вас с Вовой рада. Что вы справились. Я ведь видела, как тебе тяжело было.
— Справились потому, что такие друзья, как ты, рядом были, — улыбнулась я. — Даже когда секретила про Марата.
Она толкнула меня плечом, и мы снова засмеялись.
Вечером, вернувшись к ней домой, мы устроились в ее комнате с тарелками душистых пирогов. Достали старый фотоальбом, вспоминали смешные истории, включили музыку потише и болтали до хрипоты. Говорили о будущем. Мы строили планы, как будто все сложности остались за стенами этой уютной комнаты.
Перед сном, уже укутавшись в одеяла, мы смотрели в окно на усыпанное звездами небо.
— Все будет хорошо, правда? — тихо спросила Айгуль.
— Конечно, будет, — уверенно ответила я. — Потому что мы вместе.
Засыпая под ее размеренное дыхание, я думала о том, что у жизни удивительный способ восстанавливать равновесие. После бурь приходит затишье, после потерь — новые встречи, а после предательств — самые крепкие примирения. И самое главное — всегда находились те, чье плечо можно было обнять в трудную минуту. Будь то Вова, несущий свою нелегкую ношу ради моего спокойствия, или Айгуль, готовая в любой момент прибежать с пирогами и открытым сердцем.
Мир не стал идеальным. Но в эту тихую зимнюю ночь, пахнущую пирогами и дружбой, он был именно таким, каким и должен был быть. А значит, и завтра мы встретим с улыбкой. Что бы оно ни принесло.
Утро понедельника встретило нас ярким солнцем, заливавшим комнату Айгуль. Мы проснулись от запаха кофе.
— Ну что, красотки, просыпайтесь! — заглянула в комнату мама Айгуль. — Кофе стынет!
За завтраком царила необычайно теплая атмосфера.Мы с Айгуль переглядывались и улыбались.
Когда я вернулась домой, на пороге меня ждал небольшой сюрприз — голубая незабудка, аккуратно воткнутая в щель между дверью и косяком. Рядом лежала записка, нацарапанная знакомым почерком: "Заходил. Не застал. Вечером на том же месте. Твой В."
Я улыбнулась, бережно подбирая цветок. Эта простая незабудка значила для меня больше, чем любые дорогие подарки. Она была знаком — наше перемирие крепко, и он помнит о своем обещании.
Весь день прошел в приятных хлопотах. Я наверстывала учебу, помогала маме по дому, и даже папа заметил мое приподнятое настроение.
— Что-то ты сегодня светишься, дочка, — заметил он за обедом.
— Просто хороший день, пап, — улыбнулась я в ответ.
Вечером я действительно пошла "на то же место" — к нашей беседке в парке. Вова уже ждал меня, прислонившись к перилам. Увидев меня, он расправил плечи, и на его лице появилась та самая, немного неловкая, но искренняя улыбка.
— Привет, — сказал он, протягивая руку.
— Привет, — ответила я, вкладывая свою ладонь в его.
Мы молча постояли так несколько минут, глядя на заходящее солнце, которое окрашивало снег в розовые тона.
— Сегодня говорил с ребятами, — наконец нарушил тишину Вова. — Сказал, что драки — только для защиты. Что бытовуха и рэкет — это уже перебор.
— И что? — спросила я.
— Послушали, — он пожал плечами. — Не все, конечно, согласны. Но большинство — да. Кощей бубнил что-то, но ему заткнули рот.
В его голосе звучала не гордость, а облегчение. Он начинал свой непростой путь превращения из главаря в лидера.
— А с Маратом завтра идем смотреть тот самый гараж. Хозяин согласился сдать в аренду. Если все нормально, через неделю начнем обустраиваться.
Я сжала его руку крепче. Это были не просто слова — это были первые реальные шаги к той самой "нормальной жизни", о которой мы так мечтали.
— Я горжусь тобой, — прошептала я.
— Да ладно тебе, — он смущенно потупился, но было видно, что мои слова для него много значат.
Мы просидели в беседке до самых сумерек, строя планы. Обычные, бытовые планы — как обустроить гараж, куда поехать летом, какой телевизор купить моим родителям на юбилей.
Возвращаясь домой, я понимала — наша жизнь не станет сказкой. Впереди еще будет много трудностей, споров и, возможно, даже новых опасностей. Но теперь у нас было самое главное — понимание, что мы одна команда. Что мы боремся не друг с другом, а за общее будущее.
Мы дошли до моего подъезда, и Вова, как всегда, остановился у крыльца. Но на этот раз он не спешил уходить, переминаясь с ноги на ногу на подтаявшем снегу.
— Ладно, — он потупил взгляд, делая вид, что разглядывает собственные ботинки. — Теперь я точно знаю, что делаю всё не зря.
Он сделал паузу, подбирая слова.
— Раньше я дрался просто потому, что не знал другого пути. А теперь... Теперь у меня есть ради кого искать этот путь.
Вова наконец поднял на меня глаза, и в его взгляде читалась та самая решимость, что была в нем после разговора с Желтым, но теперь направленная в мирное русло.
— До завтра, Альфия, — он сказал это просто, но в этих словах было обещание. Обещание того, что завтра он снова будет здесь. И послезавтра. И все последующие дни.
— До завтра, Вова, — улыбнулась я в ответ.
Я поднялась по ступенькам, обернулась на пороге. Он все еще стоял на том же месте, засунув руки в карманы куртки, и смотрел мне вслед. В свете фонаря его высокая фигура отбрасывала длинную тень, но в этой тени уже не было прежней угрозы — только спокойная уверенность.
Когда я зашла в подъезд, я еще раз взглянула в стеклянную дверь. Он помахал рукой и наконец повернулся, чтобы идти. Его шаги по хрустящему снегу звучали четко и размеренно — шаги человека, который точно знает, куда идет.
А на двери моей квартиры, воткнутая в щель, уже ждала новая незабудка. И я поняла, что это стало нашим ритуалом — его молчаливым способом сказать, что он всегда рядом. Даже когда его нет физически.
Засыпая в тот вечер, я думала не о прошлых опасностях, а о будущем. О том, что самые прочные чувства рождаются не в спокойствии, а в преодолении бурь. И наше «завтра» стоило того, чтобы за него бороться.
Никто не поймет, что я в нем нашла. Ведь никто не знает то, что знаю про него я. Никто не знает о чем мы разговаривали. Никто не поймет мою любовь к нему.Моя любовь к нему становилась только сильнее. Я не хочу чтобы он был уроком, я хочу чтобы он был со мной всю жизнь. Мне не нужны дорогие подарки, мне нужно чтобы он был рядом. Мне нравится думать о нем перед сном, с самого утра, посреди дня, в самой шумной компании, в самом укромном месте, когда мы вместе и когда мы далеко, мне нравится думать о нем. Но суждено ли этому счастью быть вечным?
///////////////////////////////////////////
Пока ты меня держишь за руки,
У меня ничего не болит
———————————————————————
Футболка-Элли на маковом поле