Гений без -ни-

— Робби, тебе нужно умыться! — визжала жалобно Фрейя, пытаясь затащить непослушное тело Роба в туалет.

Робби улыбнулся ей.

— Ты так хочешь затащить меня в ванную? — игриво спросил он, спотыкаясь об обувь Колина, который стоял у входной двери, ожидая, когда эти двое сдвинутся с прохода.

— Нет, только умыть, — странно покосилась на него Фрейя, а затем ухмыльнулась. — У тебя что, появилась наконец тяга к девушкам? Вау, может, почаще тебя пичкать наркотиками? — прозвучало из ее рта уже более возмущенно и негодующе, когда Роб ни с того ни с сего начал заваливаться в проход, смеясь.

Он упал на пол небольшой ванной, и с четверенек охнул.

Колин позади Фрейи вздохнул, через ее голову глядя на эту печально-нелепую картину.

— Проконтролируй, чтобы он не заблевал мне пол. Судя по всему, он веселым будет еще долго, нужно как-то уложить его спать, — сказал он уже из кухни, набирая бокал воды и залпом выпивая его.

Фрейя посмотрела то на преподавателя, то на своего соседа и по совместительству лучшего друга, разрываясь от желания, оголить Роба и оставить откисать под холодной водой или вырубить чем-то тяжелым, потому что Роб снова заходился в хохоте, глядя на свои ладони. Она закатила глаза и все-таки подошла к нему, присаживаясь перед ним и заглядывая в его веселые глаза с расширенными зрачками. В одном его глазу был лопнувший капилляр, в обычное время он не так бросался взору, как сейчас, словно стал раза в три краснее.

— Ты давно получил эту травму? — спросила она, указывая ему на глаз.

Робби улыбнулся, поджал губы, и брови, жившие своей жизнью, дернулись несколько раз.

— Еще в детстве. Я играл во дворе с пацанами разных возрастов, были и взрослые, и те, что помладше. Пиздюки вроде меня. Мы играли на палках, типа это наши оружия. Мы сражались и дрались отважно и без какой-либо жалости, хотя было несколько кайфоломов, которые боялись лишний раз палкой по сильнее махнуть и сами во все стороны уворачивались, — он начал показывать, как, дергаясь из стороны в сторону, словно червяк, — ну и кто-то из ребят постарше зарядил мне, когда я уперся спиной в горку. На зрение это не повлияло. Вижу на все двести. Особенно сейчас, — он выпучил глаза, и Фрейя отодвинулась назад, — могу разглядеть каждую твою морщинку.

Фрейя фыркнула.

— У меня их нет.

— Они у тебя есть, — он показал себе на лоб и у глаз, — мимические. Они и должны быть, когда ты активно пользуешься мимикой. Знаешь, если часто поднимать брови, то в двадцать пять у тебя лоб будет похож на слойку в разрезе.

— Вот когда тебе будет двадцать пять, мы это и проверим.

— У меня они повылазят скорее в двадцать два. Подумают, нахера тянуть три года, когда такое полотно свободно, — он снова захихикал и потянулся к руке Фрейи, беря ее руку в свою. — Чего-то я слишком веселый.

— О да, до безумия. Знаешь, если бы обычный ты увидел себя сейчас, то залепил бы рот скотчем.

— Ну не могу же я вечно молчать, — он вздохнул и начал стягивать с себя худи.

— Чего задумал?

— Жарко, — протянул он.

Футболка задернулась следом, оголяя худой живот и грудь, и Фрейя дернула за край, возвращая ее на место.

Его улыбчивость в этот вечер вводила ее в смятение. Она старалась не подавать виду, хотя и понимала, что Роб мало что соображает, но сейчас было не до ее собственных эмоций. Она смотрела на лицо своего друга, эта улыбка была опьяненной, а глаза горели возбуждением. И, вероятно, сексуальным. Немногочисленные ее партнеры, которые имели какие-либо отношения с наркотиками, всегда пребывали в сексуальном возбуждении и склоняли ее к интиму, даже если сама Фрейя была против. Страшнее ей было от случаев, когда это происходило насильно.

Сейчас, сидя на полу ванной преподавателя литературы, который у нее вел на первом курсе, она не чувствовала себя в опасности. Не видела в своем друге угрозы и не ждала, что к ней начнут прямолинейно подкатывать. Роб лишь улыбался: мягко, безмятежно. Он все еще держал ее за руку, словно ему нужно было больше прикосновений. Возможно оно и так. Возможно, его извечная замкнутость и нетактильность раскрывались, когда он находился в сильном опьянении? Пусть Фрейя и не до конца помнила их того месяца попойку, но Роб даже от алкоголя не испытывал желания к кому-то прикоснуться. Возможно, дело-таки было в доверии, которое он обрел к ней за недолгий срок. Ведь есть такие люди, что без эмоциональной привязки не позволяют никому себя касаться.

Но как бы она ни фантазировала, все равно все упиралось в его состояние наркотического опьянения, которое и вдалбливало в него это скрытое желание и избыточную болтливость.

Пока она размышляла, Роб болтал. В моменте он склонился, уткнувшись головой в ее плечо. Он обмяк, и Фрейя притянула его поближе к себе, чтобы он случаем не расслабился настолько, чтобы в моменте рухнуть лицом на плитку. Она гладила его по запутавшимся волосам, чувствуя исходящий от него дурман.

— Робби, — спросила она, когда тот затих. В ответ ей прозвучало нечленораздельное мычание, — давай ты умоешься и ляжешь.

— Зачем? — он оторвал от нее голову, глядя точно в глаза.

— Ты хреново выглядишь.

Роб прищурился.

— Вот оно что. А, по-моему, я неплох, — он изогнул бровь, ухмыляясь.

— Смотря в чем, — пробурчала Фрейя, обращая внимание на его шею, покрытую синяками от чужих пальцев и засосов. Она знала, что на утро они будут еще темнее, чем сейчас, и аккуратно повернула его голову за подбородок, рассматривая ту дорожку. — Кто тебе их понаставил?

Робби пожал плечами.

— Барт, хотя, может, кто-то из его прихвостней делал это тоже.

— Они... делали только это?

— Ты спрашиваешь о том, трахали ли меня вшестером? — он усмехнулся, — нет, но у Барта был такой похотливый взгляд, когда мы были с ним вдвоем, мне казалось, что он возьмет меня силой. Гребаный пидорас.

Фрейя услышала в соседней комнате шевеление, похожее на открывание шкафа и вынимание оттуда чего-то. Подслушивал ли их Колин? Было ли ему вообще дело до проблем двух студентов, которые сидели в его ванной, и один из них принужденно под кайфом?

— Барт, — повторила она, — так он по мальчикам? Неудивительно, что с Майком везде таскается. Хотя Майк вроде как был и с девушками.

— О да, кажется, он — черная порно звезда, имеющая эту грязную белобрысую шлюху в лице Барта.

— Как грязно, много ли порно этот умник пересмотрел? — пихнула его Фрейя, улыбаясь.

— Любимая вкладка в браузере, — улыбался одурманенно Роб. Веки низко свисали над глазами, перекрывая половину зрачка, от того взгляд его казался томным и глубоким, словно он видел гораздо больше, чем его язык поворачивался сказать.

Фрейя все же поднялась. Эти посиделки не могли длиться вечно. Она надеялась, что этой ночью будет спать в своей кровати в общежитии, возможно, даже позовет Роба, чтобы он составил ей компанию за чаепитием и картами, как они делали раньше. Но планы резко поменялись на 180°. После того, как они с Мистер О'Донохью нашли Робби и в каком состоянии, из ее головы разом выбило все мысли и даже те подколы, которыми она собиралась одарить друга, как только они увидятся.

Робби поднялся следом, он самостоятельно и послушно умылся, а потом также самостоятельно направился на кухню.

— Господи, этот гребаный сушняк! Эй, а где все стаканы? — выглянул он.

Фрейя посмотрела на Колина, который уже успел переодеться, и сидел за рабочим массивным столом в очках, рядом на диване лежало стопкой сложенное одеяло и постельное белье, а на полу покоился матрас с подушкой.

— Откуда у вас матрас?

— Ко мне, бывает, заглядывают друзья. Не могу же я их расположить рядом с собой на кровати.

Судя по звукам открывающихся ящиков, Робби был активно занят не только поиском бокалов, но и чего-то съестного, напевая себе под нос. С каждой секундой пение его становилось все громче, а слова исполняемой песни — понятнее. Следом послышалось падение посудины, судя по звуку — кастрюли или сковородки. Роб ойкнул и бросил возмущенное: «Какая необъятная тара!». Продолжил петь, а потом у него снова что-то упало, по звуку — столовый прибор.

Колин закатил глаза.

— Он собрался разобрать мне всю кухню?

Фрейя нервно усмехнулась.

— Кажется, в нем проснулись поварские задатки.

— Знаю я, какие у таких «поваров» получаются «шедевры» кулинарии, — без энтузиазма проговорил Колин, сопровождая свою речь воздушными кавычками.

— Я прослежу, чтобы все было на местах, — сказала Фрейя, проходя в глубь зала к рабочему столу Мистера О'Донохью. Она заглянула, как он что-то записывал в блокноте. Она помнила этот блокнот еще с прошлого курса. Преподаватель никогда с ним не расставался на парах, всегда что-то проверяя в нем или внося в него запись, словно это был его личный дневник, в котором он все фиксировал. Иногда ей становилось интересно, что там вечно можно писать. Даже сейчас, когда Колин не был на паре, а у себя дома. Может какие-то домашние дела, планы на завтра или на неделю?

— Вы там мемуары написываете?

— А как же, такие события в жизни происходят, скоро начну писать собственную книгу.

— Если напишите, дайте мне знать. Или Робу. Я уверена, что он будет вашим первым читателем и даст хорошую критику. Знали бы вы, какой он душный, когда дело доходит до обсуждения того, что он прочитал! — возмущалась Фрейя, опускаясь на подлокотник дивана. Колин оторвал взгляд от блокнота, перемещая его на Фрейю. — Иногда, когда мы сидели с ним за завтраком в кафе или в моей комнате, он болтал о книгах, хотя я несколько раз просила его заткнуться и поговорить о чем-то насущном. Например, о слухах в нашем университете. Но вы же видите, какой он парень, — она скривила рожицу, — тихий, не болтливый. Кошмар. Девушек не заводит, о них не говорит. Да я бы согласилась, если бы он в какой-то момент подошел и сказал: «Кажется, я заинтересовался парнем!». Я бы и это приняла, но он такой... Ааа, — простонала она, накрывая лицо ладонями и массируя его до легкого покраснения.

— Может быть, у него уже есть объект обожания? — снял Колин очки, складывая, не глядя, их перед собой.

— Кто? — искренне удивилась Фрейя.

Колин повел бровью, ухмыляясь, и качнул головой чуть вперед. Фрейя закатила глаза.

— О, ну хватит, Мистер О'Донохью! Я не вынесу, если вы каждый раз будете сводить нас. Почему вы так думаете? Вы не верите, что есть дружба между парнем и девушкой? Так и скажите.

— Верю, конечно, верю. Мне не первый десяток, чтобы не знать, что такая дружба существует.

— Тогда, почему вы...

Громкое хлопанье шкафчиком на кухне прервало Фрейю и заставило дернуться на месте. Вздрогнул и Колин. Слова мигом вылетели из ее головы, как бы она ни пыталась вспомнить, что хотела сказать. Фрейя оглянулась на проход, ожидая, что Роб появится, но, похоже, он решил устроить марафон по всем песням, которые только знал.

— Если его не уложить, то скоро придут соседи жаловаться, — сказала Фрейя.

Колин кивнул.

— Но, боюсь, сделать это будет не так просто, как нам бы того хотелось. Он сильно раскрепостился.

— О да, он наговорил в ванной столько, сколько не говорил со мной за весь месяц. Как бы не стоило ждать шторма после отходняка.

— Это будет проблемой для него.

Фрейя не заметила, как начала сжимать пальцы поочередно. Взгляд ее опустился к полу, задумчивый.

— Я боюсь, что он может уйти еще больше в себя, и тогда его будет крайне сложно разговорить.

— Он справится, я уверен. Просто не дави на него. Это не редкость, когда подросткам приходится справляться с принудительным приемом наркотиков.

— У вас уже были такие случаи на опыте? — Фрейя заинтересованно подняла голову.

Колин, не глядя, сложил перед собой очки, механически закрывал блокнот.

— Нет, но я видел и слышал.

— Эй, Роб, ты еще не разгромил там кухню своего преподавателя? — крикнула Фрейя, оборачиваясь.

— Я почти заварил чайник! — раздался из соседней комнаты бодрый голос и громкие шаги, направляющиеся в гостиную. Из-за стены показалась растрепанная башка с улыбкой, — чай, кофе, конфеты?

— Где ты взял конфеты? — возмущенно поинтересовался Колин.

Губы Робби растянулись еще хищнее, и он подмигнул.

— Я нашел вашу заначку на черный день, — и снова исчез.

Колин запыхтел, потирая глаза.

— Этот парень из гроба достанет не сгнивший труп, даже если он пролежит там лет сто.

— А вот меня ваша заначка заинтересовала, — усмехнулась Фрейя, вскакивая с места и несясь на кухню.

— Не ешьте все, оставьте мне!

Роб выбирал конфеты из кулька, раскладывая их на столе в шахматном порядке.

— Вот эти — шоколадные, — показал он на три шахматных ряда, — вот эти — мармеладные, — показал на следующий ряд, — а эти — сосалки.

— Вообще-то сосательные.

— На пососи, — хихикал Роб, тыкая конфетой в лицо Фрейе.

— Это ты пососи.

— Я уже насосался за этот день.

И взгляд Фрейи снова опустился на его темнеющую от отметин шею.

— Оно и видно, — пробурчала себе под нос она без прежней веселости.

Только Фрейя обернулась, готовая позвать Мистера О'Донохью, как заметила мужчину в проходе со скрещенными лодыжками и руками на груди, опирающегося на стенку и наблюдающего за ними с легкой усмешкой на губах.

— Кажется, я во время.

— Это точно.

Колин приблизился к столу, занимая место с краю, пока Роб, все еще припеваючи, весьма небрежно разливал по стаканам кипяток, что Фрейя с Колином отскочили на добрые полметра от стола. Они посмеялись.

А на следующее утро Роб исчез.

***

Назойливо названивающий телефон он оставил под подушкой в общежитии, в которое пробрался рано по утру.

С момента, как Роб проснулся, его мучил сушняк. Он выпил стакана три в квартире Мистера О'Донохью, прежде чем в крысу сбежать, а затем присосался к самому крану в общажном туалете. Он набирала горстки воды, опустошал, тут же набирал вновь и все не мог напиться. Тело его рубило словно топором от тяжести в мышцах и суставах, а отражение в зеркале вызывало омерзение: множественные засосы на шее и ключицах, синяки, опухшее лицо с явственными мешками под глазами, покрасневшие белки и бледная кожа.

Его мутило не только от собственного вида, но и от дерьмового самочувствия, вызванного наркотиками. Он не помнил, чем именно пичкал его Барт. Вчерашний вечер казался ему каким-то расплывчатым, как и картина перед глазами сейчас. Он еле добрался до унитаза, падая на колени и стараясь не обращать внимания на боль, которую ему причинило это незамысловатое действие. Он выблевывал в основном воду, кислоту и что-то коричневое, смутно напоминающее шоколад.

Роб закрыл глаза, ожидая, пока пульс перестанет долбить у него в ушах и животе. Он скривился, его живот отдало спазмом, и он снова сгорбился над унитазом. Капли воды скатились с его губ и носа в мутную желтую жидкость, Робби нажал кнопку, и блевотину его смыло.

Он на неровных ногах поперся к раковине, прополоскал рот, высморкался, умыл остекленевшие глаза и потянулся к ручке, как дверь распахнулась у самого носа, и Роб попятился назад. Какой-то парень пронесся мимо него, Роб даже не разглядел его лица и пошел неспешно по коридору.

Джо спал. Или по крайней мере делал вид, что спал, потому что Роб, войдя в комнату, поймал его прищуренный взгляд, затем сосед отвернулся на другой бок, лицом к стене, и Роб прошел к шкафу. Он вынул из него чистые худи темно-бордового цвета и синие джинсы, которые ненавидел, но все равно носил. Они более явственно подчеркивали худобу его ног. Подумал и взял также новые трусы. Он стянул полностью с себя всю одежду, бросил ее на кровать и надел новую, чистую, никем не лапанную. Это несильно, но помогло сбросить с себя ощущение чего-то грязного.

Он уже не чувствовал себя такой пидарской шлюхой, однако это было до первого зеркала, в котором бы он увидел всю ту картину маслом, от которой его мутило.

Робби глянул на подушку, прикрывающую его телефон. Звук он выключил, чтобы тот никого не тревожил. Он схватил несколько купюр, пачку сигарет, пропуск и ключ от комнаты, все пораспихал по узким карманам и покинул комнату.

Только пройдя пункт контроля, он извлек сигарету. У него оставалась только одна. И вот в его голове снова всплыли воспоминания о том, как он собирался пойти за сигаретами в ларек через дорогу, и как ему не позволили это сделать.

Опыт.

Он хотел назвать это опытом. Он хотел оправдать это опытом.

Но сейчас, идя по полупустым дорогам, потому что большинство людей либо занимали остановки, собираясь доехать до работы, либо спали (а чем еще быть занятым народу в воскресенье в полседьмого утра?), он понимал, что такого опыта не хотел.

Эта мерзость не должна была составлять его воспоминания, быть частью его жизни. Он по доброй воле (пусть и под давлением) самостоятельно подписался на употребление наркотиков, но совершенно не был готов к последствиям.

Да, он бы стерпел, если бы на утро его (как сейчас) тошнило, или ломало (как сейчас) тело. Он бы смирился и пережил, думая об этом как об опыте. Однако он не мог отбелить себя от властных и настойчивых губ Барта, от его похотливых рук и неистового взгляда. Он не мог высечь у себя из памяти, как его собственное тело реагировало на эти прикосновения, действия, потому что каждый поцелуй его шеи прибавлял возбуждения, в котором он, нехотя, но плавился, которое опьяняло его не только в силу неопытности, но и запретности. Тех рамок, что он выстроил для себя.

Это было пидорством. Обыкновенным пидорством, которое он не принимал и не одобрял. Он мог бы смириться с тем, что не все люди вокруг него любят противоположный пол. Он бы это пережил. Таких людей много, хотя они все еще не особо принимаемые обществом. Он бы закрыл глаза, как делал это ранее, на то, что какая-то парочка геев обнимается в его баре или парке. Он бы прошел мимо, сжав зубы. Его это не касалось. Ни их прижимания тела к телу, ни лобызания... Если бы губы Барта не прикасались к его коже. Если бы не заставляли мурашки прокатываться по всему телу и отдавать жаром в паху. Если бы эти объятия не походили на те, как обнимают парни проходных девиц, подцепляемых в барах и клубах, которых точно также накачивают наркотой, а потом насилуют в отелях с дружками. Если бы он не выглядел таким похотливым. Таким грязным.

Перед ним был пляж, но он видел лишь себя со стороны в компании Барта.

Почему люди вообще все воспоминания видят от третьего лица? Почему они видят себя так, будто это их близнец, проживал то, что проживали они?

Он не хотел себя таким видеть. Роб потер пальцами глаза, в темноте видя солнечных зайчиков, а открыв, обнаружил себя упавшим на песок. Он сидел посреди пляжа, в метрах пятнадцати от него гуляла молодая парочка с тремя детьми: двойняшки-мальчики лет пяти и девочка лет двух, не больше. Мальчишки гоняли мяч, неуклюже пиная его, а девочка, повизгивая, бежала следом, как косолапый медведь. Родители их посмеивались, обнимая друг друга за талии. У дороги спорили водители. Они привлекали внимание случайных пешеходов, которые незатейливо снижали шаг, прислушиваясь или оглядываясь. Дело чуть не дошло до драки.

Роб согнулся пополам, чувствуя позывы, но ничего кроме нескольких капель вязкой слюны из него не вышло. Так и держась за сжимающийся от голода живот, он повалился на бок, закрывая глаза. Прохладный песок, на удивление, приносил куда больше облегчения, чем нагревшаяся за ночь подушка. Он прижимался к нему щекой, немного елозя, и тяжело дышал ртом, заглатывая воздух.

Он помнил не только Барта с его дружками, в его мутных воспоминаниях были и другие силуэты: Фрейя и Мистер О'Донохью. В тот день он даже не рассчитывал ни с кем из них встретиться. С Фрейей они и так мало общались в последнее время, а Мистер О'Донохью — персонаж другого сорта. Он то появлялся в его жизни, то испарялся. Иногда Роб заострял на этом внимание, но в остальном не придавал значения. Колин — его преподаватель литературы, с его стороны было весьма благородно дважды предложить помощь, но зачем ему это? Эти тяготения с проблемными студентами, которые вляпываются в неприятности по настроению.

Он пустил их к себе домой, Роб помнил, как сидел на полу его ванной, а затем пробел. Словно в той же ванной его кто-то крепко огрел по затылку. Он смутно припоминал руки Фрейи. Те за вечер обнимали его дважды: когда он сидел на лавочке и на кафельной плитке. Она плакала. Но в какой из случаев, Роб не помнил.

Он бы в целом вычеркнул весь этот вечер у себя из головы.

К черту опыт, к черту интерес. Ему не нужно было ничего из того, что он получил.

— Молодой человек... молодой человек... вам нужна помощь?.. — голос человека разрезал его покой. Его гребанную тишину, которой он хотел насладиться на этом гребанном пляже, прижавшись к этому гребанному песку.

Роб повернулся немного на спину, приоткрыл глаза, солнце резануло его, и первые секунды он не мог распознать, что за человек стоит перед ним и какого пола. Он видел силуэт на фоне бело-голубого неба, подсвечивающийся, как нимб. Ему потребовалось около минуты, чтобы все же разглядеть у силуэта длинный хвост густых волос. Девушка склонилась над ним, узкое ее лицо выглядело встревоженным и шокированным. Чего она в нем такого увидела, Роб и представить не мог. Его мысли уже были слишком далеко.

— Нет, — прошептал он хриплым голосом. Слово далось с трудом, и если девушка не расслышала или если продолжит словесно донимать его, то он просто уткнется в песок, предпочитая игнорировать ее. Конечно же, она одним вопросом не обошлась.

— Где твои родители? Или друзья? Как ты оказался здесь? Хочешь воды? — она тарахтела как перепелка, и Роб скривился, — ты можешь двигаться или у тебя что-то болит? — она обратила внимание на то, как он держался за свой живот.

— Хватит, — еще тише пробурчал он.

Девушка склонилась над ним еще ниже.

— Что? Тебя поднять?

Он, как мог, медленно замотал головой из стороны в сторону, но та уже поднимала его.

Дура, — пронеслось у него в голове, — полная дура.

Роб сел, морщась от боли в затекших ногах. Скоро мышцы икр начнут ныть, и ощущение будет такое, словно его полощут по ногам лезвием.

Он попытался оттолкнуть девушку от себя: ее резкий парфюм у самого носа вызвал тошноту.

Зачем так душиться, что даже человеку рядом с тобой плохо находиться? Для кого эти зловония предназначаются? Кто эта жертва? Человечество? Это новый злодей Марвел?

Голова кружилась, он чувствовал, что балансирует на грани сознания.

Короткий обморок, короткий обморок...

Пусть это будет короткий обморок.

— Ты... рядке...? Т... ышишь... еня...?

Птыщ!

По лицу дали мощную пощечину, Роб распахнул глаза, дернулся, руки его удерживали.

— Пацан, ты в порядке? — спросил его мужик с сигарой в зубах и мохнатыми бровями, низко нависшими над серыми глазами. Он сидел на одном колене, одной рукой держа кисть Роба, а другая висела вдоль туловища.

Робби озирался по сторонам, непонимающе глядя на небольшую кучку людей.

Когда он только успел привлечь к себе столько внимания?

— Я пойду, — более четко, но все так же хрипло протараторил он.

— А? — спросил мужик, наклоняясь к нему ухом.

— Пойду я, — шептал Роб, торопливо освобождаясь из плена. На четвереньках он выполз из круга, поднялся на ноги, оглянулся на следящие за ним лица прохожих, и побрел в неизвестном направлении, лишь бы только уйти подальше.

Но чем дальше он шел, тем больше ему казалось, что за ним следят. Паранойя сжирала его. В каждом встречном взгляде он видел интерес к своей персоне. Казалось, что вот сейчас его остановят и спросят, все ли у него хорошо, а затем над ним вновь нависнут люди, как над музейным экспонатом.

Улица была чужой. Незнакомые жилые дома, парки, закоулки... Он бродил по ним, впервые жалея, что оставил телефон в общежитии под подушкой. Теперь он не вернется. Он будет бродить до тех пор, пока не переборет себя и не подойдет к какому-нибудь незнакомцу с вопросом: «А где я, собственно, нахожусь?» и «Как мне попасть ...».

Он остановился и осел на лавочке. Ноги больше не могли его нести, а тело — держать вертикально. Он хотел есть, хотел пить, хотел спать. Хотел исчезнуть, умереть, вычеркнуться из гребанной матрицы. Кто только его сюда внес...

Он хотел забыть кто он такой. Сбежать.

Он сбежал. Но не далеко.

Робби смотрел на то, как свет на светофоре меняется с красного на желтый, а потом на зеленый. Стоит ли ему переходить дорогу? Куда он выйдет?

Он свернулся на лавочке калачиком и уснул.

***

Раздался звон колокольчика над входной дверью. В баре было пусто, тихо играл джаз, а Артур пополнял запасы сиропа. Он обернулся на звук, и лицо его вытянулось.

— Роб?

Робби, не произнося ни слова, дошел до барной стойки, затащил свою тушу на высокий стул и сложил перед собой руки, опуская на них голову.

Артур опешенно смотрел на него, позабыв, чем занимался до этого.

— Виски, — раздалось бурчание из-под рук.

— Эй, ты выглядишь хреново, как ты? — Артур не спешил наливать пойло. Он смотрел на его растрепанную макушку, ожидая в ответ хоть слова, хоть «пошел на хуй», что было бы крайне странно и не свойственно Робу, но он ждал.

Робби молчал, и Артуру казалось, что он уснул, пока Роб не встрепенулся, потирая руками лицо. Он, не сказав ни слова, последовал в туалет. А Артур достал телефон.

***

Роба снова тошнило, уж непонятно чем. Рвотные позывы лезли из него с периодичностью в полчаса. Он чувствовал себя выжатым как лимон, на свое отражение в зеркале смотреть не стал: было слишком противно даже представлять, как он мог в данную секунду выглядеть.

Он сидел на корточках у унитаза, накрыв глаза ладонями. Головокружение не унималось, а слабость во всем теле становилась сильнее. Он понял, что не ел сутки, а последнее, что ел — выблевал. Придерживаясь за все, что попадалось под руку, он поднялся на ноги, все еще не глядя, умылся и вышел.

Артур за барной стойкой выглядел... обычно. Но этим и странно одновременно. Роб сказал себе не думать об этом и вернулся на прежнее место. В помещение начали нагрядывать люди один за другим, и он понял, что бар только открылся. Робби вздохнул, поняв, что тишину и покой найдет только под крышкой гроба.

— Все еще виски, дружище? — спросил беззаботно Артур, и Робби кивнул.

— Да.

Артур налил, а затем отошел к посетителям. Робби следил за ним. За тем, как его тонкие, ловкие руки смешивали коктейль, как передавали посетителю, как он улыбался. У него появились щеки? Худощавость Артура превращалась в стройность, а прыщи на лице начали сходить. Он все меньше походил на мальчишку-школьника и все больше на взрослого парня.

В голове проскочила мысль, что в нем что-то есть, и Роб заглушил ее виски.

За два часа, проведенные в баре, он опустошил еще один бокал виски и коктейль. Денег ему чуть не хватило, и Артур сказал, что запишет на него, и Роб согласился потом донести их.

Музыканты играли на мини-сцене, местами фальшивили, но посетители-постояльцы научились этого не замечать. Они были повернуты к музыкантам лицами, гитарист тряс головой, и его дреды забавно подпрыгивали, вокалист завывал песню о любви и честности, и Роб ощутил новый позыв. Ему удалось их заглушить на два часа, но теперь они возвращались, и он хотел винить во всем горе-музыкантов.

Он протолкнулся сквозь народ, повстававший со своих стульев, до туалета. И вот его одиннадцать долларов, отданные за коктейль «Маргарита», плавали на дне унитаза. Роб смыл их. На глазах проступили слезы, он задыхался, держась за стену, как за спасательный круг. Слез становилось все больше, и они были бесконтрольны. Тыльной стороной ладони Роб постарался утереть их, в глазах на долгий миг потемнело, и ему показалось, что он потерял сознание, но часы на руке показывали, что сейчас все еще восемь часов вечера.

Робби сидел на полу, накрыв рукой глаза. Из горла лезли всхлипы, которые ему не принадлежали. Они принадлежали кому-то другому, но не ему. Роб ненавидел свои слабости, как и не мог объяснить, причину их внезапного появления, когда он к ним совершенно не готов. Когда он обнажен и думает, что находится в комнате один, но на деле он просто не видит тени, которые затаились в углах и ждут выхода.

«Не будь ссыклом, докажи своей мамочке, что она родила сына, а не плаксивого ублюдка и слабака, коим ты являешься.»

«Знаешь, как противно видеть тебя на поле, сжимающегося в неуверенный комок... это видят все.»

С его губ сорвался новый судорожный всхлип.

«Ты лучше сложен, чем выглядишь...»

Крупная дрожь пробила его тело, Робби подскочил, его глаза нашли собственное отражение, яростное, красное, омерзительное. Пальцы потянулись к крану, Робби зачерпнул горсть воды, задрал худи, натирая свой живот, снова набрал горсть, прошелся по груди, по бокам, снова по животу, опустился ниже. Кромка трусов намокла. Он весь стоял мокрый, забрызгав пол, раковину и зеркало. Он хотел умыть лицо, но, взглянув на свою покрасневшую ладонь, принялся намывать ее с мылом и только после этого умылся.

Закрывать глаза было опасно. Он горячей от растираний кожей ощущал его руки на себе. То, как они очерчивали дорожки по его телу.

Он посмотрел на свою шею, свою изуродованную, покрытую отметинами шею, и заплакал.

Робби оттянул ворот, закусил губу до крови и принялся намывать шею. С мылом.

— Робби? — раздался за дверью мужской голос.

Глаза Роба расширились.

Нет. Он был не готов кого-то видеть сейчас. Тем более того, кому принадлежал данный голос.

Рука Робби опустилась, склонив голову, он тяжело задышал, пытаясь восстановить свое дыхание. Он поднял глаза на свое отражение. Чем он занимался? Натирал себя мылом и водой? Пытался отмыться от чужого тепла на коже? От собственных ощущений, которые приносили эти прикосновения?

Лучше бы начал с уксуса, проскользнула в его голове мысль.

— Робби? — раздался за дверью повторный голос и вместе с ним стук по дереву.

От него когда-нибудь отстанут? Почему за ним таскаются как за малым дитем?

Его лицо растеряло всякие эмоции. Неожиданно на него накатила апатия, и он спокойно избавлял шею от мыла, надеясь, что надоедливый преподаватель литературы, мать его, канет в небытие.

Стуки прекратились, а голоса вновь слышались только приглушенные, и самый громкий из всех принадлежал вокалисту.

В последний раз он осмотрел себя в зеркале. Краснее он стал на несколько оттенков по всему телу. В покое он не оставил даже предплечья. Ему нужно было заканчивать это безумие; вернуться в общежитие, завалиться на кровать и забыть про университет, в котором он больше не хотел появляться. Он и не думал сюда поступать, ему просто нужен был небольшой якорь, который бы удерживал его на плоту, чтобы Роб не обленился в край даже вставать с кровати, а еще дешевая обитель. Учиться в университете было и выгодно, и невыгодно одновременно из-за трудностей с совмещением работы, но он как-то справился с этим пунктом и стал считать, что справится и с другими.

Но другие пункты не были к нему столь милосердны.

Робби вышел из туалета и замер. Возле двери, опираясь о стену, стоял Колин. Они переглядывались долгих секунд тридцать, после чего Роб в молчании направился на выход.

— Стой, — сказал Колин и коснулся его плеча. Роб дернулся как в агонии, резко разворачиваясь, растерянно и ненавистно одновременно впиваясь взглядом в своего преподавателя. Колин приподнял руки в примирительном жесте, — извини, — он некоторое время смотрел на Роба, а, поняв, что тот убегать не собирается, продолжил:

— Давай я довезу тебя.

— Мне не нужна ваша помощь, — отсек Роб и на этот раз начал отдаляться.

— Робби, — позвал Колин, следуя за ним.

Они обогнули небольшую кучку людей, остальные, видимо, вспомнили, что они попали не в клуб, а в бар, и не оставляли Артура в покое, гоняя его с бесчисленным количеством напитков.

Уличная тишина обволокла его, как материнские объятия. Робби чуть не задохнулся от притока свежего, прохладного воздуха после того, как несколько часов провел в душном помещении с кучей народа, а потом просидел у унитаза, наслаждаясь другими ароматами.

Колин не отлипал от него, стоял где-то сзади и сверлил его затылок. Робби взглянул на него, на его встревоженные глаза. При свете дня они были бы голубыми, но сейчас, во тьме надвигающейся ночи, казались практически черными.

Роб шмыгнул носом, закатил глаза и всмотрелся в улицу. Неподалеку располагалась пустая остановка, один человек во всем черном сидел на лавочке, задрав ноги, Робби предположил, что это мог быть какой-нибудь отстраненный от мира сего подросток.

— Как вы узнали, что я здесь? — спросил он потухшим голосом.

— Фрейе написал Артур.

Робби качнул головой. Этого ему более чем хватало. Он не поворачивался и не смотрел на преподавателя. Не мог. Грузная чаша внутри него разбрызгивала его печаль, и он не желал, чтобы хоть кто-нибудь видел ее. Тем более его преподаватель.

— Пойдем в машину, Робби, тебе стоит вернуться до комендантского часа.

— Ну конечно, — усмехнулся он, — как по маминому зову. Если она говорит гулять до десяти, значит, десять — потолок.

Колин ничего не сказал на это. Робби покачнулся, нашел глазами черную «Хонду» и направился к ней. Он всем своим существом почувствовал облегчение преподавателя, шедшего позади него и на ходу открывшего машину. У него не оставалось сил спорить, сопротивляться. Он просто понял, что не сможет даже элементарно добраться до общежития ни за какие часы.

Робби завалился на заднее сиденье, предпочитая оставаться в тени взора Колина. Тот взглянул на него в зеркало, завел машину, и они выехали.

Несколько минут в салоне стояла полная тишина. Роба укачивало, и он без спроса открыл окно возле себя, повернув к свежему воздуху лицо. Так его начала забирать сонливость, пока машина резко не затормозила, раздался протяжный гудок, оглушительный звук столкновения, и Робби ударился о переднее сиденье.

— Чертовщина, — выругался про себя Колин, взирая на дорогу.

Роб вытянул шею в его сторону, рассматривая то, что заставило их остановиться. Авария. Они выезжали на главную, и джип, по всей видимости, на красный влетел в машину, выехавшую перед ними. Синий «Жук» отлетел с помятой боковиной к разделительной полосе, а джип стоял в нескольких метрах от него.

На некоторое время движение на дороге остановилось. Колин не успел проехать, потому что загорелся красный, и машины по главной дороге двинулись, объезжая аварию.

Колин сжимал руль, Робби видел, как вздулись его вены, а взгляд в зеркале стал нечитаемым.

— Все обошлось, — сказал Роб.

Колин, позабывший про пассажира, оглянулся. Робби вновь припал головой к спинке сиденья, томно глядя в окно в сторону аварии. Колин не нашел слов, просто кивнул.

Остаток пути они продолжали ехать в тишине, и Робби задремал. Он проснулся только тогда, когда Колин потряс его за коленку.

— Мы на месте.

Робби посмотрел на здание общежития и поморщился. Ему не хотелось туда возвращаться, только не в таком виде. Ему не хотелось замечать на себе взгляды заинтересованных в его шее лиц, либо объясняться перед Джо. Он понимал, что вполне мог промолчать, но тогда их общение вернулось бы в напряженную начальную стадию, где они ходили вокруг друг друга, боясь и слова сказать.

— Почему вы явились за мной?

— Фрейя попросила меня, — ровным тоном ответил Колин. Все его напряжение из-за состоявшегося на глазах ДТП прошло.

— Давно вы делаете то, что вас просят студенты в свободное от учебы время?

— В тебе говорят эмоции, Робби.

— Хватит.

— Что «хватит»?

— Не обращайтесь ко мне через предложение по имени. Я не ребенок и не психически больной, меня не нужно успокаивать.

— Тебе нужно кому-то выговориться. Пагубно держать все в себе. Попробуй незатейливую беседу с Фрейей.

— Я сказал: хватит! — он выскочил из машины, хлопнув дверцей, и нервно принялся искать пачку сигарет. Его пальцы дрожали, пока он вынимал одну и поджигал фитиль.

Он ходил взад-вперед перед машиной, не зная, почему не уходит. До общежития рукой подать. Несколько студентов прошли мимо, озираясь на него и на черную «Хонду». Видимо, кто-то узнал преподавателя в столь темное время. А Колин все смотрел. Он не спешил покидать машину, ему было незачем, но он открыл дверцу и высунул ноги.

Курение успокаивало, но не приводило мысли в порядок. Они все также остервенело перекатывались в его голове, и Роб мог бы слепить из них медовик. Нужно было быстрее думать, быстрее что-то соображать.

— До свидания, — бросил он, не глядя, преподавателю литературы.

— Если завтра не придешь, я не поставлю тебе «нб», — громко сказал ему Колин.

Робби усмехнулся. Как мило.