Гений без -ни-

Ноги, уставая, медленнее крутят педали велосипеда, взятого на прокат, мышцы в бедрах и икрах гудят, отзываясь тягучей болью, лицо же осаждает холодный поток ветра, действуя ободряюще.

Двигаясь по морской тропе Стенли-парка вдоль залива Беррара, Роб пытается поймать то самое наслаждение, которое ловил минут десять тому назад, когда ноги не проклинали его и его попутчицу за то, что он все же согласился на эту авантюру. Фрейя плетется ровно за ним по велодорожке.

Подъем по гладкой дороге наконец заканчивается и появляется не видимый, но ощутимый спуск. Роб перестает вращать педали, велик его едет самостоятельно. Проезжая мимо скалы Сиваш по похрустывающей из-за морской соли тропе, они останавливаются у бережка из больших камней, мха и гальки.

Роб садится на валун, Фрейя на трясущихся двух чуть ли не ползет к нему, стоило ей спуститься с тропы на берег. Роб тяжело дышит, опираясь на колени.

Они проехали четыре с половиной километра прежде, чем сделали первую остановку.

Из рюкзака Роб вынимает два шоколадных батончика и пол-литровую Кока-Колу, на второе Фрейя с отвращением машет, и парень вытаскивает такую же маленькую бутылку обыкновенной воды. Фрейя жадно выпивает больше половины, вытирая рот рукавом, и протягивает Робу, тот допивает до конца и берется за Колу, чувствуя не полную удовлетворенность.

— Это было ужасно, — стонет Фрейя.

Робби усмехается, кривясь.

— Это ведь была твоя идея.

— Я не думала, что это будет настолько трудно. Мне казалось, что крутить педали велика проще паренной репы, но я не чувствую ног. Только боль. Иисус, сделай что-нибудь с этими больными ногами, — молится она в небо.

Неоднозначно поводя плечами, Роб соглашается.

— Для долгих прогулок нужна разминка.

Фрейя язвительно тараторит за ним. В руках у нее батончик, который она, как и Роб, не спешит открывать. Тот слегка подтаивает, но все еще остается в форме.

— У тебя ведь уже завтра день рождения, — шепотом говорит она. Это не вопрос, но Роб все равно утвердительно кивает, — а ты всё также нецелованный девственник.

От ее грустного лица Роб улыбается, закатывая глаза.

— Это проблема?

Фрейя заглядывает ему в глаза, в которых пляшут огоньки заката.

— Определенно, — она закусывает губу. — Я тут подумала, мне интересно кое-что проверить, — Роб хмурит брови, не понимая, о чем она. Фрейя придвигается чуть ближе. — Давай я тебя поцелую.

— Зачем? — ведет он бровью.

— Говорю же, ради интереса.

Роб отводит взгляд на залив, но тут же возвращает его, неуверенно кивая, и глядя на губы Фрейи. Девушка, не церемонясь, прижимается к его губам и притягивает Робби за затылок, не давая отодвинуться.

Первые секунды Роб не брыкается, но и рта не раскрывает. Фрейя большим пальцем отодвигает нижнюю губу и повторно целует его, проникая языком в его рот. От новых ощущений Роб чувствует себя странно и мокро. Его воротит, и он отстраняется, вытирая губы.

— Понятно, — хмыкает Фрейя и все же открывает батончик, как ни в чем не бывало, надкусывает его и с довольным выражением лица уставляется на закат.

Робби не знает, как на это реагировать. Он делает глоток Колы и также вскрывает обертку шоколадного батончика.

***

День рождения не приносит в его быт никакой радости или иных ощущений. Он не чувствует себя иначе или лучше в этот день. Он приносит точно такие же эмоции, как и другие дни, когда ему нужно идти на учебу, а потом на смену. Разве что звонок от мамы по фейстайму, где отец пару раз сверкает, сидя на диване в гостиной напротив телика в семейниках, сложа руки на пузе. Он даже не смотрит на телефон, словно не вкурсе, что его снимают. Стефани закатывает глаза, глядя через экран смартфона на мужа, а Робби улыбается, хмыкая. Только после небольшого «пинка» она привлекает его внимание, и глава четы Кэйев с нахмуренными бровями и прищуром смотрит в экран. И снова не обходится без помощи Стефани, которая шепчет ему, что это не фотография, а их видеозвонок с их сыном.

До позднего вечера с Фрейей они не видятся.

Ближе к двум ночи в дверь без стука влетает девушка с пышными кудрями, накрашенная, в темно-бордовом коротком платье и с небольшим тортом из супермаркета в руках. Она вся светится, кажется, празднуют не день рождения друга, а ее собственный.

Джо удивленно смотрит на нее, потом на своего соседа с книжкой в руках.

— У тебя сегодня день рождения?

Роб извиняющееся пожимает плечами, чувствуя некую вину, что заранее не предупредил.

Фрейя захлопывает за собой дверь ногой, филигранно проходит внутрь, ставит торт на стол и достает из небольшой сумочки, висевшей на сгибе руки, колпаки с надписью «С Днем Рождения!».

— Ради тебя я даже надену его, подпортив свою укладку.

— Спасибо? — неуверенно отзывается Роб, но книгу откладывает, скидывая ноги на пол.

Он сонно хлопает глазами, пока Фрейя напяливает на него колпак, затем она подходит к его соседу, похлопывает ресницами и натягивает ему тоже. Джо не сразу понимает, что произошло, лишь тогда, когда его подозвали сесть на кровати поближе к столу.

Фрейя втыкает свечи со словами «С Днем Рождения!» и с цифрами «1», «9», пригибается к Робби, понижая голос до шепота:

— Прости, не нашла все буквы для слова «девственник».

Роб улыбается.

— Ничего, на юбилей мой соберешь.

Джо и Фрейя громким шепотом запевают: «С Днем Рождения тебя!» — чтобы на них не пришли жаловаться в столь позднее время. Роб думает над желанием и задувает свечи, а потом принимает объятия от девушки и скованное рукопожатие от Джо.

Фрейя разрезает шоколадный торт с разноцветными цветочками на восемь частей, на одноразовые тарелки, что нашлись у Джо, кладет каждому по кусочку. За чайником ей приходится идти в свою комнату, и Роб обещает, что это последний раз, когда он берет его у нее.

На следующий день он все же покупает себе точно такой же электронный, но серого цвета.

***

Пятница наступает очень быстро. Еще в четверг Робби не чувствует совершенно никакого напряга, а теперь, сидя на коленях перед спортивной сумкой, он чуть ли не грызет себе ногти от расшалившихся нервов.

Много чего он с собой брать не собирается, как-никак, едет домой. Наоборот, у него расчет захватить что-нибудь оттуда, посему сумка выходит наполовину пустой.

— Я умру без тебя, — обнимает его Фрейя, пока Роб, не шевелясь, стоит с руками по швам.

Такси он уже вызвал, минут через десять оно должно прибыть. До отлета у него где-то три часа, один из которых он будет добираться до аэропорта.

Выдохнув, он тоже обнимает ее.

— Если ты умрешь, получается, я зря покупал чайник? — изгибает задумчиво бровь.

Фрейя отстраняется, чтобы с недовольством посмотреть ему в лицо.

— Только о чайнике и думаешь.

— Нет, еще о заварнике.

Из-за хлопка по лопаткам Роб сдержанно усмехается.

***

До аэропорта он выкуривает три сигареты, зайдя внутрь и усевшись на сидение в ожидании, ему хочется выкурить еще штук пять.

Он все не может понять, почему так нервничает. Почему приближающаяся встреча с семьей сводит его с ума?

Робби не знает, хочет ли он в самом деле возвращаться, пусть и на выходные, в родительский дом или нет. Наверное, эта втреча должна их немного объединить, напомнить, что они обычная семья. Но в какой семье не случается ссор между братом и сестрами?

Чем больше приближается момент, тем сильнее Робу хочется выставить рога. Замкнуться.

Вибрация раздается в кармане джинс.

— Алло.

— Робби, — с будоражащим воодушевлением и радостью произносит мама.

Роб улыбается.

— Привет, мам.

— Ты уже в аэропорту?

— Да, с минуты на минуту на посадку пойду, — крутит в руках он посадочный талон.

— Это хорошо.

Роб глядит на время, прикидывая, сколько сейчас в Праге, его глаза на миг расширяются.

— У вас же сейчас уже поздно, почему не спишь?

Он слышит ее улыбку.

— Как же я могу спать, не убедившись, что все у тебя хорошо?

— Мама, тебе стоит идти спать, — настоятельно рекомендует Роб, закатывая глаза.

— Пойду. Сколько у тебя будет рейс?

— Десять часов и десять минут. Я буду дома только… — он снова начинает все это прикидывать в голове, — в час дня. Субботы. Если по вашему.

— Долгий же перелет, — вздыхает женщина.

В самолете — на своем посадочном месте у иллюминатора — Роб глядит на широкое серебряное крыло самолета и исчезающий в тумане Ванкуверский аэропорт.

Домой, отзывается у него в голове мысль. Он откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза, отрезая себя от внешнего мира.

***

Часы тикают, ему удается подремать большую часть перелета, пересадка в Мюнхене и снова долгий путь. Его вновь кумарит.

Выйдя из аэропорта имени Вацлава Гавела, Робби набирает сообщение отцу, чтобы тот его забрал, как цепляется взглядом за яркий красный Мустанг на парковке.

Губы его расплываются в неверующей улыбке, со спортивной сумкой под мышкой он направляется к машине, не спуская глаз с водителя, наблюдающего за ним. Водительская дверца открывается, и оттуда появляется Айван — его отец. Лысый мужчина возраста пятидесяти лет с лопоухостью. У его глаз пролегают морщинки, когда он смотрит на сына.

Роб долгим взглядом окидывает его, не зная, что сказать или сделать. Отец тоже не спешит, и в этом плане они оба походят на скупых баранов, которым для проявления хоть каких-то эмоций или действий нужен смачный толчок.

— Смена обстановки пошла тебе на пользу? — нарушает тишину Айван, убирая руки в карманы ветровки.

— Да, — соглашается Робби и кивает, мельком вспоминая о Фрейе, команде регби, работе в баре, клубе и антуриуме, что они посадили вместе с преподавателем литературы. Все это кажется таким странным и непривычным для него, но в то же время живым.

Да, пожалуй, переезд на новое место смог развеять его и чутка раскрыть для внешнего мира.

Айван кивает в сторону «детки» — Робби зачастую любил именно так к ней обращаться.

— Она скучала по тебе.

— Ты ее помыл перед моим прилетом? — спрашивает Роб, заприметив идеальный блеск капота.

— Я всегда за ней слежу, парень, — бьет слабо кулаком его в плечо отец и кивает подбородком на пассажирское сидение рядом. — Ты ведь еще не забыл дорогу?

Подъезжая к небольшому двухэтажному дому, Роб не пребывает в предвкушении. Он не был тут всего лишь четыре недели — слишком маленький срок, чтобы соскучиться.

Дом остается таким же, как и подъездная дорожка, и газон вокруг дома. Словно вовсе и не рос.

Робби вылезает из Мустанга, стоит с минуту и двигается к крыльцу. Полупустая спортивная сумка неожиданно становится тяжелее. Он сдержанно вздыхает, словно прямо сейчас ему предстоит принять нелегкое решение всей его жизни, а не войти в дверь собственного дома, в котором вырос. Куда делась былая решимость, стоило ему покинуть салон авто? Но он все же направляется по вытоптанной тропинке к дому, взглядом блуждая по окнам второго этажа. Одно из них принадлежит его комнате.

Чета Кэйев во главе его старшей сестры Фионы и ее мужа Адама сидит в гостиной, играя с их первенцем. Половица скрипит под шагом гостя, привлекая внимание всех троих. Фиона и Адам практически одновременно поднимают на него глаза. На лице Фионы на секунду появляется растерянность. Робби замирает, затаив дыхание, и выжидает. Ему начинает казаться, что его прогонят, вместо этого Фиона, сглотнув ком в горле, произносит негромкое:

— Привет.

Роб кивает.

— Привет, — он переводит взгляд на Адама, тот отводит долгий задумчивый взор от жены на парня и ухмыляется уголком губ.

— Быстро ты, неужто выперли? — поднимается с колен Адам, подходит и жмет руку, по-дружески обняв Роба.

— Пока нет, — принимает спокойно Роб его объятия, в ответ похлопывая по спине.

— И правильно, — подает голос Фиона за спиной Адама и приближается к ним с Уинстоном на руках.

Большие по-детски удивленные глаза племянника растерянно смотрят на Робби, переходя от одного глаза к другому, сверху-вниз по его лицу и обратно. Все в этот момент стоят смирно. Роб лишь боковым зрением замечает, как отец, разувшись, уходит в гостинную, а после телевизор становится громче, и канал с детскими мультфильмами переключается на новостной, а после вообще слышатся звуки выстрелов, завывающей музыки и грубых мужских голосов — боевика.

Роб осторожно смотрит на сестру, как бы спрашивая, имеет ли он право взять малыша в свои руки, но та сама протягивает Уинстона к нему. Робби аккуратно берет племянника, поднимая его на уровне глаз.

Малыш полуторагодовалого возраста, не сразу, но отзывается робким смехом, одобрив того, кто прибыл к ним в дом. Роб прижимает его кучерявую голову к груди. Мальчик смотрит на маму исподтишка, и Фиона сдержанно улыбается ему, ее глаза начинают на миг блестеть, она наклоняет голову набок и цокает ему. Уинстон прячет лицо в груди Роба, прижимая к ней же кулачки. Робби улыбается, пытаясь извернуться так, чтобы увидеть лицо племянника, который вошел в азарт, и теперь принципиально не смотрит ни на одного из взрослых.

— Камилла скоро будет, она отъехала ненадолго. Устал? — спрашивает Фиона. Ее вопрос звучит как нечто бытовое, привычное, то, что она должна спросить, как мать и старшая сестра.

— Нет, я достаточно поспал в самолете, — отзывается Роб, поднимая глаза на Фиону. И это правда. Он выспался, но где-то глубоко внутри у него есть небольшое неутолимое желание прилечь на постель и не вставать с нее. Возможно, дело в том, что он наконец может снова поваляться на своей кровати, а не общажной. Матрас его койки более мягок, одеяло — приятнее, а еще под ним ничего не будет скрипеть, если он вдруг решит перевернуться на другой бок.

— Иди переоденься, дружище, — заминает неловкость Адам, когда понимает, что после ответа Робби пауза как-то слишком сильно затянулась, а переглядки между этими двумя стали рассеянными.

Робби кивает, отдает Уинстона обратно сестре и через одну ступень шагает по лестнице на второй этаж.

С мамой он сталкивается в коридоре, та как раз собиралась вниз, заслышав очень знакомый голос. Ее лицо озаряет широкая улыбка, а глаза стекленеют.

— Ну ма-ам… — стонет Роб, закатывая глаза.

— Мой мальчик…

Она движется вперед на несколько шагов, обвивает руками шею Роба, притягивает к себе, заставляя пригнуться, прижимая как можно крепче. Мама ниже его на целую голову. Горячо поцеловав в висок, Стефани отпускает сына.

— Жаль, у нас немного времени, — шепчет она.

Роб кривит губы, выдавливая из себя более или менее утешительную улыбку.

— Я же приеду на рождественские каникулы, и будет у нас еще много времени.

Стефани от этого не легчает, но она кивает, принимая его обещание.

— Наверное, ты хочешь…

— Нет, мам, — опережает ее Роб, махая отрицательно головой, — не хочу. Я выспался в самолете. Более восьми часов проспал.

— Поэтому у тебя такой помятый вид? — она касается его щеки ладонью, большим пальцем поглаживая скулу. — Ладно, переодевайся во что-нибудь домашнее, до вечера ты волен делать что хочешь, например, можешь прогуляться по Праге, на случай, если ты забыл как выглядит ближайший от дома супермаркет, в который ты ходил после школы купить это отвратительное дешевое пиво. Ты помнишь? Надеюсь, ты больше не злоупотребляешь этой гадостью вдали от матери? — тон Стефани становится по матерински строгим, когда она читает ему лекцию, уперев руки в бока.

— Ма-ам, — протягивает Роб, закатывая глаза.

— О, а как же твое новое окружение? — хватает она его руки, сжимая в своих. — У тебя нет проблем со старшекурсниками?

— Нету… — продолжает он защищаться, как Стефани перебивает его:

— Ну, ладно, чего это я, — она отпускает его кисти. Это происходит резче, чем она хотела. Руки безвольными сосисками падают по швам.

Когда Стефани улыбается ярче, мимические морщинки активнее проявляются возле ее глаз и губ. Роб думает о том, что нет женщины красивее его мамы и о том, как хорошо она сохранилась для своего возраста. Уголки его губ ползут вверх в более искренней и счастливой улыбке, чем он пытался изобразить этим утром.

Вдруг лицо мамы вытягивается, искажаясь в преиспуганной гримасе, она неосознанно накрывает губы ладонью.

— У меня же там картошка на плите варится! — она переводит взгляд на Робби, смягчаясь. — Может быть ты что-то хочешь, чтобы я приготовила? Я давно тебе не готовила.

— Ма-ма, — в очередной раз по слогам произносит Роб, выдыхая. Он любит свою мать, знает, что таким образом она пытается о нем заботиться, но временами — даже слишком часто — она ведет себя озабоченно его благополучием. Эта гиперопека

Мама хохочет и спускается, радостно восклицая о приезде ее любимого сына, там-то слышится ревнивый сарказм Фионы. Роб закатывает глаза, зачесывает упавшую на глаза челку назад. Сестра вовсе не изменилась.

Робби не теряет даром времени. Он шустро переодевается в свободные черные бриджи и красную футболку, становится напротив зеркала в ванной, смотрит на собственное отражение, затем на комнату. Задумывается, но не о чем-то конкретном, а как будто бы о пустоте. Нет конкретной мысли, за которую он бы цеплялся в данную секунду. Это момент, когда ты стоишь, глядя в никуда, в пространство. Не исключено, что в этот самый миг ты не переключаешься между тысячами измерений одновременно, как гласят некие теоретики, считая, что сознание — это не единственное мыслительное измерение, в котором мы ежесекундно пребываем.

Пальцами оттягивая ремешок часов, ему открывается небольшой участок обожженной кожи. Она страшная и гноится. Робби снимает часы, аккуратно укладывает их на бортик раковины, достает перекись водорода, которая стояла у него в этакой аптечке в комнате, и принимается ногтем подковыривать раздербаненную и натертую кожу. Она мягкая, поддающаяся, но убирать ее все равно больно. Роб сжимает плотно губы, отрывая кожу мертвую кожу, виднеется новая розовая, а из нее крапинками вырывается кровь. Робби льет перекись себе на это место, сдавливая губы зубами изнутри, рана начинает пениться и щипать, он тут же ковыряет и другой более старый ожог. Он ненавидит физическую боль. Всегда не мог ее терпеть, но терпел. Порою вызывал. Ему дурно только от одной мысли, что это будет больно, что таким образом он будет вредить своему телу. Если это и твердил ему инстинкт самосохранения, то Роб не понимал, почему он наравне со здравым смыслом все равно позволял себя калечить. Почему не останавливал от глупых затей ни сейчас, ни тогда, еще в более ранние годы. Что заставляло его прибегать к садомазахизму?

Покончив с рукой, с переодеваниями, с тупежом, в котором он пробыл еще несколько минут, пока думал, чем себя занять, он спускается вниз. Фиона и Адам с их сыном еще в гостинной; только Фиона лежит на диване, подогнув под себя ноги, клюет носом, а Адам лениво следит за Уинстоном, который залез в небольшой домик, похожий на палатку. Адам кидает ему туда цветные шарики и слабо улыбается, хотя видно, что он хочет спать не меньше жены. Отец, думает Роб, скорее всего сейчас лежит у себя в комнате, у него тихий час и по расписанию. Маму тоже нигде не видно. Робби предполагает, что она сейчас либо ушла на второй этаж, либо в туалет. Тут же открывается входная дверь, на пороге с подносом, на котором горкой лежат морковки, стоит его мама, выглядя слегка испуганной и удивленной одновременно.

— Ты как призрак из густого тумана посреди пустыни, — выдыхает она, улыбается, тряхнув слабо подносом, — Миссис Смит передала. Говорит, много накупили, а тут еще и на неделю отъезжают в… соседний город, я не запомнила.

Робби интуитивно кивает.

— Ты куда-то собрался?

— Ммм, разве что прогуляться по округе.

— Тогда захвати мусор, а то попросила твоего отца по дороге в аэропорт его выкинуть, так он и сделал. Да-да, — передает она бурчащую интонацию отца, — выкину-выкину, не зуди. Ему-то только о безделушках и думать, а о мусоре-то, — она проходит на кухню и говорит уже оттуда, — и, кстати, будешь проходить мимо дома Эвансов, передай им это.

Он проходит мимо соседских домов, вдоль детской площадки, отстроенной за деньги местных жителей, движется по улочке вверх. Мимо проезжают несколько легковых авто, потому что весь основной поток сейчас либо дома — наслаждается своим выходным либо какая-то часть отдыхает где-то еще.

Роб движется близ дороги, поодаль, на тропинках и бордюре, разбросан редкий мусор, состоящий из старой и неиспользуемой техники. Например, приличную вмятину в газоне, причем в чужом, образует холодильник без дверцы, без полок, которые в нем полагаются. Он весь исцарапан, словно по нему неоднократно возили чем-то острым. Рядом с ним сидит ворона, клюющая в траве семечки граната. Откуда он там взялся — тоже не понятно.

Через несколько метров валяется плазменный телевизор с целым экраном. Видимо, хозяева избавились от него относительно недавно. К нему прицеплена антенна. Еще метрах в десяти впереди на нестриженном газоне валяются двое детей — мальчик и девочка. Светловолосый мальчишка нависает над ними хмурой тучей. Он старше их лет так на пять, в его взгляде есть не по годам появившаяся суровость, руки в боках, на боку порвана футболка. Дети на траве тоже в дырявых вещах, у мальчика та и вовсе подошва кед отошла.

Светловолосый мальчишка оборачивается в сторону Роба, окидывая его отчитывающим взглядом, словно это не он старше этого сосунка, а наоборот.

— Поберегись! — кричит пацан на велосипеде на всей скорости несущийся с возвышенности, на которую поднимался Робби.

Роб делает неспешный шаг к тротуару, и светловолосый мальчишка заходится в хохоте под долгий удаляющийся гудок.

Минут через пятнадцать Робби достигает цели — оказывается перед высокими толстыми дверями двухэтажного здания. Фасад из старого кирпича напоминает заброшенное здание санатория из фильмов ужасов. Здесь лиана скрывает трещины, и обязательно вдоль дороги растут пышные кусты алых роз.

Правее располагаются беседки, откуда доносятся женские гулкие смеха и медленный говор.

Робби выдыхает, хлопает себя по карманам брюк, словно пытается в них что-то нащупать, но кроме телефона и пачки сигарет ничего нового там не замечает. Он смотрит на табличку "САНАТОРИЙ САДОВЫЙ. Время приема с 10 ам до 8 рм. ПРОСЬБА: не шуметь, не пить, не молиться. Бог с душе каждого из нас. Он свой"

— Вы потерялись, молодой человек? — интересуется хриплый женский голос.

Роб оборачивается на старушку, выглядывающую из-за невысокого забора. На голове ее красная косынка с узорами цветов, в той же тематика длинная юбка в пол и белая вязаная кофта с вырезом, из-под которой видно рюшку простецкой майки. Старуха улыбается морщинистым ртом, складывая не менее морщинистые руки на тросточку, которую Роб не сразу замечает. И прищуривается.

— Нет, не потерялся, — тихо отвечает Роб, напряженно вздыхая. Он выпрямляется, смелее подходя к забору. Его никто не укусит, но он не может объяснить даже себе, почему ему так тяжело дается даже элементарная беседа. — Я бы хотел навестить здесь кое-кого.

***

Ближе к пяти под окном своей комнаты Робби слышит гудение подъезжающей к их дому машины. Он быстро понимает, что вернулась откуда-то вторая сестра. Более чем Роб уверен, что обе его сестры живут в родительском доме уже некоторое время.

Лежа на одноместной кровати в комнате с деревянной отделкой стен и потолка, он смотрит на закрытую дверь в его комнате. Долго. Пока работает единственный источник шума, телевизор, стоящий на тумбочке напротив. Идет телешоу, где люди проходят полосу препятствий, борясь за огромную сумму. Из открытого окна сыпятся вперемешку голоса его семейства. Роб не особо-то и хочет к ним спускаться, предпочитая остаток вечера провести в такой позе, но все же заставляет себя подняться, когда входная дверь захлопывается, и голоса переносятся в прихожую.

На первом этаже располагаются гостиная и кухня, что разъединены лестницей, возле которой находится гостевой туалет, а по другую сторону — кладовка, в которую они снесли половину хлама из дома, что нужно было выбросить, либо вещи, которые наоборот — никак нельзя было выбрасывать. И лежит оно там все беспорядком, и не открывает эту дверь никто, не желая обрушить на свою голову содержимое.

Робби спускается по лестнице, переодевшись в черные по колено длинные шорты и серую футболку. Перед выходом он расчесывает волосы, чтобы не выглядеть немощно, ну, или как сказала его мама: «помято».

На него сначала глядит Уинстон, посасывая указательный палец, по которому течет липкая слюна, затем мама, а только потом Камилла, что с улыбкой гладит племянника по кудрям, умиляясь. Ее взгляд, так же как и взгляд Фионы, растерянно бегает по его лицу, она в замешательстве тянется вперед, Стефани с Фионой отодвигаются, а Роб неохотно делает шаг навстречу, принимая скомканные объятия сестры. Светло-русые волосы Камиллы обволакивают лицо парня, наэлектризовано примагничиваясь. Кажется, он уже наобнимался на несколько месяцев вперед. Осталось только объяснить это как-нибудь по приезде Фрейе, которая по-любому повиснет на нем с балладой о том, как же сильно она скучала.

Алекс — муж Камиллы, пожимает ему руку, хлопнув по плечу.

— С возвращением, блудный сын.

Они смеются и идут к длинному столу на кухне. Отец, как глава семейства, садится на торце стола, мама же не любит сидеть по противоположную сторону от мужа — только под боком, поэтому ее место уже несколько лет занимает Роб. Сестры садятся с разных сторон вместе со своими мужьями, Фиона усаживает раскапризневшегося сына в детский стульчик возле себя и дает ему кусочек банана, чтобы он его посасывал и не кричал. Срабатывает. Минута, другая, Роб замечает, что племянник сонный и косится на бок. Он хлопает ресницами, откинувшись на грядушку стульчика. Иногда его губа подрагивает, когда он порывается заплакать, но быстро затихает, на пару секунд окунаясь в сон.

Роб смотрит на пустую тарелку перед собой, на руки, культурно лежащие на коленях, на салфетку и столовые приборы на ней, на пустой стакан, который в дальнейшем наполнится яблочным соком, купленным мамой. Большую упаковку сока, чтобы они, как в детстве, не начали драться за последнюю каплю. Смотрит на кухонные приборы, прикрепленные к стене под навесными шкафчиками. И наконец на семью, возбужденно делящуюся новостями друг с другом.

Отец, который, как обычно, немногословен, внимательно слушает Фиону и то, как они недавно втроем ездили в Лейк Стивенс к тетушке Адама, были в парке Сансет Ков и плескались на озере Стивенс. И то, как Адам чуть не потерял плавки, слишком агрессивно скаканув в воду. Адам покрывается румянцем, но смеется от души вместе со всеми, накрыв глаза ладонью и утверждая, что плавки всего навсего были ему чуть велики.

Камилла выглядит радостнее, чем обычно. Не в смысле, что в свое обыкновенное состояние она унылая, но сейчас… Она светится по особенному ярко, смеется громче всех и не выпускает практически руки из руки Алекса. Роб, прищурившись, всматривается в сестру. Насыщенный, естественный румянец на щеках, увеличившаяся на размер грудь, особенное чуткое внимание к племяннику, там, в прихожей. Робби сжимает губы. Все ему становится понятно, зачем было это собрание «примирения» всех членов семьи.

Он дотягивается рукой до сока в картонной коробке, откручивает крышку и наливает себе полбокала. Отпивает. Сладко. Все по-прежнему болтают, Роб, уперев лоб в ладонь, смотрит на стол, на белоснежную скатерть с цветочными узорами, расстеленную на нем. И прикрывает глаза.

— Робби, — повторно обращается к нему Фиона, потеребив за плечо. Парень поднимает на нее глаза и выдавливает из себя подобие улыбки.

Все за столом обращают к нему внимание, под их пристальными взглядами он ерзает, выравнивается и выпускает из руки бокал, перестав держаться за него как за спасательный круг. Отец прочищает горло и сдержанно улыбается, глянув на жену. Айван накрывает руку Стефани, чутко сжимая ее.

— Я рад, что спустя месяц мы вновь собрались. Для вас, вероятно, это небольшой промежуток. Вы заняты своими не менее взрослыми делами, у кого учеба, — обращает он взгляд на Робби, — у кого семья, — по очереди смотрит на обеих своих дочерей, — но для нас, для родителей, даже такой незначительный период без своих детей уже кажется вечностью. Мы, конечно, мечтали, чтобы вы все выросли, разлетелись кто куда, и в доме воцарилась тишина и покой, — Айван отрицательно машет головой, поджимая губы. — Но порой бывает одиноко от такой тишины, и она становится тягостной, особенно, когда знаешь, что твои дети не ладят, — после этих слов, сдерживающая себя Камилла с дрожащей нижней губой и поддержкой под боком в виде Алекса, обнимающего ее, расклеивается. Она нервно икает, будто может вот-вот расплакаться. Стефани с нежностью смотрит на дочь, в ее глазах копятся слезы. Фиона, которой передается сестринское состояние, тоже начинается уходить в грусть, подтирает уголок глаз, стараясь не смазать карандаш и тушь. Выждав кивок от Камиллы, Айван продолжает:

— Я рад… Мы рады, — снова сжимает ладонь жены, — что вы сегодня здесь, вместе. Что смеетесь и плачете, но не от того, что в очередной раз не поделили мамин пирог, — сестры в унисон хохочут сквозь слезы, Роб склоняет голову, — или деньги на карманные расходы. Вы взрослеете, да, каждый по-своему, — смотрит отец на Робби задумчивым взглядом, — у некоторых из вас до сих пор пубертат не прошел, — теперь все обращают внимание на Роба, кто с улыбкой, кто со смехом. Сам парень закатывает глаза, чем веселит сидящих за столом вдвойне. — Тем не менее, мы любим и принимаем вас всех одинаково. Ни я, ни ваша мама ни разу вас не делили на любимых и не очень любимых. Помните об этом. А также о том, что мы семья, — его взгляд и голос становятся серьезнее, — и должны держаться вместе. Дружно. Минимум глупых истерик, ссор и конфликтов на пустом месте, побольше — помощи, поддержки, защиты. Семья — не просто слово. Она несет в себе мудрость, преданность и очень большую силу. Зарубите себе это на носу.

Никто за столом против его речи ничего не говорит. Когда глава семейства Кэйев наставляет — все молчат и внимательно, а может, и не особо, но слушают, не перебивают и не возражают. В бокалах других Робби только сейчас замечает сухое вино, а в бокале Камиллы — сок. Они отпивают, Роб, вздохнув, повторяет за ними.

— Робби, как успехи в учебе? — интересуется Айван.

— Хорошо. Достаточно хорошо.

— Ты же нашел себе подработку, милый? — взволнованно щебечет Стефани, Робби успокаивает и ее.

— Да, я нашел подработку, — он делает паузу буквально на пару секунд, давая желающим возможность поинтересоваться по поводу должности, на которой работает, но раз никто не спрашивает, он так же бесстрастно продолжает:

— Она вечерняя, самое то.

Родители кивают.

— Ты рад? — спрашивает его Фиона. На его непонимающий взгляд уточняет:

— Что переехал, начал новую жизнь, сам, вдали от других.

Робби отхлебывает.

— Конечно. К тому же, не так уж далеко я убежал. Суррей ведь бок о бок с Ванкувером. Считай, в гости на выходные могу к вам приезжать.

Фиона улыбается, звонко ударяя свой бокал о его.

— Будем ждать.

— И мы, — повторяет за сестрой жест Камилла. — На кого ты хоть учишься?

— На филолога. Хочу работать редактором в издательстве.

— Надеюсь, твоя мечта сбудется, — говорит Стефани. С ее лица весь вечер не сходит теплая материнская улыбка, греющая душу всем присутствующим.

Мечта. Роб готов усмехнуться этому слову, но как всегда сдерживает себя, посчитав это неуместным. Что есть мечта? Когда не знаешь, какую кучку говна жизнь преподнесет тебе уже в следующую секунду. Робби не мечтает, он отказался от мечты, но соврал только из любви к семье, чтобы они не беспокоились о нем. Ведь он до сих пор не определился: нужна ли ему вообще эта бессмысленная жизнь?

Небольшую паузу прерывает Камилла, в волнении до этого терзая нижнюю губу зубами:

— Можно внимание, — повышает она голос, сопровождая его громкими хлопками по столу, отчего просачивается еще и звон посуды, привлекая к себе взор всех за столом.

Такую Камиллу Роб помнит с самого детства. Всегда, когда девушка хочет получить чье-то внимание, она готова хоть кричать, хоть топать, и пусть ее просьба после этого и была безобидной, но то, какой грозной и уверенной она становилась в такие моменты, многократно потрясало Робби.

Будучи ребенком, данная черта в характере его сестры бесила, но с годами, а больше сейчас, он наконец начинает понимать, какое же это преимущество хотя бы в восприятии такого человека. Нежели он — соплежуй и нюня, позволяющий глумиться над собой на протяжении всей жизни. Жалкое подобие того парня, которого хотел вырастить из него отец. Он был в этом уверен.

Камилла вытащила из-под стола руку Алекса, положив ее на скатерть и повторив тот жест, который ранее делали их родители — она погладила его пальцы своими и сжала. — Я тоже хотела бы выразить огромную радость за то, что мы сегодня все здесь, за этим столом, как раньше, — обвела она взглядом каждого, — и рада, что в наш уютный семейный круг добавились непосредственно Алекс и Адам, — улыбнулась она парням, и те ответили ей добродушной улыбкой. — Вы, определенно, стали важным звеном в нашей с сестрой жизни, а теперь вы — часть наших жизней. Очень важная и ценная, — Камилла снова начинает нервничать, ей на помощь приходит Фиона, через стол протянувшая руку и накрывшая ею ладонь сестры.

Конечно же, все уже давно догадались, к чему она подводила эту блистательную речь. И сделали это даже раньше, чем она начала говорить, однако никто ее не перебивает, позволяя собраться с мыслями. Камилла положила руку поверх свободно сидящего на ней платья, обведя форму ее слегка округлившегося живота. Стефани прикрывает рот ладонью.

— Я беременна.

Робби делает глоток, допивая остатки сока. О стенки кухни ударяются радостные возгласы и поздравления.

Отец, до этого державшийся камнем, утирает глаза. Стефани горячо целует его в щеку, обнимает, поднимается, подходит к плачущей от переизбытка эмоций дочери и прижимает ее к себе.

Робби пожимает руку Алексу «за хорошую работу». Алекс наливает ему в бокал немного сухого вина, несмотря на сопротивляющегося Роба, и они выпивают. Не такой уж и сопротивляющийся оказывается.

Наконец он поднимается, чтобы обнять сестру и одарить ее личными поздравлениями. Конечно же, он счастлив за нее. Роб любит их обеих и вполне рад стать во второй раз юным дядей.

Празднования продолжаются еще несколько часов. После того как все вдоволь наговорились за столом, они разбрелись по разным локациям: женская троица — в гостиной, громко перешептываясь «о своем», «о девичьем»; мужская троица — на улице с бутылками хорошего пива; Роб по-прежнему сидит за столом. Он не вслушивается ни в то, о чем говорят в паре метров от него, ни в то, над чем громко смеются снаружи.

Последние остатки сухого белого вина он опрокидывает в себя, обжигая горло только первыми большими глотками. Последующие же идут проще. Роб пошатывается и покидает стол последним. Побрел на второй этаж, опираясь рукой о стенку, потому как координация его знатно подводит.

Он заходит в комнату и распахивает окно, которое успело захлопнуться. Сквозняк ползет по плечам, Роб вздрагивает, заваливается на кровать и закрывает на долгие секунды глаза. Повсюду царит тьма, что в его комнате, что в коридоре. Алкоголь, известный как лекарство от душевных невзгод и «для быстрого расслабления» с апатией в придачу, носит и другой характер. Он делает людей податливыми к истинным чувствам и эмоциям.

По вискам стекают слезы. Роб стирает их тут же вялыми движениями.

Слабак. Вот что вторит голос внутри него. Слабый, беспомощный мальчик, без самоуважения и умения постоять за себя, за свою честь. Жалкая половая тряпка, которую сколько не отжимай, она не перестанет ронять воду.

Такие нюни может позволить себе пускать его племянник, но не он сам. Взрослый парень, вышедший из пубертата. Что за навязчивые грезы нагоняют его этой ночью? Уже ведь ночь? Он глядит на часы на руке. Да, время близится к двенадцати. Он прочищает горло кашлем, со злостью вытирает лицо о футболку, мгновенно потемневшую в этих местах, поднимается, идет, кое-как перебирая ногами, к окну, высовывается и вздыхает, икая.

Переводит дух, направляется к двери, закрывает ее и возвращается на кровать, ложась на спину. Стянув футболку и шорты, он забирается под одеяло. Постель ему, по-любому, подготовила мама. В левой руке он держит телефон.

Минуты две он тупо пялится на главный экран, на обоях стоит его «детка» в свете алого заката. Он смотрит на иконки приложений, не понимая, куда собирается зайти и зачем. Открывает Instagram. Бегло проглядывает несколько сторис популярных личностей, но это занятие быстро наскучивает.

Он заходит в поиск, закусив губу, и набирает «Колин О'Донохью». На аватарке мужчина сидит в брюках, в белой футболке и кардигане на подоконнике, с серым наложенным поверх фото фильтром. На его страничке практически нет фотографий с лицом, а тем более с женой — хоть и с бывшей.

Робби лениво листает страницу большим пальцем, находя ту самую фотографию с аватарки, но без фильтра. Из-за взгляда Колина, точно направленного в камеру, Робу кажется, что преподаватель смотрит на него. Одна рука Колина обрамлена браслетом, а другая, с серебряными часами, покоится на бедрах мужчины. Левая нога упирается в угол подоконника (на фото этого не видно, но Роб может лишь предположить), правая стоит на полу. На шее висит серебряная подвеска с черным элементом. Робби особо не разглядывает ее, он долго смотрит в глаза мужчины, замечая полуулыбку на губах.

На фото сложно понять, какого цвета у Колина глаза, однако Роб знает, что в жизни они насыщенно голубые, спокойные, как океан. Он изъял эту деталь из головы. Из воспоминаний. Когда он смотрел на Колина с расстояния вытянутой руки.

В конце концов он выключает телефон и переворачивается на бок. А перед глазами на черном полотне всплывают блеклые моменты сегодняшнего застолья.

***

С утра в их доме стоит мертвая тишина. Выходя, а, точнее, выползая из комнаты, придерживаясь за стены, перила и все, что позволяет на себя опереться, Роб спускается на первый этаж, измученный сушняком. Он набирает в граненый стакан воды, выпивает залпом и тут же умывается. На кухне никого нет, в гостиной Алекс сидит в телефоне. Его темно-русые волосы на затылке заделаны резинкой ни то в разваленную кульку, ни то в хвост. Он закидывает ногу на ногу и смотрит на Роба, усмехнувшись.

— Перебрал вина, что ли?

Робби встряхивает прическу, пытаясь придать ей более-менее нормальный вид, потому что по ощущениям он чувствует себя словно маслом прилизанным.

— А меня что-то выдает? — облокачивается он о столешницу, соединив ладони и скрестив лодыжки.

Алекс вскидывает бровь, улыбается и наклоняет голову на бок, прищуриваясь.

— Если вот так смотреть, то альфа-самец.

Губы Роба изгибаются от неловкости и смущения в тонкую линию. Альфа-самец. Ага. Скорее жертва.

Из гостевого туалета выходит Камилла в короткой пижаме, состоящей из майки с вырезом и шорт, еле прикрывающих ягодицы. Она улыбается Робу, приближается и похлопывает его по щеке. Парень зажмуривается, сильнее сжимая губы. Камилла посмеивается и открывает холодильник.

— Кто что будет?

— Яичницу, — говорит Алекс.

Камилла смотрит на брата. Роб пожимает плечами, отстраняясь от столешницы.

— Омлет.

— И я хочу омлет, — заключает девушка, доставая сковородку.

Свои длинные волосы она заплетает в небрежный хвост, который все равно выглядит куда аккуратнее, чем у Алекса.

Роб плетется обратно на второй этаж, в свою комнату. Заходит в ванную и глядит в зеркало, ошарашенно пялясь на урода, смотрящего в ответ. Лицо опухшее, особенно это заметно у зоны глаз. Проявляются посинения, грозящие перерасти в заметные мешки. Живот крутит, вверх ползет ком, и Робби открывает крышку унитаза, готовясь облеваться в любой момент, но рвота не выходит. Он просто стоит, и так ему становится спокойнее, а когда он, считая, что «отпустило», разгибается, его снова начинает тошнить. Это состояние давит на виски и на глаза, перед которыми мелькают черные пятна.

Роб упирает руки в бачок, простояв так порядка пяти минут с закрытыми глазами.

— Блять, — выдыхает он, садится на край ванной, но не удерживается и сваливается назад, ударяясь затылком о кафельную стену. Шумно вздыхает. Накрывает лицо ладонями и выдыхает, тут же задохнувшись. Не мешало бы ему зубы почистить.

Прямо в ванной, изворачиваясь так и сяк, он стягивает с себя боксеры и включает воду. Было бы неплохо еще дверь в ванную закрыть, а то, не дай Бог, кто сбежится на шум, созданный им, или просто зайдет, пригласив на завтрак.

Роб подставляет лицо под теплую воду из душа, обтирает плечи, грудь и живот руками. Ополоснувшись и помыв голову с шампунем, он вылезает, вытирается и обнаженным возвращается в комнату, достает из комода черные боксеры. В одежде он никогда не любил выделяться каким-либо стилем, в трусах — тем более. Большая часть из них просто черные, несколько белых с черной резинкой и одни фиолетовые. Их он надевал лишь раз.

Натягивает упавшую на пол футболку и длинные шорты, возвращается к раковине, вспоминает, что его щетка в спортивной сумке, и, закатив глаза, следует за ней. Закончив умываться, зачесывает назад волосы, осматривая себя и подбородок.

Ему каким-то образом везет. Девятнадцать лет, а растительность на лице практически не тревожит его. Лишь пару волосков могут вырасти, но на этот случай он носит с собой пинцет, и так каждые две недели избавляется в общей сложности от волосков десяти, раскинувшихся на подбородке, участке ближе к линии нижней челюсти и шее.

На завтрак уже сбежалось полдома. Фиона, хоть и сонная, но помогает на кухне, раскладывая по тарелкам кому омлет, кому яичницу. Роб заглядывает в холодильник, надеясь там обнаружить коробку сока, однако чуда не происходит, и сок магическим образом не появляется.

— Робби, иди садись за стол, — приглашает его Камилла, ставя тарелку с омлетом напротив его места.

Роб угукает, вздыхает и проходит к столу. Рядом с ним стоит детский стульчик его племянника. Парень касается пальцами кудрявой макушки, и Уинстон смотрит на него озорными голубыми глазами.

— Так, мальчики, едим, — говорит Фиона, потрепав обоих за волосы, забирает свою тарелку и усаживается возле сына.

Робби ковыряет вилкой омлет и принимается его есть.

***

На сегодня из планов дома Кэйев — провести день в кругу семьи, без подружек, приятелей, соседей, вообще любых гостей. Это воскресенье только для них.

Роб предпочитает провести весь день в своей комнате, потому что порядком отвык от семейной суматохи, но, чтобы не выглядеть снова как «мальчик пубертатного периода», выползает из убежища поиграть в саду на газоне с Уинстоном. Оттуда Фиона перехватывает его, предлагая на его Мустанге довести ее до супермаркета «Билла» и затариться, ведь они, в отличие от Роба, собирались задержаться у родителей.

Роб около трех месяцев не водил свою «детку», если не считать пути от аэропорта и домой. Там хоть отец контролировал его вождение, пару раз поддав легких подзатыльников, когда Робби в шутку предложил повернуть на повороте, где стоит запретительный знак. После окончания школы он подрабатывал в Маке в километре от дома и не видел сильной необходимости в машине, поскольку возни больше возникало с парковочными местами. Да и заскучал за простыми прогулками на свежем воздухе.

Сейчас, сидя в своем красненьком Мустанге, он сжимает руль, поглаживая его указательным пальцем, вдавливает педаль газа в пол, позволяя «детке» набирать скорость на полупустой дороге. Роб вновь любуется Прагой, поглощая ее улицы, ее жителей, теплую, но не жаркую погоду.

Робби припарковывает Мустанг возле торгового центра. Они поднимаются на второй этаж, где находится супермаркет «Билла». Фиона велит ему брать все, что он захочет, но Роб отнекивается, тогда она просит помочь со списком, который она перед выходом набрасывает на белом стикере.

— Ты ведь живешь в общежитии? Наверняка что-то да отсутствует, — завязывает разговор Фиона, выискивая глазами среди большого количества хлебобулочных изделий сладковатый батон, который она ела полгода назад (захотелось вновь вспомнить его вкус за чашкой чая).

Роб, держа одной рукой тележку, склоняется над пончиками, рассматривая их.

— Я куплю, у меня есть деньги.

— Не сомневаюсь, — усмехается Фиона, — но, как твоя любящая старшая сестра, я хочу помочь тебе.

— Не нужно, — сухо отзывается Роб. Фиона глядит на него, но он игнорирует ее взгляд, — я сам обо всем позабочусь.

— Не будь таким упрямым, или ты уже забыл пламенную речь отца?

Они двигаются в отдел с овощами и фруктами. Роб не отвечает. Он не хочет, чтобы ему помогали, потому что собирается начать новую, самостоятельную жизнь, а подачки со стороны одной из старших сестер идут вразрез с его планами.

Словно он в каком-нибудь триллере про метро, и главный герой, сколько не пытается, все не может покинуть станцию «А». Только он садится в поезд, как тот уносит его, но так или иначе, покидая транспорт, герой видит табличку с жирной буквой «А». Он ненавидит это, хочет что-то изменить, позволяет поезду проехать, садится на другой, меняет время посадки, садится в другой вагон, но в конечном итоге возвращается в одну и ту же точку. Ему требуется время и хорошенько напрячься, чтобы понять, как закончить свои муки. Он просто сходит на рельсы и идет. Но далеко уйти не успевает, поезд его нагоняет и несет на себе мертвое тело до станции «В».

Роб не ждет поезда, он ждет момент, чтобы сойти на рельсы. Самому додуматься до этого. Может, только тогда он и решит притвориться глухим, чтобы позволить поезду сбить его.

— Чаеман, как ты выживаешь в общежитии, потребляя лишь заварку? — выдергивает Фиона из размышлений Роба.

— Жить можно, — пожимает он плечами и взвешивает в ладонях два разносортных яблока.

— Пошли на кассу.

После оплаты Фиона посылает парня отнести два забитых продуктами пакета в машину, а сама остается в торговом центре, сказав, что хочет кое-что присмотреть и обещает быстро вернуться. Роб знает, что значит это «быстро», поэтому, сидя за водительским сидением, он наконец закуривает и, воткнув в уши наушники, откидывается на сидение. Первую сигарету сменяет вторая, третья и… Фиона появляется на выходе с пакетом «Кара». Губы девушки кривятся в попытке скрыть улыбку, Роб закатывает глаза, усмехнувшись.

— Было очевидно, что ты не пройдешь мимо магазина одежды.

Фиона показывает ему язык, и они выдвигаются обратно домой.