Глава 14
Я просыпаюсь в больнице.
Какие-то люди стоят надо мной и спрашивают, как меня зовут. Но я не помню.
Моя левая ладонь перетянула бинтом. Болит. Я не помню, откуда эта рана.
Я не знаю, день сейчас или ночь, зима или лето. Я не знаю, кто я. Я одна: все люди для меня одинаково чужие.
Я закрываю глаза и хочу проснуться, проснуться, это же страшный сон...
* * *
Вскакивая спросонья, я чуть не опрокинула тумбочку у кровати. Грохот получился такой, что даже в стену возмущенно постучали. Разумеется, Настя тоже проснулась и протерла глаза:
– Ты что, с дуба рухнула? В смысле, с кровати упала?
– Где-то так, – пролепетала я.
Сквозь задернутые шторы в комнату проникал свет уличного фонаря. Я принялась собирать упавшие с тумбочки вещи. Этот сон снился мне третий раз за ночь – но впервые так ярко и четко.
Вчера, уходя из офиса Доставки, я не боялась. Мама будет жить, а на другие мысли у меня просто не хватало сил.
Весь вечер я пыталась дозвониться Лизе. Еë телефон не отвечал, и это к лучшему. Она не помнит, как мы целовались в подземелье и как она заступила мне дорогу к порталу и помогла мне вместо отчаяния ощутить волю к борьбе. Она не помнит, как перелетела с причала на борт теплохода и в последний момент отбила у Германа мою маму. Она не помнит ничего, что я рассказала ей о портале, о Тенях и о службе Доставки. Вполне возможно, она и думать забыла обо мне...
Я легла спать и даже уснула, и во сне пришел страх. Даже не так – пришел Ужас. В тесной комнатке общежития я почувствовала себя, как приговоренный в камере накануне казни.
Захотелось убежать. Если я уеду далеко-далеко – разве Инструктор меня найдет?
За окном сработала сигнализация машины. Прокатил идиот на мотоцикле, оглушил ревом целый квартал. И снова тихо; за последние годы я привыкла называть тишиной весь этот шорох и далекий рокот моторов, дребезжание жестяных козырьков над окном, отдаленные хлопки дверей, шум воды в трубах, удаляющийся вопль ночной сирены. Вот что такое тишина...
Я просыпаюсь в больнице. Какие-то люди стоят надо мной и спрашивают, как меня зовут. Но я не помню...
Меня осыпало холодным потом. Померещилась фигура мужчины посреди комнаты – но это был всего лишь Настин плащ, наброшенный на плечики и подвешенный к дверце шкафа; если убежать, меня найдут. Гриша откроет рамку куда угодно. Мне не спрятаться...
Наконец зазвонил будильник – его отвратительно веселая мелодия прикончила эту жуткую ночь.
За окном светало. Настя приподняла голову:
– Ты меня совсем забодала этой ночью... Я не спала ни секунды... Больше так не может продолжаться...
Я прекрасно знала, что она спала. Я слышала ее сладкое сопение.
– Ира, ты слышишь? Если у тебя неврастения, так обратись к врачу... А еще лучше – сделай паузу в своих романтических похождениях, меня достали твои многочисленные мужчины!
– Это ненадолго.
– Что?
В дверь комнаты постучали. Это не был деликатный соседский стук или деловой административный. Это был суровый стук, означающий самое малое повестку в суд, а вернее всего – именное приглашение на аутодафе.
– Что такое? – Настя натянула одеяло до подбородка. – Опять твои мужики? Не смешно!
Я открыла дверь, готовясь встретить Инструктора. В полумраке коридора стоял человек в форме курьера, с картонной коробкой в руках:
– Срочная посылка для Ирины Лазутчиковой.
Я расписалась в бумаге, которую он мне подсунул. Дверь закрылась. Я стояла посреди комнаты, не зная, куда девать коробку.
– От кого это? – Настя все-таки выбралась из-под одеяла, ее любопытство оказалось сильнее лени. – Так... Ну конечно – от Михаила Васильева. Поздравляю.
Я сунула ей в руки коробку и молча принялась одеваться на пары.
– Что, не будешь распечатывать? Даже не глянешь, что тебе прислал твой Миша?
– Он не мой.
– Ну конечно... То-то он вокруг нашего корпуса ходил целый день... Высматривал тебя, пока ты прогуливала... С кем гуляла, с Лизой? Девчонки вас видели...
Если честно, я испытывала что-то вроде разочарования. Ну, пришел бы уже, привел приговор в исполнение. Чтобы я уcпокоилась наконец, и не о чем стало думать.
А может быть, лишение памяти – подарок, а не наказание?
* * *
Говорят, у приговоренных к смерти открывается особое зрение. Ярче становятся цвета и громче звуки. Прежде незаметные детали открываются и наполняются смыслом. Человек понимает, как надо жить, но его уже тащат на эшафот, и зря он пытается выторговать, как мадам Дюбарри, еще минуточку у господина палача...
Вот дура, не вела я дневник! Не записывала каждый день в мельчайших подробностях – свои мысли, побуждения, идеи, мотивы. Не писала ничего о людях... Был бы такой дневник – оставалась бы надежда прочитать заново свою забытую жизнь...
А может, жизнь нельзя прочитать? Ее можно только прожить?
Вот прочитала бы я в дневнике: сегодня Лиза меня поцеловала. И что? Надо быть великим писателем, чтобы рассказать в двух строчках, что со мной случилось, какой нежностью были наполнены ее губы и как остро мне захотелось жить. Бумага ничего не расскажет ни о свете, ни о запахе, ни о теплом дыхании. Стоит ли тратить время?
Лиза остается Лизой, даже если забыла один день своей жизни... нашей с ней жизни. А для меня все потеряно: я встречу ее и не узнаю.
И, стиснув зубы, я решила про себя: не стану забывать ее! Забуду, как меня зовут, не вспомню нашу с мамой старую квартиру, забуду детство, маму, друзей... А Лизу буду помнить. Я так решила.
* * *
На аллее, ведущей к корпусу, я вытащила телефон и набрала маму. Она уже не спала, бурно обрадовалась моему звонку и стала рассказывать мне выдуманную историю вчерашнего дня: как мы были в огромном торговом центре, ходили и там, и здесь, как у нее теперь отваливаются ноги, но все равно надо почаще приезжать и устраивать выходы в свет...
– Было классно, – сказала я, преодолевая спазм в горле. – Я рада, что тебе понравилось.
Студенты обгоняли меня, торопились на пару, многие здоровались, и я отвечала на ходу. Завтра уже не вспомню, кто это такие.
– Мамочка, я тебя очень люблю. Что бы там ни случилось, я тебя люблю, ты знай...
– Как это – что бы ни случилось? – спросила она с внезапной тревогой в голосе. – Что такое?
Я опомнилась:
– Да нет, что ты, это я так... все хорошо! Целую!
И спрятала телефон; нет, это не последний наш разговор. Мама найдет меня, она отыщет, я же не в пустыне живу. Я не узнаю ее... но она все равно меня не бросит, и, может быть, я сумею ее заново полюбить...
– Иришь, ты чего, ревешь?! – меня догнала Настя.
Я спрятала лицо:
– Ресница в глаз попала. Жжет.
На первой паре была теория информации. Плотный препод в сером костюме, похожий на большого умного хомяка, стоял, подавшись вперед, ласково оглядывал аудиторию и говорил снисходительно:
– Условно все подходы к определению количества информации можно разделить на пять видов: энтропийный, алгоритмический, комбинаторный, семантический, прагматический.
Я записывала каждое его слово – сокращенно, конечно. Никогда в жизни я так подробно не конспектировала лекцию.
– Зачем писать, если все есть в Сети? – уголком рта спросила Настя.
– А вдруг я сегодня все забуду? Всю свою жизнь и эту лекцию? Пусть хоть что-то останется на бумаге. Моим почерком, с помарками, с каракулями...
– Обратите внимание на схему, – любезно предложил лектор. – Первые три подхода дают количественное определение сложности описываемого объекта или явления...
– Ты антидепрессанты пробовала? – спросила Настя.
Я помотала головой.
– Тебе надо к специалисту, Лазутчикова. У тебя, по ходу, нимфомания, отягощенная хронической депрессией, в сочетании с неврастенией и...
– У меня нимфомания?!
На нас покосились ближайшие соседки. Настя прижала палец к губам:
– Ты себе справки за прогулы добыла?
– Нет.
– Четвертый вид описывает содержательность и новизну передаваемого сообщения для получателя. Наконец, пятый вид обращает внимание на полезность полученного сообщения для пользователя, – лектор смотрел прямо на меня, укоризненным видом давая понять, что я недооцениваю исключительную полезность его речи для меня лично.
– У тебя столько пропусков, – снова заговорила Настя.
В дверь стукнули. Не дожидаясь приглашения, вошел Гриша – против обыкновения он был в приличном костюме, правда, на галстуке у него красовался ярко-синий Тоторо.
– Лазутчикову Ирину срочно в деканат, – сказал таким тоном, которым в суде объявляют обвинительный вердикт присяжных.
Преподаватель окинул Гришу взглядом, ничего комментировать не стал, только спросил кротко:
– До перерыва не дотерпит?
Гриша помотал головой.
– Доигрались, – процедила Настя.
Я сидела. У меня ослабли ноги. Еще минуточку, господин палач; и ведь с этим господином палачом мы так мило сидели на кухне... Болтали, смеялись...
– Ну, идите, – преподаватель посмотрел уже на меня. – Не отбирайте время!
Я поднялась. Собирать свои вещи не стала – просто сунула в сумку телефон.
По телефону отыщут моих родственников.
* * *
Он начал рисовать граффити прямо на стене в коридоре. Откуда ни возьмись, вынырнула уборщица:
– Ты что делаешь?!
– Проводим разметку стен по распоряжению декана, – как ни в чем не бывало объяснил Гриша. – Здесь закончили, пошли, – и потащил меня дальше по коридору. Как раз подъехал лифт, открылись двери...
Два парня-первокурсника захотели войти сразу за нами. Гриша выставил вперед ладони:
– Нельзя! Лифт неисправен! Только два человека! Распоряжение ректора!
В его голосе звучал такой металл, такой запретительный пафос, что парни замешкались и позволили себя оттеснить. Гриша ударил по кнопке первого этажа. Один из студентов, опомнившись, выставил руку – но Гриша отбил ее точным ударом боксера, и двери сомкнулись.
– Нет, какая наглость! – донесся до нас возмущенный крик.
Загрохотали по лестнице бегущие ноги – похоже, оба поскакали вниз, чтобы встретить Гришу в пункте назначения. Гриша тем временем, манипулируя баллоном с краской, рисовал граффити на стенке лифта.
– Инструктор сам прийти побрезговал? – процедила я.
Гриша закончил. Шагнул в рамку, протолкнув вперед меня...
Обиженные студенты добежали до первого этажа как раз в тот момент, когда двери лифта открылись. Представляю, что у них были за лица.
* * *
Таяло граффити на стенке дачного домика. Вокруг колыхалась нетоптаная, нестриженая трава. Прохладным ветром тянуло от речушки, поросшей камышом. Кроме нас с Гришей, на маленьком участке за щелястым забором не было ни души.
– Ты куда меня... затащил?
– Дача Пипла, – Гриша спрятал баллон в карман пиджака. – Точнее, тетки Пипла. Но она сюда редко ездит.
Я обошла кругом участок. Когда-то здесь, возможно, сажали картошку и выращивали укроп. Теперь здесь царствовало счастливое запустение: на грядках царила трава, кусты смородины росли как хотели, на двух яблонях висел потемневший от дождя гамак, у крыльца стояли облупившиеся садовые гномы.
– Зачем? – выдавила я.
– Затем, что восемьдесят километров от Москвы, – сухо сказал Гриша. – Инструктор не может уйти так далеко от портала.
Я молчала, будто меня стукнули по голове.
– Мы против того, чтобы стирать тебе память! – Гриша смотрел сурово, почти зло. – Это несправедливо и... Короче, мы против. Но Инструктора так просто не переломишь, ему нужно время... Короче, посиди пока тут.
Я обняла его и некоторое время рыдала, уткнувшись носом в синего Тоторо. Гриша меня не торопил, хотя ему было здорово не по себе.
– Здесь есть печка, плита, макароны, – он говорил нарочито буднично, будто мы просто приехали на пикник. – Пипл говорит, еще что-то из еды осталось. Ты погуляй, только из дачного поселка не выходи. Там могут быть собаки... люди нехорошие... А здесь на территории ничего, безопасно, тут ворота и сторож сидит. Пипл говорит, соседи тихие, вопросов не будет...
Я вытерла слезы:
– Ребята... Вы что, все против, чтобы меня увольнять? Ты, Крис, Леша, Пипл... Вы все за меня?!
– Где-то так, – сказал Гриша. Он запнулся еле заметно, на единственную долю секунды, а я слишком была занята своими переживаниями, чтобы обратить внимание.
* * *
Газовый баллон пустовал, и плита не работала. Электричества тоже не было. Между тем ветер от воды становился все сильнее, я стала нешуточно мерзнуть и решила растопить печь-буржуйку.
Легко сказать! Как это делается, я видела раньше только в мультике «Двенадцать месяцев». Сырой хворост не желал гореть, запас старых газет быстро иссякал. Серные головки отваливались, коробок был мягким, как приговор коррумпированного судьи, и очень скоро я испугалась остаться вообще без единой спички.
Наконец, подойдя к делу творчески, я нашла на полочке жидкость для снятия лака – с ацетоном, плеснула на хворост и чуть не спалила дачу тетки Пипла. К счастью, ацетона в жидкости было не так много, поэтому пожара не случилось, а хворост наконец загорелся. Некоторое время я творчески отдыхала, подсовывая в печку тонкие поленья и глядя в живой огонь.
Потом позвонила Настя:
– Ну, что тебе сказали в деканате?
– Ничего. Все нормально.
– Ты на зарубежку идешь?
– Нет.
– Ты что, сдурела?! – Настя поперхнулась в трубке. – Ир, ну серьезно, ты передумала получать высшее образование?
Я вздохнула:
– Нет... Я все решу. Не беспокойся.
В печке горел огонь. Я сидела на старом табурете, грела ладони; я плакала от счастья и облегчения и даже не пыталась сдержать слезы. Все равно меня никто не видел.
Они меня не бросили. Мы знакомы всего-то несколько дней, но они меня не предали. Пошли, наверное, на конфликт с Инструктором... нарушили писаные и неписаные правила Доставки... Ради меня. Ну и как тут не плакать?
Немного успокоившись, я вышла из дома и уселась на облупившуюся деревянную скамейку. Отдышалась, нашла в телефоне номер Лизы и вдруг испугалась. Вдруг она спросит с подозрением: «А откуда у тебя мой номер? Я не помню, чтобы я его тебе давала». Или вообще не узнает. Спросит: «А это кто, я что-то не понимаю?»
Телефон зазвонил. Я подпрыгнула на табурете; на экране высветилось «Лиза», и острые мурашки забегали у меня по спине и рукам.
– Привет, – сказала я, стараясь говорить приветливо, но спокойно.
– Извини, если отвлекаю, – голос ее казался усталым и нездоровым. – Скажи, мы с тобой вчера встречались?
– А... – я растерялась. – Да! Я с мамой гуляла, у меня мама вчера приезжала в Москву... Ну и мы с тобой... встретились, на набережной...
– А до того?
– Что – до того?
В трубке довольно долго молчали.
– Понимаешь, – наконец сказала Лиза, – у меня будто голову расколотили на мелкие части, и я не могу ее собрать. Вот я вижу твой номер у себя на телефоне... И не помню, когда ты мне его дала.
Я врезала ладонью по спинке скамейки, так что посыпались чешуйки облупившейся краски. Ну Инструктор. Ну живодер.
– Лиза, – я лихорадочно соображала. – Ну... А! Вчера на набережной я тебе дала номер. Слушай... На самом деле я так рада, что ты позвонила! Давай...
Я хотела сказать «давай увидимся сегодня», но прикусила язык. Потому что, во-первых, приличные девушки себя так не ведут, а во-вторых, я понятия не имею, сколько мне еще сидеть на этой даче.
– А ты вообще где? – она будто прочитала мои мысли.
– Улица Речная, сто сорок семь, – я посмотрела на доску с номером на углу домишки.
– Информативненько... Может, мне за тобой подъехать на машине?
– Э-э-э... понимаешь, я тут у друзей на даче.
Она запнулась.
– У тебя много друзей, – сказала со странным выражением. – Ну, ладно... Звони, когда освободишься.
– Обязательно! Выздоравливай, Лиз...
Она повесила трубку. Я снова хлопнула по скамейке, так что выглянули из древесины ржавые гвозди. Еле подавила желание немедленно перезвонить и сказать – приезжай.
Ну почему мне так не везет?!
* * *
К вечеру стало совсем холодно. Я провела ревизию вещей, нашла два битых молью одеяла и свила себе нечто вроде гнезда возле печки. Запас воды здесь был, две огромные пластиковые канистры, но с едой дело обстояло гораздо хуже.
Утром, отправляясь на верную казнь, я не позавтракала и даже не выпила кофе. На свежем воздухе ко мне вернулись радость жизни и аппетит, при этом из всей еды, анонсированной Пиплом, я отыскала в доме только макароны. Масла не было и соли, к сожалению, тоже.
Я нашла кастрюльку и сварила макароны на печи – первый раз в жизни. Сверху они слиплись кашей, снизу подгорели. Употреблять это внутрь мог только очень изголодавшийся человек, но мне было некуда деваться.
Стало темнеть. Я зажгла огарок свечки. В телефоне садился аккумулятор. Вокруг ухали какие-то птицы, странно трещал камыш на берегу, но больше всего меня тревожили звуки, доносящиеся из противоположного от печки темного угла. В доме явно жил кто-то кроме меня.
Зазвонил телефон.
– Как ты там? – спросил Гриша.
– Замерзла. Есть хочу. Макароны закончились. Тут еды нет совсем, и еще...
Что-то метнулось в дальнем углу, крохотное и быстрое. Я содрогнулась:
– И еще здесь мыши!
– Мыши? – Гриша озаботился. – Мышам, наверное, можно крошки давать или сухарик размочить. Пипл, чем вы мышей обычно кормите?
Я вздохнула сквозь зубы:
– Долго мне тут еще сидеть?
– Ну, скажем так... Мы пока никого не переубедили, – в его голосе слышалась досада.
– Если я тут помру от голода и холода, проблема снимется сама собой.
– Секунду, Ир. Есть идея...
Стена вдруг дрогнула и стала мягкой, как кисель. Потом на ней обозначился светящийся контур – граффити; я впервые видела, как открывается Гришина рамка – с противоположной стороны.
Открылась дыра. Внутри замерцал свет. Гриша вошел, держа в одной руке баллон, а в другой телефонную трубку:
– Пошли перекусим. Согреешься заодно.
Он казался странно веселым.
* * *
Я поняла, в чем дело, оказавшись на кухне Пипла. На кухонном столе валялись неровно нарезанные ломти хлеба, сыра и колбасы, а в центре стояли почти пустая бутылка хорошего коньяка и два коньячных бокала. Гриша потянулся к полке за бокалом для меня...
– Оставь, – сказал Пипл. – Это тюльпан, а здесь нужен снифтер... Гранд Шампань: цветочная группа ароматов с нотами цветущего винограда, сухого липового цвета и высушенных побегов виноградной лозы... Сейчас возьмем вторую бутылку.
Он сам достал с полки бокал, с моей точки зрения совершенно такой же, как предлагал Гриша, и торжественно поставил на стол предо мной:
– Бери хлеб, сырок вот плавленый, а то тебя срубит с голодухи.
– Ребята, – сказала я осторожно, – да вы тут бухаете.
Гриша улыбнулся:
– О чем и речь.
– Гранд-Шампань, – нараспев проговорил Пипл, – субрегион к югу от города Коньяк, дающий пятнадцать процентов всех коньячных спиртов. Качеству лозы способствуют пологие холмы и уникальная почва, богатая мелом и минералами. Спирты из Гранд-Шампани сложны и изысканны. В юном возрасте они агрессивны и безрассудны, но с годами приобретают интеллектуальную зрелость...
– А что скажет Крис?
Гришина улыбка померкла.
– Ничего не скажет, – ответил за него Пипл.
– А... почему вы ее не зовете?
– Она дома, – сказал Гриша. – Очень занята. Моет ванну.
До меня не сразу дошло. Потом я похолодела:
– Гришь... Вы... настолько поругались?
– Мы десять лет в законном браке! – Гриша криво ухмыльнулся. – Хоть раз можем устроить нормальные семейные разборки?
– Но почему?!
– Слушай, ну, это семейное дело... Пипл, разливай, а то сейчас начнутся разговоры...
Грянул звонок в дверь. Пипл вздрогнул и чуть не пролил коньяк, и это было странно. Чем-чем, а пугливостью он никогда не отличался.
– Гриша, – сказал он отрывисто.
Гриша уже рисовал рамку прямо на обоях:
– Ира, возьми Еду и выпить...
Он сгреб со стола бутерброды, сунул мне в руки вместе с рюмкой коньяка и буквально вытолкал в открывшийся проем:
– Все, не скучай...
Я снова стояла посреди дачного домика, мирно потрескивали прогоревшие угольки в печи. Мыши в темноте потеряли страх, поглядывали на меня с интересом, и я сообразила, что не успела ни зарядить телефон, ни попросить у Гриши зажигалку.
* * *
Бокал с коньяком, «снифтер», я поставила перед мышиной норкой, но мыши отнеслись к нему с недоверием. Бутерброды были съедены, свечной огарок доживал последние минуты, я смотрела на красные угли за печной заслонкой и думала о Грише и Кристине.
Кристина молчала, когда меня судили. Сидела, нахохлившись, и мне было страшно на нее смотреть. Не потому ли, что она встала на сторону Инструктора?
А после того, как я ушла в общагу... О чем они еще говорили и какие приводили аргументы? Кристина – максималистка. Она из тех, кто пойдет на костер за правду... как она ее понимает.
«Сотрудник Доставки договорился с Тенью – значит, он больше не Сотрудник Доставки». Это для Кристины не просто слова. А я, как ни крути... я договорилась с Германом. Я чуть не совершила то, что он от меня требовал.
Я спасала маму... А тот посвященный, о котором мы говорили, Антон мстил за брата. Все всё понимают, но...
Свечка догорала. Белый парафин растекался теплой лужицей, очертаниями похожей на голову Микки-Мауса. Я отломила у «Микки» ухо, сжала в пальцах, стала разминать податливый парафин. Из него можно слепить кубик, а лучше – шарик, и катать потом по столу.
Значит, Гриша был на моей стороне, а Крис – на стороне закона. И поэтому они, не ругавшиеся никогда в жизни, разбежались, и Кристина... она уничтожила Гришин уникальный портал в зимнее озеро тысяча восемьсот двенадцатого года. Разрывая тем самым что-то важное, тонкое, давая понять – ты здесь больше не живешь...
А я – причина.
Чем с этим жить и чувствовать вину, не лучше ли обо всем забыть?
Задрожала стена, потеряла плотность. Мыши разбежались, оставив коньяк нетронутым. В проеме появился Гриша. Его лицо оставалось в тени.
– Идем, – сказал он отрывисто. – Свечку только загаси.
* * *
На кухне Пипла сидел Инструктор и ел пряник. Я не удивилась ему и даже почти не испугалась.
– Садись, – он указал мне на стул.
– Только давайте скорее, – пробормотала я устало.
– Скорее не выйдет! – он стукнул пряником о стол. – Скорость – особенность кошачьих родов, а у нас здесь серьезное дело... Вы, пьяницы, валите отсюда оба!
К моему удивлению, они не стали спорить. Гриша молча нарисовал рамку, и оба ушли в нее – с той стороны мелькнул огнями, кажется, ночной клуб, и сразу же исчез. Стенка затянулась обоями.
Мы с Инструктором остались вдвоем. Я сидела, опустив глаза, слишком измученная, чтобы бояться.
– Я же не собирался стирать тебе всю память, – сказал он нервно, будто оправдываясь. – Только с момента посвящения. Твоя вина – под вопросом, а вот твоя нестабильность, ненадежность, эмоциональная незрелость...
Я подняла глаза. Он осекся:
– Ладно. Я тебя понимаю. Но чем работать в Доставке, трепать нервы себе и другим – неужели тебе же самой не лучше вернуться... к нормальной жизни? У тебя должны быть какие-то свои дела, учеба, парни, развлечения... А ребята испугались за тебя. Они помнят случай с Антоном. Там было другое. Хотя формально... ты нарушила.
Я молчала, крепко сжав зубы.
– Ну вот... А служба Доставки – не шарашкина контора, а сложная система мистических связей. Тот факт, что посвященные пересра... переругались между собой, – удар по нашей безопасности и стабильности портала. У меня холодильная установка барахлит весь день, вода с потолка капает... Мужики себе места не находят... Ты пойми: они всего лишь три старых хрыча, которые зависли между смертью и жизнью и посмертно пашут ради блага живых. Они не всемогущие!
– Я не хотела вступать в сговор с Тенью, – сказала я.
– Я знаю.
– И я не... не собиралась предавать Доставку!
– О чем говорить, – сказал он с глубокой усталостью в голосе.
– И что мне делать? – прошептала я.
Он кивнул:
– Решай. Или я тебя корректирую и ты, условно говоря, забываешь все с того момента, как мы с тобой влетели под самосвал. Это совершенно не больно, не противно, это никак – ты и не заметишь.
– Или?
– Или ты мне сейчас обещаешь, что никогда, ни при каких обстоятельствах, ради своей жизни или чужой не вступишь в переговоры с Тенью. И мы делаем вид, что ничего не было... Только хорошо подумай, потому что у тебя уже сейчас нарастают проблемы, пропуски в университете, нет времени на личную жизнь, и будет только труднее, только хуже... Подумай.
Ну что за день у меня сегодня – одни слезы. С утра до вечера. И, что характерно, все время по разным поводам.