На языке Демонов
Суфьян прав. Чтение людских мыслей — дар так себе.
Нет, за все предыдущие десятки тысяч миссий мне так ни разу не показалось. Телепатия казалась крайне удобной функцией для меня как для Демона. Я — Бог положения. Я считываю все. Считываю секундные сомнения. Считываю предстоящие реплики.
Сомнения. Вариантов небывалая масса, все они прокручиваются в голове человека. Как поступит он в той или иной ситуации? Всегда непредсказуемо. Но для меня эта непредсказуемость не опасна. Сколько я предотвратил суицидов. Три из трех. Не так много их было, не такая работа. Но все-таки я их предотвратил. И я рад, что самоубийцы попадались мне крайне редко. Реплики не менее важны. Как говорится, слово — не воробей. Вылетающие слова опасны тем, что запускают вереницу новых, и уже в головах тех, чьи мысли могут оказаться для тебя заблокированными твердой черепной коробкой.
А что было бы, если бы я не умел залезать в человеческие головы? Я бы просто пребывал в страхе неведения. Как можно работать с человеком и не знать, о чем он думает? Только теперь все это кажется ерундой. Инструмент, каким бы он не казался удобным и отличным, на долгой дистанции может превратиться в пустышку.
За сто восемьдесят два года я начал забывать каково это, быть нелогичным и эмоциональным. Только с Суфьяном я будто снова стал человеком, тем самым нелогичным и эмоциональным. Я сразу почувствовал беспокойное сердце, но его переживания не были связаны с контрактом. Я не воспринял его странности как преграду моей работе, люди бывают разными. Говоря про странности я не имею в виду его предпочтения в любви, я подразумеваю его человеческую природу во всех других ипостасях, кроме любовной. Мысли его так сильно отличались от всех предыдущих моих клиентов. Он совсем не думал про душу и служение Дьяволу, наверное считал это чем-то далеким и несбыточным. Он быстро доверился мне, но он ни минуты не посвящал размышлениям о том, что будет после. Как будто ему вообще было наплевать. Ну а с точки зрения любовных томлений он был самым обычным человеком. Точно такой же как и все. Влюблялся, грустил, писал стихи, бренчал на гитаре, напевая грустные песни о безответной любви, страдал. И несмотря на то, что он часто стал грезить обо мне, и в эти моменты мое человеческое тело отдавало приятными электрическими разрядами, большую часть его мыслей занимал не я. Суфьян наивно полагал, что прячет от меня свою безответную влюбленность во врага. Бывало, сядет за книгой и уплывает в свои мечты. Спохватившись через какое-то время, будто очнувшись, то ли от моего тяжелого взгляда, то ли от тишины в комнате, начинает быстро читать попадающиеся на глаза строчки, убеждая себя в том, что я ничего услышал, а он ничего не думал. Трудно прятать свои мысли. С непривычки и без должного опыта, коего у него, конечно же, нет, ничего не получится. Иногда он приходил возбужденный, и я слышал, как он силится избегать мыслей, которые сгонял долгими прогулками вокруг дома. В такие минуты единственное, что я мог сделать, это отвлечь его, помогая забыться и погрузиться в новую череду умозаключений, пусть даже про меня. В конце концов, это было приятно нам обоим.
Ничего нового для себя из лекции по иранской культуре я не почерпнул, я пришел слушать не муддариса, я пришел слушать Андрея. Мирн отговаривал меня от идеи свести их вместе, твердил, что я совершаю огромную ошибку. Но я же как одержимый дурак, увидел в этом возможность сделать Суфьяна счастливым еще задолго до встречи с Мирном. Впервые за все годы службы я захотел сделать своего человека счастливым, не потом, не в призрачных планах. Я хотел для него счастья в моменте. Нет ничего приятнее, чем ощущать радость и любовь сегодня, сейчас, в эту минуту, и нет ничего надежнее. Уж я-то помню. И что самое важное, наконец мне попался человек, который сможет принять это как дар. Не верьте обещаниям о справедливом суде после смерти, об иллюзорной идеальной жизни в будущем. Я мечтал о том, чтобы мой человек успел прожить взаимность, которую не успел прожить я. Но почему я сломался и стал таким глупым и неосторожным именно с этим человеком? Неужели все потому, что Суфьян напоминает мне его? Чертовы апельсины сбили меня с толку! Так или иначе, я слишком сильно поверил в себя, ведь ни одно дело, порученное мне, никогда не было завалено. Вместе с этим я к тому же поверил и в то, что нынешнее время разительно отличается от того времени, в котором жил я.
Вот и вчера, самонадеянно посчитал, что соломку подстелить всегда успею. Но не когда ребра, мои человеческие ребра болят, а неприятный вкус железа заполняет весь рот, не когда немеют мои язык и челюсть, которые за несколько минут до этого сморозили величайшую глупость во Вселенной. Ведь я признался, что люблю человека.
***
Мирн предупредил меня об опасности. Я понимал, что к чему, и перестал появляться рядом с Суфьяном в университете, но это не помогло. Андрей часто стал думать обо мне в негативном ключе, а если точнее, о том, как презирает меня и хочет уничтожить. Я засел в его голову. Что ж, нашептывания о защите объекта своей любви сработали, но немного не так, как я планировал. Замеченное им мое присутствие рядом с Суфьяном не давало ему покоя и изводило его, и изгнать из своей головы это он уже не мог. Знал бы он, что происходит внутри меня, возможно, пожалел бы, но Андрей воспринял меня как преграду, которую нужно уничтожить. Он посчитал, что защищать Суфьяна надо от меня. И Мирн ничего не мог с этим поделать. Четыре бессильных существа в одной истории. Но я вернул себе уверенность, ведь я — Бог положения. Мне показалось, что это так легко исправить — просто надо объяснить Андрею, что я ему не конкурент. Найти его не составит труда, узнаю адрес и просто приду к нему домой. Я достал белую рубашку из шкафа Суфьяна. Наверняка в моем привычном одеянии он воспримет меня как врага, белая же рубашка послужит белым флагом в наших переговорах. Покривившись от увиденного в зеркале прихожей отражения парня в белой рубашке и суфьяновой куртке молочного цвета, я отправился к Андрею. Дом, в котором он жил, был шикарным. А его лофт находился на последнем этаже. Всем бы так жить. Но всем никогда так не жить. Я позвонил в дверь. Андрей открыл быстро, будто весь вечер подпирал собой входную дверь, и мысленно удивился мне, но виду не подал и спрашивать, откуда адрес, не стал. Мирн стоял за его спиной и неодобрительно покачивал головой, то ли от моего внешнего вида, то ли от того, что я сюда заявился.
— Надо поговорить, — выпалил я.
— Пойдем на крышу, заодно покурю, — глухо отозвался Андрей. Он не был зол, что стало приятной неожиданностью, и не был расстроен, — его лицо не выражало никаких эмоций. Что ж, это уже хорошо. Странное место для разговора — крыша, как-то не особо часто бывал на крышах современных высоток, но собственно, мне без разницы.
Он ушел вглубь квартиры, не пригласив меня войти, и я послушно остался ждать у порога. Мирн быстро кинул мне: «Я не одобряю. Что бы ты не придумал, затея идиотская», а затем вылетел прочь из квартиры. Ну и пусть уходит, отвлекать не будет. Андрей вернулся в толстовке поверх футболки, закрыл дверь и повел меня к лестнице на крышу. Задубеет же. Все то время, пока мы поднимались по лестнице, он почти ни о чем не думал. Какие они разные с Суфьяном, мне даже непривычен такой контраст: тяжелая пустота в голове одного человека и постоянный парад с барабанами — в голове другого.
Вечер был достаточно морозный. Андрей предложил мне сигарету. Я отказался. Тишина. Неужели он ни о чем не думает? Тяжело наверное Мирну. Внимательно изучаю его взглядом. Жесткие, властные и волевые черты лица. Он думает, конечно, думает. Не может не думать. Но холодность настолько переполняет его, что нам, дурачкам с небес, его мысли не даются, нужно концентрироваться и искать подход. Что в нем разглядел Суфьян? Никакого довольства, никакой доброты. А голова такая темная, как дно Марианской впадины.
— О чем хотел поговорить? — А про себя еще добавил слово «Мразь». Очень приятно. Ну хоть что-то. Как говорится, есть с чем работать. Андрей делает первую затяжку.
— Я по поводу Суфьяна. — Мысленно он сказал: «Черт! Неужели он растрепался?» Понять не могу, о чем мог растрепаться Суфьян? Неужели эта душа нараспашку что-то утаила от меня? Разберусь с этим позже.
— Какой там повод? Мне про этого выродка ничего рассказывать не надо. — «Быстрее, что тормозишь?»
— Ну, во-первых, он не выродок.
— Вы че с ним, типа встречаетесь, или как у вас там это называется?
— Во-вторых, мы не встречаемся. Мы — друзья.
«Извращуга, я-то знаю, что ты ему еще и брат» — тут же читаю я в его мыслях. Вот тут я прокололся, не согласовал версии, вернее, не подумал, что Суфьян-таки решил кому-то в универе сказать, что я его брат.
— Ну да, конечно, смотрит он на тебя как на друга. — «Да он влюблен в тебя по уши, я что, слепой?»
— Ты неправильно понимаешь... — Неужели всем так очевидно, как Суфьян на меня слегка подзапал. И не какие там не «по уши».
— Ну, конечно! Только меня это не волнует. — «Не приближайся к нему, сука!» — Ты закончил?
— Нет, — я меняю тон на жесткий, ибо хватит разводить детский сад. Злюсь на него, потому что с ним так тяжело говорить, постоянное отторжение и радикально противоположные словам вслух мысли в голове. — Я не закончил. Мы с Суфьяном — родственники, мы часто вместе, потому что нам интересно вместе. — «Ну-ну, и присовываешь ему тоже, как родственник».
— Да успокойся ты! — выкрикиваю я. Андрей ошарашенно пялится на меня.
— Я спокоен, а вот ты явно не в себе. Пришел тут, думаешь мне есть дело до ваших потрахушек.
— Знаешь, все, ты меня достал. Ему не место рядом с таким как ты, не способным признать свое влечение и принять его как нечто нормальное. Ты не будешь его ценить по достоинству. Он — отличный парень, умный, любознательный. — «Я знаю. Что ты мне объясняешь очевидное?» — И целовать такого парня ты не будешь, — поставил было я ненужную, но непонятно отчего вылетевшую из меня точку. Андрей широко улыбнулся. «Я — уже. И начатое завершу».
— Что? Как? — повел себя как Демон-новичок, отвечая на неозвученную мысль идиота, который не в курсе, что я читаю его мысли. И это что еще за «завершу»?
— Что? Как? — повторил за мной Андрей. Я же продолжал поражаться, почему большой любитель поговорить Суфьян не сказал мне, что целовался с этим? Неужели Андрей по-прежнему для него так много значит? Досада начала накатывать на меня, но ведь я изначально пришел сказать, что я ему не соперник. Так что же со мной? Я невольно засмотрелся на его сигарету.
— Вы — два урода, любите друг друга, как хотите и делайте, что хотите. Доставать педиков мне уже не по приколу, вас и без меня в любой день могут отпиздить. — «Пусть хоть кто-то посмеет тронуть Суфа, убью!» Ну-ну, кто-то, кроме тебя и твоих дружков. Но я уже начал забивать на его мысли, потому что его сигарета все больше занимала мои.
— Вот и буду любить. — «Повтори, сука» — Да, пожалуйста. — Огонек побежал через фильтр к его рту. — Вот. И. Буду. Любить. — Андрей вскрикнул от боли и резко выплюнул сигарету, потирая губу. — Любил, люблю и буду любить, — тихо заканчиваю я, уже больше для самого себя.
Дальше прилетел удар, такой мощный и неожиданный, что я тут же оказался в горизонтальном положении...
Что завлекало меня на Землю, что заставляло меня меняться с коллегами нашими клиентами? Да, было несколько раз, менялись, не всем нравятся земляне. А мне почему-то нравятся. Два раза отдавал своих другопланетных существ в обмен на землян. Земляне — хорошие. Но только не в целом. В целом — это котел из злых тупиц. А возьми каждого по отдельности и уже можно что-то делать, решать и договариваться. Можно говорить, можно обсуждать, можно приходить к консенсусу. Но как только людей в беседе становится больше одного, и диалог превращается в базар, как только они объединяются в группки, они становятся невыносимыми. Я разговаривал с человеком. Я обсуждал с ним жизнь. И человек всегда казался мне хорошим, а подчас даже отличным. Не только мой, чистый душой и добрый сердцем, лучший из лучших, но и любой на Земле. Будь то бабуля в гардеробе или мужчина в очереди супермаркета. Даже Андрей. Я считал его хорошим, правда. Мирн, знавший его с головы до пят — не считал, а я считал. С ним можно говорить. Важно лишь найти правильную точку входа в беседу. Не бывает плохих людей, они портятся под влиянием толпы. Человек рождается, вот он — маленький ребенок, и он хороший. А потом случается опасный сдвиг, и все открещиваются от него. Все забывают, каким милым ребенком он был. Передо мной стоял Андрей Миронов. И всякий осудил бы его. Но я — не всякий. Я высокомерно высказывался об Ангелах, лишь потому, что они могли видеть в людях зло, они не винили общество, не искали причин, они винили только самого носителя зла. Работали, исправляли, прощали или закрывали глаза, но при этом ненавидели. Мирн тоже ненавидел. Я боялся быть таким, да и что там говорить, просто не умел.
Люди столько всего изобрели и продолжают изобретать, выходя из одних смутных времен, всегда с головой окунаются в новые. Придумывают себе культы, целыми странами молятся на одного человека и вверяют ему свои жизни. Кто-то из наших смеялся над землянами и потирал ручки: «Слышали? У этих опять мировая война назрела. Только этими недотепами и полнится наш загробный мир. Столько чистых душ придут без контрактов». Я всегда страдал, когда начинались огромные сражения. И пусть люди умирают каждый день, но когда в таких количествах — это сильно пугает, все эти столпотворения возле Чистилища вызывают неприятные чувства. А умирают люди всегда тяжело. И если вам кажется, что это легко, на самом деле — это всегда тяжело. Человек понимает, что он умирает, даже если отбывает в загробный мир во сне. За долю секунды, за несколько секунд, за минуты. Бывает, часами, днями и годами.
Эфир, наверное, это наиболее близкое слово, подходящее к нашему миру. Мы, Ангелы и Демоны, судьи и остальные, болтаемся в вечном эфире. Нам там ни плохо, ни хорошо. Мы не счастливы, ни несчастны. Мы лишены человеческих чувств, вожделения. Но своя форма восприятия в нас все равно имеется, какую кто вырастит в своей оболочке. Мое страдание к жертвам туда относится. Не могу в полной мере описать это человеческими словами. Наверное слово «опустошение» подходит больше остальных. А еще «обесточивание», «безнадежность», «разорение». Но когда мы приходим на Землю все человеческие чувства в полной гамме даруются нам вновь, чтобы мы чуть лучше выполняли свои миссии. Ангелам — свое, нам — свое. И это я тоже любил, но полную гамму доселе не испытывал ни разу.
Я никогда не пытался завести отношения на Земле. Не попадался ни один человек, который бы этого искренне захотел. Была одна милейшая девушка, но мы так и остались друзьями, я не смог. Мои коллеги, пребывая в человеческом мире, секса не гнушались. Похоть и раскованность — извечная стереотипная черта люциферов, и мы, по большей части этим стереотипам соответствовали.
Я не врал Суфьяну, когда сказал, что не подстраивал свою внешность под его вкус, правда. Мне кажется вранье — это несвойственная мне черта. Когда ты Демон, к чему тебе врать, какая от этого выгода и польза? Эта внешность — моя. В смысле, была моей в те далеко прошедшие времена, когда я был человеком. И я почти всегда приходил на Землю в таком обличии. А раскованности и похоти во мне не было, потому что когда я был человеком, я умер, не успев познать порока и счастья физической близости. Я застрял в том возрасте грез о будущем, когда еще не знаешь и не понимаешь ничего, когда еще не научился ничему. Мне было 17 лет. Я был человеком. Я умирал в душную сентябрьскую ночь. Чахаршанбэ. Пять часов тринадцать минут три секунды я лежал на горячей земле и умирал. «Забери мою душу, аль-Аддув, только не дай им причинить боль Саади» — шептал я, вдыхая запах собственной крови. Прежде, чем я умер, я чувствовал рядом с собой чье-то присутствие и видел мельтешения тени. А затем мои глаза закрылись навсегда. Я успел многое увидеть за эти пять часов. Перед моими глазами менялись картинки из детства, а потом отец и мать улыбались мне, и конечно же, ближе к концу, появился он. Стоял, прислонившись к беседке и улыбался тоже. Скоро я стал Демоном. Теперь-то я знаю: пока я умирал, возле меня находился слуга Сатаны, пришедший за моей душой. Ему повезло, что я умирал так долго, он успел выполнить контракт. Выполнить его оказалось несложно, потому что один из пятерых раскаялся, что спасло Саади, а может они и вовсе не собирались совершать с ним то же, что и со мной. Фероз не пришел помочь мне, он не вернулся, ибо думал, что я уже умер. Хотя на самом деле, я всегда думал, что он бросил меня там, потому что не мог взглянуть еще раз на то, что сделал с человеком. Зато через пять часов хождений по мукам он-таки пошел к своему отцу и признался в содеянном. Пока они мчались ко мне через весь город с врачом, я отмучался.
Демоны — это бывшие люди, наши души чисты. Мы отдаем их Дьяволу, он забирает наши души, а нас наделяет оболочками, после чего Высший суд отправляет выполнять его миссии. Оболочка. Сложно объяснить человеку, что это. Я потерял свою душу, но память частично осталась со мной. И она будет со мной всегда, пока я Демон. Это что-то вроде еще одного ненужного дара. Но Дьявол знал, почему оставляет нам эту память. Каждый Демон помнит, как он умирал, будучи человеком. Поэтому обладает огромным сочувствием. Без сочувствия не выскребешь ни одну душу с Земли.
Никогда прежде не думал о таком. Почему я сорвался впервые за все сто восемьдесят два года? Что я хочу сказать и что важно понять во всем этом сумбуре фраз и размышлений: меня покорила не его привязанность ко мне, меня покорило то, что он не мыслил дальнейшей жизни без меня. Это может показаться вполне естественной связкой, любишь — не мыслишь жизни без объекта любви. Только на самом деле, когда я был в головах людей, я слышал то, что на самом деле планы имели место быть всегда, да и жизнь без любимых не заканчивалась. Шекспир писал про Ромео и Джульетту, и множество подобных историй происходило в древности, но современный мир создает такие сюжеты все реже и реже. Мне эта самоотверженность ни к чему, но меня прельщало то, как Суфьян находится рядом со мной каждую минуту и не строит плана даже на ближайший час.
Со всем этим набором переживаний я нарезаю круги около его дома. Возле дома самого любимого человека на земле. Мне нужно попрощаться.