О душах и людях
Когда я проснулся, сразу почувствовал запах вкусного кофе. Фуриоса уговорил меня купить турку пару дней назад, а сам пошел выбирать кофе. Я никогда не варил кофе, попросту не умел и не интересовался такими вещами. Мой зеленый чай меня вполне устраивает, я не любитель нового. Ни в чем. Когда мне рассказывают про невероятное путешествие в другую страну и про изысканные блюда, которые мне не довелось попробовать, я не испытываю зависти, скорее раздражение от того, что мне приходится это выслушивать. Но именно сейчас мне хочется пойти и попробовать свежесваренный кофе, потому что он сделан руками приятного мне... Демона.
Ощущаю страшную неловкость. В детстве я часто ссорился с мамой и утром мне было стыдно выходить к завтраку, потому что мне казалось, что мама ждала от меня извинений. Так и сейчас. Волнительно. Ведь вчера я перешел дозволенные границы. Достаточно быстро я понял, что извинения моей маме на самом деле не нужны, как и я сам. И с Фуриосой то же самое, я ему не нужен. Я — его работа, его вынужденный клиент, он обязан быть со мной рядом. Так я постепенно осознаю, что моя привязанность изначально обречена на трагическую развязку. Теперь мне совсем не хочется вылезать из постели.
Фури в моей домашней бежевой пижаме аккуратно ставит поднос на кровать. Я не решаюсь смотреть на него, тру глаза, делая вид, что только-только проснулся, а затем потягиваюсь. Внутри все сковало холодом, по телу бегут мурашки страха, но разговор неизбежен. А я хочу его избежать, хочу оставить в виде недомолвки, потому что в моем случае я убежден, мне ничего не светит.
— А еще вчера мне рассказали, что Демон не обязательно должен жить у своего человека, — коряво пытаюсь начать разговор я.
— Мне съехать? — резко спрашивает Фури, отчего я едва не подскакиваю. Не такого я ожидал. Хотел намекнуть ему на другое. Съехать — как смешно. Когда съезжают собирают кучу своих вещей, садятся в такси и едут на новый адрес. А у Фури нет ничего. В его ситуации, скорее подошло бы слово уйти.
— Нет-нет, что ты, — нужно выпутываться, я совсем не этого хочу, — я просто подумал, интересно, а почему ты сказал, что тебе придется со мной жить, хотя на самом деле, это был твой выбор? — Смотрите и учитесь, как надо давить на того, кто очень сильно тебе нравится.
— Ээм, ты не поставишь меня в тупик такими вопросами. Демон не всегда живет с клиентом в одной комнате, ты прав. Люди могут жить с родителями, иногда даже комнаты своей у клиента нет. А если клиент младенец? Не жить мне с ним в люльке? — Я не выдержал и прыснул от смеха, слава Богу, успел перед этим сделать полноценный глоток кофе. Фури улыбнулся, и мне стало так тепло от этого, в который раз волнения отошли на второй план. — Шутки шутками, но я смотрю по обстоятельствам. Если у человека есть квартира, почему бы не жить с ним? Это удобно, тебе не кажется? — Я активно закивал ему. Конечно, глупыш, на что ты рассчитывал? На признание в любви? Кофе действительно оказался вкусным, я вдруг сильно пожалел о том, что не люблю все новое и привык к не меняющемуся ходу вещей: к своей белой одежде, к своему зеленому чаю, к своим принципам. Я допил напиток и поблагодарил Фури. Внутри себя я ликовал, обо мне никогда так не заботились.
— Если у человека вся родня живет в другом городе, — продолжил Демон, — ему вряд ли помешает сосед. — Я все так же кивал, протягивая руку к креслу с одеждой. — Если ему одиноко и не с кем поговорить, я ведь не стану лишним? — Я замер и посмотрел на него, но увидел только удаляющуюся спину. — Если он милый и самый добрый на всей Земле, я ведь не упущу свой шанс побыть рядом с ним? — тихо проговорил Фуриоса, покидая комнату с подносом в руках.
Он назвал меня милым... Он назвал меня милым!
***
Я подбегаю к Андрею и со всей силы отталкиваю его к краю крыши. Он пошатывается, но держится на ногах. Крови на нем нет, чего не скажешь об избитом. Мирн ошибся, это не может быть Фуриоса!
Сегодня утром я отправился в магазин за новогодними подарками, и попросил Демона одолжить мне свое пальто. Фуриосу с собой я пригласить не мог, ведь подарок собственно я пошел искать именно для него. После того, что случилось вчера, мне хотелось чувствовать его рядом с собой постоянно. Поэтому я решился на эту хитрость и попросил у него пальто. Может показаться самовнушением, но мое тело в его одежде ощущало себя очень приятно и комфортно. Фури странно на меня посмотрел, пока я нежил щеки в высоком вороте пальто перед зеркалом, но промолчал. В такой мелочи разве можно отказать? Это всего лишь пальто.
—Если куда-то будешь выходить, надевай мою куртку, — Фури уныло глянул на светлую вещь, висевшую в коридоре, поморщился, но согласно кивнул.
Сейчас на лежащем белая куртка, та самая, моя куртка. Но вся в красных пятнах. Это не может быть он! Я вижу, что из-под куртки выглядывает белая рубашка. Это точно не он! Даже если он надел мою куртку, коих в Москве одинаковых, точно таких же — тысячи, если не больше, с чего бы ему надевать еще и мою белую рубашку? Я подбегаю к лежащему человеку: все лицо в крови, разбитый нос, глаза закрыты, неестественное положение тела. И все-таки это он. Он выглядит как поломанная кукла. Картина настолько ужасающая, что на секунду я допускаю мысль, что Фуриоса мертв. Упав ему на грудь и чуть не начав рыдать, я ощущаю, что он двигается, и слышу что его сердце бьется. Слава Богу, жив! Мирн стоит неподалеку и заламывая руки, смотрит то на меня, то на Андрея, кажется разговаривая с ним. Тот же таранит меня взглядом, полным ненависти, но никаких шагов в мою сторону не делает.
Увидев, как Фуриоса предпринимает попытки приподнять свое тело и со стоном приоткрывает один глаз, я начинаю шептать ему:
— Все будет хорошо, он больше тебя не тронет.
— Еще как трону! — раздается выкрик позади меня. Андрей направляется в нашу сторону. Почему на нем нет ни пятнышка крови? Я не сдерживаюсь. Какого черта, как я могу терпеть, когда самое приятное для меня существо во всей Вселенной лежит избитое до полусмерти из-за какого-то избалованного жизнью урода, который сам себя ненавидит, и которого нужно всем вокруг понимать и прощать? Мирн находится неподалеку и смотрит на меня пустыми глазами.
— Не смей! — хрипит Фуриоса, а затем морщится от боли.
Этот хрип вместо голоса приводит меня в ярость, я с разбегу кидаюсь на Андрея, сбивая его с ног и толкая на неприятное жесткое покрытие:
— Ты что натворил, сволочь?
— Вам, уродам, не место среди нормальных людей. — Он начинает подниматься и порывается снова приблизится к Фуриосе. — Уйди с дороги, я закончу начатое.
Я решительно преграждаю ему путь, — сначала пусть убьет меня, сначала меня. Всем своим видом пытаюсь показать ему, что я буду сопротивляться до последнего. Он меня толкает, так слабо и так по-детски, меня даже в песочнице толкали сильнее, собственноручно возвращая мне тот самый козырь из своего рукава. Теперь я понял, что он больше не может меня ударить. Тогда, в ноябре, когда Андрей оскорбил Филиппа, я сказал ему одну фразу, и дрогнул. Никто бы этого не заметил, я сам не знал, как я выгляжу, и увидел ли это Андрей. Но мне тогда показалось, что он увидел. Понял, что я влюблен в него. Вот так просто. Он ухмыльнулся. Он выглядел как победитель. А сейчас не может даже посмотреть мне в глаза.
Я могу бить его сколько угодно, а он просто опустит руки. Не воспользоваться таким шансом — большая глупость. Я сильно толкаю Андрея в плечи двумя руками, он снова пошатывается. Ударить его ногой в живот было принципиальным желанием. Сколько раз я получал по животу от него, сколько раз я не давал сдачи, боясь разбудить в нем жестокого монстра. Но жестокий монстр никогда и не спал. Я не буду слабаком, не сегодня, не сейчас! Андрей сгибается почти напополам. И как только пытается выпрямиться, получает от меня отличный удар наотмашь по голове. После такого любой бы упал. Вот и он тоже.
— Дерись! Мне же не место на Земле, убей и меня тоже. Дерись в ответ, как настоящий мужик. Я, как видишь, настоящий мужик, — пытаюсь провоцировать его словами на хоть какие-то действия. Андрей продолжает лежать, будто приходя в себя и собираясь с силами. Будто обдумывая, стоит ли так унижаться и ради чего, ради кого. Я понадеялся, что у меня получилось разбудить его внутреннего психа, и наконец-то он начнет нормально драться. Однако, он удивляет меня. Тем, что в следующий миг приподнимается на локтях, переворачивается и ползет в сторону Фуриосы, не обращая на меня внимания, будто меня здесь и вовсе нет. Ох, как мне это не понравилось! Я неловко пытаюсь придавить его спину левой ногой, это намного тяжелее, чем кажется и не получается сделать это так, как показывают в кино. Мой вес меня подводит. Андрей продолжает двигаться в направлении Фуриосы, моя нога небрежно и ожидаемо соскальзывает. Это окончательно выводит меня из себя, хотя куда еще больше. От собственной ярости и его неуемного желания навредить Фуриосе я решаюсь на еще один удар. Ногой по спине со всей дури. Чувствую себя так паршиво, невозможно описать словами. Бить человека, даже такую сволочь как Андрей, ногой в спину, когда он лежит почти без сил, слишком низко. Он замирает, а я произношу:
— Может поскулишь, пидор?
Андрей дергается от моих слов, а Фури начинает громко хныкать, как ребенок. Да, я помню, он просил меня не использовать это слово, и раньше я никогда не произносил его вслух. Андрей пытается встать, но тут же получает по лицу уже в который раз. Мирн нервно бродит рядом, сжимает кулаки и произносит какие-то слова, которые я не в состоянии расслышать.
— Не надо, не надо, не надо, — тут же недалеко слабым голосом повторяет Фуриоса.
Мне паршиво еще и от того, что я уже не могу остановиться. Накопленная во мне агрессия стремится выйти наружу. Я резко обеими руками хватаю Андрея за плечо и переворачиваю на спину, сажусь сверху на его живот и начинаю кулаками бить его по лицу. Через минуту оно выглядит таким же, как у Фури, а должно выглядеть хуже. Андрей вообще не сопротивляется, хотя я чувствую, что в нем остались силы. Я зафиксировал его бедрами, и чувствую как напрягается его тело. Продолжаю бить его по лицу до тех пор, пока в какой-то момент он не начинает широко улыбаться, обнажая зубы в крови. Меня резко выдергивает в реальность. Я в шоке отскакиваю от его тела и начинаю осматривать свои руки. Мои руки в крови. Что же я творю?
Мирн настойчивым голосом, срывающимся в крик, призывает:
— Вызывай скорую! Быстро, вызови ему скорую! — не представляю скольких сил ему стоило молча наблюдать за моими действиями. Он даже не пытался меня остановить, ждал, когда я сам все пойму. Я испугался, потому что понял, насколько это важно для него. А еще я испугался, осознав, какими бесчувственными могут быть Ангелы. Фуриоса был прав. Он-то пытался остановить меня много раз, превозмогая боль, а Мирн попросту не вмешивался, проявляя самое презираемое мною качество — малодушие. Хотя кто я теперь такой, чтобы рассуждать о чем-то, связанным с душой.
— Да-да. Сейчас, — нашариваю телефон в кармане, вытаскиваю его и быстро дозваниваюсь на 911, дрожащим голосом называю место и объясняю, что произошло, старательно не упоминая Демона и Ангела. Стоны Фуриосы прошибают меня насквозь и отдают болью в груди. Я думаю только о нем.
Минуты идут. Андрей в отключке, Мирн околачивается рядом и что-то шепчет на ухо своему человеку. Фури же не теряет сознания ни разу за все время, что я здесь, на крыше. Я скромно сижу рядом с ним, потерявшись в своих мыслях. Хотя мне больше всего сейчас хочется прижаться к нему, обнять и целовать, пока не приедет скорая. Главное, чтобы спасли Фуриосу, а до этой твари дела нет. Но я знаю, что Демон злится на меня за такие мысли, и поэтому сдерживаюсь от объятий как могу.
— Куда он попадет, если умрет? — спрашиваю я, убирая волосы с лица Демона и аккуратно поглаживая его у виска. Я знаю ответ, но мне нужно удостовериться. Мирн ведь говорил, что он начал исправляться.
— В Ад. И ты теперь тоже, — Фуриоса бледный, лежит, уставившись в небо одним полуоткрытым глазом. — Дурак! Ты мог стать Демоном как я, и мы бы вечность были рядом, — кричать ему явно больно, но он кричит. Мирн отрывается от шептаний, смотрит на меня и прикладывает палец к губам, призывая к молчанию. Что, этот урод не сдох и все слышит? Я никак на это не реагирую. Фуриоса же не может этого видеть: — А теперь... Теперь... Твоя душа Дьяволу больше ни к черту не сдалась!
Ошарашен. Словами про вечность рядом. Словами про то, что меня ждет Ад. И главное тем, что я натворил. Осознание того, что я наделал, еще сильнее накрывает меня. Я чуть не отнял жизнь у человека и не смогу повернуть время вспять, и все восстановить. Если он умрет, я не знаю, как буду жить с этим и смогу ли.
Наверное благодаря божьей милости Андрей открывает глаза, и у него каменное выражение лица. Он тоже уставился на небо, которое как назло сегодня было красиво усыпано звездами.
Фуриоса делает отчаянные попытки встать, у него ничего не получается. Я хочу помочь ему, пытаясь приобнять, но он жестом запрещает мне прикасаться к себе. Мирн, напричитав над Андреем, направляется к нам и помогает Демону встать. Его помощь он легко принимает. А я страшно ревную. Этот олень стоял здесь и ничего не делал, пока я защищал тебя. Фуриоса грозно сверкнул глазом.
— Жди скорую, объясни, что вы подрались. Наверное вызовут жандармерию. Будь с ним, — отчеканил Мирн, и добавил грубовато: — Ты меня слышишь? Не смей оставлять его здесь одного. — Я кивнул. Жандармерия? А наш Мирн, оказывается, француз.
Фуриоса и Мирн уходят. Я остаюсь наедине с пришедшим в сознание Андреем. Мне так этого не хочется: оставаться рядом с ненавистной мне мразью и смотреть в спину удаляющемуся Фуриосе. Я хочу пойти следом за ним. Вдруг я его больше не увижу? Андрей, даже находящийся в таком тяжелом состоянии, источает опасность. Невольно всплывают воспоминания о затушенной сигарете, и тело отдает болью в этом месте. Его голос раздается внезапно, я и подумать не мог, что он захочет со мной поговорить:
— Давно ты знал?
— Что?
— Ты сам знаешь, что.
— Что я гей? Что ты гей? Или что я тебе нравлюсь? — смелею неожиданно для нас обоих.
— Ты мне не нравишься, — сердито произносит Андрей. Однако, то, что он гей, не отрицает.
— Ну пусть так. Зачем тогда целовал?
— Хотел понять.
— Понял?
— Ни черта не понял! — а потом раздраженно добавляет: — Как ты можешь так просто произносить все эти слова?
— Я могу произносить любые слова. Вот, послушай еще. Отсос. Анальный секс. Римминг. — Что я несу, куда меня понесло, в какие степи?
— Фу! Заткнись сейчас же! — грубым выкриком прерывает Андрей. От этого мне хочется добавить еще больше слов, но мой словарный запас иссяк. Я значения и этих-то слов толком не знал, просто где-то начитался, сам фукал не меньше при прочтении.
— Это всего лишь слова. И в них нет ничего страшного.
— Я таким заниматься не буду.
— Никто тебя и не заставляет. — Я знаю, что скорее всего тоже не буду, но вслух произношу: — А я — буду.
— Да ты наверняка уже занимаешься всем этим дерьмом?
— Нет, — немного грустно выдавливаю я, — но я надежды не теряю.
— Мне все это не нужно рассказывать. Как же я ненавижу вас, уродов!
— Ну, нет так нет. Ты сам начал разговор. Сиди и помалкивай, — спокойно отвечаю я. Ярость сдуло прохладным ветром? Или я так расслабился от того, что Фури сейчас далеко от этого психа? Не думаю, что Андрея нужно предупреждать о том, чтобы он не упоминал Фуриосу/Демьяна, когда приедут менты. Если что, скажу, что Андрей белены объелся и не понимает, что несет.
— То, что ты сказал тогда, — и не думает помалкивать Андрей, — про моего отца. Ты попал мне прямо в сердце. — Я уже давно и забыл о тех словах. Столько всего произошло после того дня. — Я ведь был уверен, что ты поведешься на мою провокацию, я потому и выбрал Фила. У вас с ним нашлось кое-что общее. Но я не ожидал, что все будет так.
— Объяснись, — я что-то ничего не понимаю.
— Ты так и не догадался? — усмехается Андрей. — Я узнал всю информацию о тебе еще в сентябре. О том, что у тебя только мать, ты же подал на матпомощь. Но я не смог прицепиться к тебе просто так, повода вообще не находилось. Ты как тень. Вот ты есть, а вот тебя уже нет. Я ведь избалован, как ты правильно заметил, чего я буду бегать за тобой, подумал я и захотел, чтобы ты сам пришел ко мне. А тут подвернулся Филипп, который съязвил Егору, — я молча таращусь на Миронова не в силах понять, к чему он ведет. — Оказалось, что у него отца тоже нет. Так я создал момент, чтобы ты услышал эти слова и среагировал. Ты так и поступил, среагировал как надо, даже лучше. Весь твой эпатажный вид не мог оказаться фикцией. Ты действительно смелый, малыш.
— Для чего ты это делал? — игнорирую малыша и его хриплый голос. — Чтобы избить меня? Мог же просто избить без повода.
— Дурак! Я не хотел тебя бить. Я сам не знаю, что на меня нашло. Твой наглый взгляд и твои слова выбесили меня. Ты ведь такой же как я, и должен так же скрываться и прятаться от людей, но ты смотрел на меня с вызовом. А еще эти слова... Как такое проглотить? Да я бы проглотил. Но не после прилюдного унижения.
— Сам ты дурак! Я не смотрел на тебя с вызовом. Мы вообще не сталкивались. Я на тебя вообще не смотрел. — Поток бессмысленных отрицаний прозвучал слишком подозрительно.
— О нет! Мы сталкивались постоянно. Я видел тебя постоянно: твою улыбку, когда ты выходил из аудитории, твой затылок, когда ты спускался по лестнице, твою побрекушку в брови, поблескивающую в темных коридорах. Но ты все время ускользал, — Андрей переводит дыхание. — Однажды ты смотрел на меня 11 секунд. Да, представляешь, я стоял и считал, потому что у меня сердце так бешено застучало, будто хочет выпрыгнуть, а счетом я пытался его успокоить. Я такой счастливый был в тот день, будто ребенок, получивший на день рождения щенка. А еще увидел, как смущенно ты отвел взгляд, когда понял, что затянул зрительный контакт. В глазах твоих вспыхнула маленькая искорка, мне ее хватило. Потом, когда ты защитил Фила, ты снова посмотрел мне в глаза, и я снова все понял неправильно.
— Но ты понял все правильно, — могу лишь тихо прошептать я после его длинного монолога.
Минуты молчания тянулись вечность. Тишина убивала. Хрипящее дыхание Андрея порождало во мне жалость.
— Правда? — еле выдавливает наконец он. Я киваю. Правда-правда. — А ты бы со мной... ну...
— Что?
— Ты бы хотел со мной?
— Ты бы хотел со мной, что? Скажи уже это!
— Ты бы хотел заняться любовью со мной? — скороговоркой выпаливает Андрей, и со стоном прикрывает глаза ладонями. Было понятно, что ему стыдно озвучивать такие вещи, но он решился на них. Мне тоже было стыдно раньше, и в какой-то момент меня задрало стыдиться мыслей, которые занимают большую часть моей жизни.
— Извини, но нет. — Он убирает руки от своего лица и впивается в меня напряженным взглядом. Никакой любви. — Раньше хотел. — Андрей шумно выдыхает. — Хотел два месяца своей жизни, до ноября. Больше не хочу. Я переболел тобой. Я не хочу, чтобы меня ненавидели и чтобы унижали, называли уродом и пидором. Чтобы поцеловав против воли, уже в следующую минуту били по лицу. — Решаюсь посмотреть ему прямо в глаза перед следующей фразой: — И уже тем более, чтобы использовали только в ночное время суток, втайне от всех.
— Неужели я такой?
— Да! Да! Ты именно такой, — слишком уверенно восклицаю я, но тут же вспомнив, как Мирн старательно нашептывал слова на ухо Андрею, добавляю: — Но ты еще можешь измениться.
В воздухе снова повисла тишина. Гул машин внизу казался таким далеким. Казалось, что звезды ближе, чем земля. Это могло бы стать красивым местом для признания в любви. И кто знает, может однажды на этой крыше Андрей кому-то по-настоящему признается в любви. Мне даже немного обидно, что он достанется другому человеку чуть более в лучшем виде, чем встретился на моем пути. Но не сильно.
Следующий его вопрос заставляет меня вздрогнуть:
— Ты ведь его любишь? — произносит он, сделав акцент на слове «его». Совсем уже необычный для Андрея вопрос, произнесенный как ни в чем не бывало. Когда ты любишь — это, кажется, замечают все, кроме объекта твоей любви.
— Не твое дело, Андрей!
— Любишь, конечно. Иначе зачем это все? Чуть не убил меня. — усмехается парень.
— Ты не сопротивлялся.
— Потому что я тебя люблю. А себя ненавижу.
Смотрю на него, а он по-прежнему прячет ладонями лицо. Вот и то самое признание подъехало. Что я могу ответить и должен ли вообще отвечать? Оно обрадовало бы глупого меня прозвучи оно раньше. И я бы закрыл глаза на то, что он меня избивал. Да, такой я дурак. Я бы медленно растекся от его слов внутри, расплавился бы. Мои руки бы задрожали, а сердце затрепетало. Я бы тут же поцеловал его, зная, что буду побитым, не сразу, так после, потом. И буду побитым псом до тех пор, пока однажды он не переборщит и не убьет меня, или до тех пор, пока он не примет наши отношения как что-то нормальное или отринет, как что-то больное, бросив меня. Сможет ли он вообще принять себя когда бы то ни было? Жаль, но я больше не хочу быть спасителем и даже не хочу больше тратить время на то, чтобы размышлять о том, что могло бы быть. Я растерял всю свою инфантильность, пока избивал Андрея, а может быть еще тогда, в курилке универа. Сейчас мне было совершенно плевать на его чувства. Он признался. Да, это для него большой шаг. Но впредь я хочу думать только о себе, о своих желаниях, я больше не Святоша. Получается, я не помог Андрею стать хорошим человеком, но он помог мне. Стать плохим.