Ночной поезд в Рай
Суфьян как обычно отмокал под душем. Я бросил ключ на привычное место. Вот только в последний раз. Сейчас все в последний раз.
Провожу рукой по стенам, будто бы силясь их запомнить. Глупо, ведь я их точно не запомню. Говорят, что в Аду отшибает память напрочь. Интересно, откуда берутся все эти сплетни про Ад, если там отшибает память? Почему-то так приятно водить рукой по знакомым предметам и вопреки всему пытаться вписать в память их очертания. Вода шумит долго, но я терпеливо жду.
И вот он выходит, совсем как в первую встречу.
— Наконец-то, — произношу я, вызывая в нас обоих болезненное дежавю. Слышу, как он жаждет броситься ко мне, но отгоняет от себя это желание, страшась причинить боль моему телу. Побледневший. Будто не ждал. Лишь, как в тот раз, прижимает полотенце к телу.
— Андрей жив? — мой вопрос вполне естественный и изрядно охлаждающий.
— Разве я мог убить такого амбала? — усмехается Суфьян, обматывая полотенце вокруг бедер.
— В ярости ты страшен, оказывается. Мог и убить.
— Мы поговорили с ним. И я думаю, что теперь все будет по-другому.
— Позвал тебя это... мутить?
— Это... мутить... — Фури, куда делась твоя идеальная способность подбирать верные слова во время любого разговора?
— Я, кстати, знаю, что вы целовались, — я стараюсь звучать спокойно, хотя внутри меня полыхает непонятное и новое для меня чувство, которое я определяю как ревность. — Уловил в таинстве его мыслей.
— Что? — растерянно посмотрел на меня Суфьян. — Ааа... Мы не целовались. Это он целовался, а я был против.
— Он тебя целовал против твоей воли? — я начинаю обращаться в таран. — Что еще было?
— Ничего, ничего, — машет руками Суф, — я убежал. Это было в тот день, ну помнишь, когда я пришел и у меня болело тело.
— Это случилось в тот день? — Внутри все сжимается, я вспоминаю, как даже не попытался настоять на ответе, уступая ему право иметь секреты. Мне всегда хотелось знать все и вся, но в тот раз я посчитал, что надо дать ему немного свободы. — Ты почему не сказал, на тебе же лица не было?
— Ты должен знать одно, — медленно и успокаивающе произносит Суфьян, — я не хотел.
— Я понял, что ты не хотел.
— Нет, я, правда, не хотел и не хочу. С ним. Ничего с ним не хочу, — смущенно прячет взгляд. — Я и влюблен не был, так, глупость. Почувствовал себя кому-то необходимым, пускай и для удовлетворения садистских потребностей, и так сильно ошибся. — Он неожиданно подходит близко ко мне и показывает пальцем на красное круглое пятнышко на ключице. — Видишь? Это тогда он сделал. Вот насколько я не хотел.
Меня дернуло от злости и только одним звездам известно, как выглядели мои глаза в тот миг. Звездам и Суфьяну. Но он не испугался, скорее, удивился. Я же сейчас очень сильно пожалел, что ни разу не ударил Андрея в ответ, носился с ним как с писаной торбой. Надеялся, что он изменится и станет хорошей парой для моего человека. Дурак, чуть не подтолкнул его к больному психу. Все рушилось на глазах. Миссия, изначально обреченная на провал, была окончательно провалена. Теперь я вспоминаю отчаяние Мирна, на которое раньше реагировал с большой долей скептицизма, совсем с другими эмоциями. Я ведь сам предложил улучшать Андрея с помощью чувств к Суфьяну, а надо было держать эту сволочь подальше от моего человека. Я не хотел этого, не хотел, ты слышишь? Хотел раньше. Но когда он меня целовал, я думал только о том, что этот настойчивый поцелуй мне неприятен. Я слышу.
Суфьян прикладывает руку к моему лицу, и нежно проводит по искалеченным местам. Держи себя в руках, Фуриоса, держи себя в руках. Это дается мне с трудом, потому что я слышу, как Суфьян сдерживается от того, чтобы покрыть мое лицо бесчисленными поцелуями.
— Он бы не убил тебя, так ведь? — разрушает неловкую тишину в комнате Суфьян и быстро отходит к шкафу. Там он достает футболку и надевает ее, закрывая от моих глаз эту отвратительную метку.
— Нет, он бы меня убил. — «Я же никогда не вру, мне это ни к чему», горько усмехаюсь я про себя. — Если бы ты не пришел, я был бы сейчас мертв. Я ведь не сопротивлялся от слова совсем, а он физически намного сильнее. И я бы попал в Ад. Как глупый оплошавший Демон. А вот ты дожил бы нормально эту жизнь и стал бы Демоном, не замарав свою душу. И кто знает, увиделись бы мы еще или нет.
— Я могу измениться, я раскаюсь. Я почти раскаялся, — говорит Суфьян, а я вижу его насквозь и то, что все совсем не так. Злость заполонила его разум, он ненавидит Андрея. От любви до ненависти один шаг, говорят. Он свой сделал.
— Ты не раскаиваешься, — кого ты сейчас обманываешь? Ты же как раскрытая книга.
— Да, не раскаиваюсь, — быстро сдается он. Это почему-то мне нравится, даже в сложившейся ситуации, нравится то, как он не пытается противостоять мне или изворачиваться. — Почему я должен раскаяться вообще? Ты же сам говоришь, что он бы тебя убил! Теперь я еще больше уверен в том, что сделал все правильно. Я ведь его не лишил жизни, а просто наказал. Он меня постоянно избивал, — цеплялся за иллюзорную соломинку Суфьян.
— Ты не имеешь права никого наказывать, ты не судья! К тому же, это я тебя остановил. Плюс, важно не то, что ты сделал, а как ты это сделал и ради чего? Думаешь, тебе зачтется наверху, что ты заступился за Демона, который плохо выполнил свою работу и накосячил? Степень твоего раскаяния обязательно измерят, и я тебе ответственно заявляю, твоя душа Дьяволу больше неинтересна. Пойдет в расход как миллионы других.
— Думаю, что мне неважно теперь, ждет ли меня Ад или Рай. Ты вернешься в родные пенаты, снова как Демон, а для меня все — Ад, где нет тебя. Для меня даже Земля стала Адом. — Смотрю в его глаза и понять не могу, откуда в людях из этого века такое бесстрашие? Как они не боятся произносить такое вслух? Родись он пару сотен лет назад может быть и подумал бы сто раз прежде, чем такое говорить. Я не о том, что он отзывается как-то об устройстве небес, нам там всем глубоко плевать, кто и что думает. Мы не создавали религии, это все от человека. Я говорю о смелости почти признаться мне в том, что без меня для него все — Ад. Это одна из самых возбуждающих фраз из его рта, хотя в последнее время меня возбуждает даже то, как он просто дышит.
— Получается, во всех исходах теперь нам судьбой начертано попасть в разные места, — слышу как ругает себя за упоминание ненавистного мне слова. — Когда Демон ты, я — в Аду. Если бы он убил тебя, ты бы попал в Ад, а я стал Демоном.
— Да, во всех исходах. Кроме одного.
— Какого? — Суфьян надеется, что не учел чего-то.
— Того, что прямо сейчас. Сейчас мы с тобой в одном месте. Ты — мой человек, я — твой Демон. Пусть ненадолго. Но сейчас мы вместе. — Ему приятно от моих слов. А мне приятно от того, что ему приятно. Но он вновь быстро хмурится.
— Вот именно, что ненадолго. А ты говоришь судьбы не существует! — восклицает недовольно он. — Нам судьбой очевидно не суждено быть вместе!
— Не суждено, — подтверждаю я. — Теперь ты точно попадешь в Ад. Ты не станешь Демоном, и Ангелом тебе не быть. В Высший суд таких не допускают точно. А значит мы никогда больше не увидимся. Наши миры не пересекутся. — Искренним сегодня надо быть до конца, и поэтому я, набравшись решимости и откинув все свои опасения шепчу:
— Все повторяется. Я снова тебя теряю.
Суфьян замирает от этой фразы. Его раздирают сомнения, правильно ли он все понимает? Мы уже встречались?
— Однажды, когда я был человеком...
— Подожди, — перебивает он, — ты сейчас хочешь рассказать мне о своей человеческой жизни? — удивленно восклицает Суфьян. Он не верит в то, что я решил поделиться с ним. А я просто заново начинаю свой рассказ:
— Однажды, когда я был человеком, я влюбился. Мой отец украшал дворцы в эпоху правления Каджар. Будучи очень занятым человеком, он начал отправлять меня с заданиями по всему городу в поисках ковров, растений, скульптур и картин. В основном, это были уже назначенные встречи с конкретными людьми, я просто сопровождал погрузку и контролировал процесс, чему был несказанно рад. Потому что мне было 17 лет, и кроме медресе в своем районе и отчего дома, я почти нигде до этого не бывал. Резкая свобода в перемещениях явила для меня родной город с разных сторон, мне хотелось видеть еще больше и еще больше общаться с людом. Однажды отец попросил меня забрать огромную партию цветов из личного сада одного пожилого торговца. Глава семейства оказался весьма приятным и вежливым собеседником. Он покорил меня живостью ума, несмотря на его почтенный возраст, и искренним стремлением помочь мне разобраться в сложных названиях и правилах ухода. А его сад не описать словами, я был очарован таким богатым выбором. Когда мы собирались возвращаться во дворец и заканчивали погрузку, я застыл, увидев молодого юношу, вышедшего из дома и принявшегося помогать моим грузчикам аккуратно расставлять горшки и корзины с цветами. Оказалось, что это младший из двух сыновей садовода, любивший растения, так же как и его отец. Вскоре, надобность посещать их сад отпала, во дворце нашли другого поставщика цветов. А я все равно приезжал на другой край Тегерана, продолжая покупать цветы у этой семьи. Вся моя комната была заставлена разными растениями, в том числе, диковинными, и благоухала ароматами, больше всего я любил древесные нотки. В нашем Гюлистане было за милость любить цветы, потому что разнообразие было великолепное. Оттого мои родители не любопытствовали и не удивлялись, заходя в мои покои, и не посчитали это излишеством для молодого юноши. А я, если так можно выразиться, совмещал полезное с приятным. Не в каждую поездку мне удавалось увидеть его, признаться, я редко заставал юношу в саду. А в дом заходить не имел наглости, молился о приглашении от хозяина дома, и когда получил его, неожиданно для самого себя, робко отказался. Просто испугался. Мне хотелось перекинуться с юношей парой слов, но мне не хватало на это смелости. Я не мог перебороть стеснение, он же всегда лишь здоровался и широко улыбался, а затем обычно уходил вглубь сада. Чаще всего со мной находился либо его отец, либо его старший брат. И если пожилой мужчина казался мне глубоким, мудрым и интересным, то старший сын казался немного грубоватым и неотесанным. Но я терпел его грубость, мне было жизненно необходимо иметь возможность посещать этот сад, и мельком видеть любимую фигуру. Бывало, юноша выходил, садился в беседку и принимался поедать апельсин. Единственный фрукт, который я видел в его руках. Поэтому я люблю апельсины больше всего на свете.
Суфьян открыл рот от изумления, его лицо выражало нежность и умиление.
— Ну а потом, — я перескочил небольшой, но значимый промежуток времени, — в первый же приход на землю с заданием, я попытался его отыскать. Меня даже чуть не отстранили от миссии. Я потратил много времени, чтобы добраться в свою родную страну из Соединенных Штатов, впечатление от которых можно выразить словосочетанием «культурный шок», но где мне предстояла работа, и снова переступить порог того дома. Я изменил внешность, потому что не хотел напугать человека в возрасте. Радость заполнила меня, как только показалось из-за высоких ворот знакомое, но сильно изменившееся лицо старика. На секунду мне почудилось, что все в точности, как и тогда: как будто я сейчас наберу цветов и поеду в свой дом, а завтра снова вернусь сюда, — так, словно не было этих лет. Он меня не узнал в другом обличии, конечно, а я прикинулся покупателем и пытался его разговорить. Несколько дней ушло на то, чтобы я втерся к нему в доверие. Моя работа в Америке простаивала, но никто за мной не являлся. Я чувствовал, что рискую своей Демонической сущностью и собирался бросить свои тщетные попытки вытащить из него хоть что-то, но старик в мой прощальный приезд удивил меня и заявил вдруг, что я напоминаю ему давнего друга. У меня потеплело на сердце от его слов, он тогда считал меня другом. Я — Демон, но рядом с ним вновь ощутил себя обычным человеком и заполнил пробел его рассказом, тогда я узнал все. Узнал, что его старший сын убил человека и сидит в тюрьме, а его младший сын, Саади, добровольно расстался с жизнью в 17 лет. О причинах самоубийства старик умолчал. Боль сковала меня, я не выдержал и заплакал. В образе взрослого мужчины в годах, я сидел и плакал, как ребенок. Рассказчик заплакал следом, хотя до этого держался из последних сил. Ведь он остался совсем один, и все, что его спасало — это их сад, хотя наверняка каждый уголок напоминал ему о сыновьях.
Суфьян не прерывает меня, не пытается озвучивать возникающие вопросы. Просто жадно впитывает каждое слово. Ему понравилась форма моего повествования. Его очаровало слово «Гюлистан». И мысленно он немного представлял мой рассказ как одну из сказок Шехерезады.
— А дальше? — спрашивает он, когда я замолкаю.
— А дальше я мчался к Высшему суду, ожидая наказание, но не получил его. Меня просто вернули на ту миссию в США. Хотя я был готов к чему угодно, и даже этого желал. Вечная боль даже после смерти меня не устраивала. Вот бы в пресловутый котел, чтобы не вспоминать больше Саади. Искать его больше нет смысла, ведь самоубийцы попадают в Ад, мне в Ад дороги нет. Я никогда не видел место, куда попадают грешники, ибо сам грешником не был.
— Но ты ведь не думаешь, что это я? Тот юноша? — мило улыбается Суфьян.
— Мне начало так казаться, и с каждым днем я уверял себя в этом все больше.
— Неужели, из-за любви к апельсинам? Апельсины любят многие, — не сдавалась отрада моих глаз.
— У вас имена начинаются на одинаковый звук.
— А тебя как звали?
— Фархад. — В сердце защемило от звуков моего собственного имени. Никогда прежде я его не произносил, и никому не рассказывал о том, где жил.
— Ого! А сейчас ты Фуриоса, тоже на одну букву.
— Фуриосу я выбрал сам, поэтому это не совпадение. К тому же, важна не буква, а звук. Буквы могут быть одинаковыми, а звуки отличатся. В ваших именах не отличаются.
— Ну знаешь, это просто совпадение, ты сам это понимаешь. Звуков не так много.
— Еще у тебя такие же глаза, — будто бы мне нужно еще активнее убедить его и самого себя вместе с ним.
— Карие глаза, — пожимает плечами Суфьян. — Ничего необычного. Самый распространенный вариант в мире.
— Не просто карие. С иссиня-черным лимбом.
С каким с чем?
— Я чувствую к тебе все то же самое, что и к нему, — решаю закончить выяснения я.
Не разрушай. Слышу, как Суфьян перекидывается от мысли к мысли. Из-за сумбурности и его растерянности не могу собрать все это в единую фразу. Жадно выхватываю лишь отдельные слова. Любовь. Стыдно. Ранить. Больно. Боюсь. Хочу.
Я тоже хочу. Хочу, чтобы ты говорил вслух о том, что чувствуешь. Мысли — это хорошо, но обращаясь в слова, они приобретают значимость. Ты лишь смотришь испуганно. Чего ты боишься? Неужели меня? Я уже свою черту переступил и принял решение.
— Но я ведь должен быть в Аду? — Суфьян, несмотря на сильную растерянность под моим напряженным взглядом, задает правильный и логичный вопрос, ответа на который у меня нет.
— Не знаю, я ничего не знаю, — моя голова опускается и я закрываю глаза руками.
— Где она находится? — раздается еще один вопрос.
— Мм? — приподнимая голову переспрашиваю я, потому что из-за собственных переживаний пропустил его слова мимо себя.
— Ты прости, но по твоему рассказу я так и не понял, где мы с тобой жили. — Меня пленяло то, как легко Суфьян доверился мне. Мы. Мы с тобой жили.
— Персия. Он же Иран. Он же прекрасный Гюлистан, — отвечаю с придыханием я. — Времена правления Фатх-Али-шаха. Конечно, ты не можешь этого помнить. — Я замолкаю в раздумьях, стоит ли сеять в нем это зерно сомнения, ведь он полностью поверил в мои слова, а мне так приятно будет обманываться вместе с ним. — Конечно, я могу ошибаться. И выглядишь ты не так. Но я будто чувствую, что это был ты. Тот милый юноша с цветами, — я отворачиваюсь к окну. — Или просто сильно хочу, чтобы это был ты.
Помолчав еще немного, я добавляю:
— Не уверен, но мне кажется, что мы с тобой вечность находимся друг возле друга, и иногда я фантазирую о том, что существуют еще тысячи миров и временных отрезков, в которых мы находим друг друга и не отпускаем. И будто на земле мы были не раз. Порой я чувствую, словно я всегда тебя нахожу. Не могу обрести... Кто знает, может в каких-то мирах обретаю? — Суфьян краснеет. Я слышу, о чем он думает, и сам готов покраснеть. Как интересно трактуется человеком в этом времени слово «обретать». Откровенно и так естественно. Оно лишено романтики, а обличено в грубую форму захватничества. Или это только в голове Суфьяна? — В той жизни на Земле, которую я помню, я тебя не обрел. — Остановить шквал ярких вспышек в голове человека я уже не могу. Мне не хотелось признаваться ему и рассказывать о своей смерти, но кажется придется его чем-то отвлечь, чтобы он не набросился на меня с поцелуями, я не выдержу и сделаю все грубо. А с ним ведь нельзя грубо, он как изваяние лучшего скульптора, он как сошедший с нежных картин Генри Скотта Тюка.
— Я вообще не обрел счастья, не успел. — Так я подвожу его к вопросу о своей смерти.
— А что случилось? — пытаясь, затушить свой пыл и переключиться, спрашивает с легким испугом Суфьян, и тут же добавляет: — Если тебе тяжело это вспоминать, пожалуйста, не надо.
— Мне тяжело сейчас все. Но как говорится, сказал А, говори и Б. Я был одурманен, зачарован. Нам было по 17 лет, и мы были глупыми. Я думал, что глупый только я, но он оказался не менее глупым, что выяснилось сильно позже. Саади себе не позволял никаких вольностей, скажу сразу, опережая твои бестактные вопросы. — Суфьян снова принимается ругать себя за мысли про близость тел. — Он был чистым и остался таковым. А я точно был глупцом, чувства лишили меня осмотрительности и осторожности. Мне казалось, что моя любовь — это тайна, сокрытая от Саади, от его отца и брата, на деле же она лежала как на ладони. Фероз, так звали его брата, был очень внимательным, и наверняка изучал меня взглядом, пока я смотрел в другую сторону. Он нашел моим частым посещениям оскорбительные мотивы и пытался защитить брата. Трудно было не разглядеть во мне опасного совратителя, хоть и такого же юнца, как его младший брат. Я сиял, как звезда в ночи, каждый раз как Саади удостаивал нас своим присутствием, я становился другим человеком, как только он оказывался рядом. Я не мог стереть улыбку со своего лица. Фероз узнал, где я живу. А позже с друзьями подкараулил меня и... наказал. За мою беспечность, что уж притворяться, за мое вожделение и за мои постыдные мысли. А Саади убил себя через два дня после моей смерти.
— Как они тебя наказали? — открыв рот и замерев от напряжения, спрашивает Суфьян.
— Забили насмерть... — не хочу заканчивать, но интонацию подобрал такую, что закончить надо, — камнями.
— Какая жестокость! — его губы задрожали, а на глаза набежала влага. Не сумев долго сдерживаться, он моментально разрыдался. Громко, истерично всхлипывая и захлебываясь слезами. Он хочет спросить многое, узнать, как же я стал Демоном, но не может. Так Дьявол исполняет контракт. Просишь, чтобы твои убийцы не трогали твою любовь, и все исполняется в точности. Они его не тронули. Но то, что он может лишить себя жизни собственноручно, я и предположить не мог, и уж тем более не догадался об этом попросить. Позже я много раз искал правильную формулировку для Шайтана, ту, которая бы уберегла Саади от смерти. Махал кулаками после драки, ведь время вспять не способна повернуть ни одна небесная сила.
— Они не понимали моей любви, я их не виню, — пытаюсь я успокоить совершенно разбитого Суфьяна. — Я сам ее не понимал. Всего лишь позволял своему сердцу вести себя. Как оказалось, к пропасти.
Я встряхиваю головой, пытаясь скинуть с себя воспоминания, но это движение никогда не помогало прежде. Суфьян вытирает слезы, но они стремительно набегают вновь. Мои последние слова разозлили его и он для себя решил в ту же минуту, что тоже позволит своему сердцу вести себя, куда угодно. Он подходит ко мне и решительно, нарочито крепко обнимает, желая принять в себя часть моей боли. Я сам стараюсь не разрыдаться от этого действия, потому что впервые поведал кому-то настолько живому свою историю, и получил понимание, которого мне будто всегда не хватало.
Жаль, что мною ничего не забывается. Прямо сейчас я могу восстановить в памяти запах, стоявший в моей комнате от изобилия цветов, могу вспомнить цвет крыльца отцовского дома, на котором просиживал часами в сумерках, с колотящимся сердцем от накрывающих меня мыслей, могу прочувствовать внутри себя с детальной точностью тот самый момент, когда впервые увидел Саади. Страшно и больно, что я мгновенно вижу самого Саади, как только взываю к его образу в голове. А еще я четко помню каждый удар камня по своему телу. Это Дьявол оставил мне тоже неспроста. Хочешь приятных моментов, помни и боль.
Что ж, я уже почти грешник. Суфьян тоже. Мы уже осуждены и приговорены. Почему бы не провести один день на Земле так, как нам обоим хочется?
***
Он стоит у окна уже минут десять и смотрит в одну точку, периодически потирая щеки, смахивая при этом остатки слез. Я подхожу к нему и нежно приобнимаю за плечи. Не описать словами, как изменились его мысли. Недавно они бежали марафон, а сейчас стали спокойными и ровными. Тогда я обхватываю его со спины, разместив ладони на его животе и прижимаю к себе. Никогда не знал такой завораживающей близости, никогда и никого так не обнимал. Хочется стоять так вечность, вдыхать запах его тела, и в то же время невыносимо хочется чего-то большего. Даже при таком положении тел, Суфьян уже ничего не боится. А я — тем более. Разворачиваю к себе и легонько целую в слегка приоткрытые губы. Не ожидал от себя такого. Совсем не ожидал. Я почти смирился остаться вечно девственным существом, не познавшим взаимной любви и телесной близости. Потому что не хотел ее ни с кем, кроме моего Саади, а сейчас я обнимаю Суфьяна, и невероятные чувства переполняют меня. Его мысли затуманены. Он прикрывает глаза и просто отдается на волю этой своей судьбе. Она коварная подруга и уготовила для него тяжелый подарок на завтрашнее утро. В его голове я слышу только слова: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. К кому он обращается? К Богу или ко мне? Одно я понимаю: он не против того, что происходит. Он хотел этого так же, как и я, с первого дня нашей встречи. Только я глушил это в себе, а он и не думал. Но чем больше подавляешь свои чувства, тем сильнее они заполняют тебя. Не могу больше противиться и не хочу.
Оказалось, что Суфьян именно такой, каким я его представлял. Нежный и робкий. Его щеки начинают пылать, когда я медленно тяну вверх края футболки. Я останавливаюсь, ловлю его взгляд и увидев в них согласие, стаскиваю с него единственный предмет одежды до конца. Затем я убираю с его бедер полотенце, которым он обмотался, и взяв его за руку, веду к кровати. Мы присаживаемся на край кровати и не решаемся приступить к действию. У нас обоих это в первый раз. Я совсем не готовился, это больше порыв, нежели план. Стоя у подъезда, я понял, что люблю его и захотел признаться. Это был мой запланированный на сегодня максимальный «грех». У нас на небе это грехом не считается, но для большинства людей — это все еще грех. Для меня, мальчишки из Ирана, это тоже был грех. Я даже умирал с мыслями о том, что заслужил, ибо грешен. Только спустя век я понял, что самым большим моим грехом было не признаться в своих чувствах. Суфьяну я обязательно признаюсь, но чуть позже. Я не собирался им овладевать, и тогда в Тегеране, тоже не собирался. Не решился бы сам никогда. Но в этот раз я слышал все его мысли. А когда много такого наслушаешься, сам невольно начинаешь соглашаться с некоторыми доводами. К чему мне это воздержание, если от этого нам обоим только хуже? Кому будет польза от того, что я не стану его любить? Почему бы не показать обществу и небесам, что они могут овладеть нашими жизнями, но не способны изменить истинных чувств? Я ведь не делаю ничего плохого. Просто хочу любить. Целуя Суфьяна и прижимая его к кровати я думаю о том, что баланс в этом мире определенно существует. Тогда я был наказан за свои чувства, а сейчас — вознагражден. Та история могла и дальше омрачать мое существование, но ведь прямо сейчас пишется новая, правда, очень короткая. Может так Вселенная стремится к равновесию? Меня успокаивала мысль о том, что Суфьян является перерождением Саади. Будто ему тоже довелось испытать сначала боль и страдания, а теперь он в теле Суфьяна узнает, что такое взаимная любовь.
Прекрасное тело было в синяках, я боюсь прикасаться к нему, но все равно прикасаюсь. Я хочу быть исключительно нежным, но моментами выпускаю животную грубость. Выцеловывая каждый сантиметр его тела, заставляю Суфьяна стонать, с усилием вдавливая его плечи в кровать. Нельзя думать сейчас о прошлом, живой человек рядом с тобой и доверил себе самое ценное, что у него есть — его тело. Именно тел лишаются люди навсегда, попадая в загробный мир. Находиться Демоном в теле человека сегодня впервые ощутилось для меня огромной привилегией. Душа создана для Суда, Дьявола и Бога, сердце — для добрых дел, мозг — для выражения чувств. А тело. Тело имеет большое значение для меня. Я ведь обладаю его сердцем, его душой, я захватил его разум и мысли, но мне все равно этого недостаточно. Потому что я еще не получил тела. И мало кто может остаться удовлетворенным от жизни, не заполучив добровольное согласие на обладание своим телом от другого человека.
Я ничего не знал про секс, не узнавал намеренно, не читал о нем, не смотрел картинки, ни у кого никогда не спрашивал. И несмотря на мою малую осведомленность, сейчас мне было легко и просто. Чего я боялся раньше? Что не смогу заставить себя сделать что-то, выходящее за придуманные людьми рамки приличия? Побоюсь целовать его губы и тело? Побоюсь спускаться от шеи к животу, и ниже? Глупости. Когда рядом с тобой человек, который по-настоящему твой, ничего не страшно, не стыдно и не запретно. Как будто во Вселенной в эти минуты все волшебным образом оказывается на своих местах.
Суфьян лежит абсолютно расслабленно, он не делает ничего, не останавливает меня, не управляет, а просто отдается. Когда я наконец заканчиваю погружать в него пальцы, что тоже несомненно приятно, но сильно недостаточно, и перехожу к следующему шагу, он неожиданно обхватывает меня бедрами, будто испугавшись, что я сбегу в последний момент. Я не собираюсь сбегать.
А потом все происходит. Болезненный толчок для нас обоих. У меня в глазах искрится от силы, с которой Суфьян меня сжимает, но в следующую секунду, ему удается вернуться в расслабленное состояние и больше не причинять боль ни себе, ни мне. Я двигаюсь медленно, очень нежно. Он лежит с закрытыми глазами и в голове его бродят мысли о том, как он счастлив. Я прошу его:
— Пожалуйста, открой глаза.
Он с небольшим усилием приподнимает веки, и я тону в этом томном взгляде. Это действует на меня, пробуждая животное, я начинаю ускоряться. Его карие глаза сейчас черные как ночь, они с трудом концентрируются на мне, и взгляд кажется расфокусированным. А потом я слышу: «Я люблю тебя», в его голове. Вот черт, он меня опередил. Попытаюсь, хотя бы с признанием вслух не дать ему меня опередить. Я продолжаю ускорять темп, невероятно неловко быть таким зверем, его глаза распахиваются полностью, рот приоткрывается, стон переходит в срывающийся крик. Мне кажется, что он задыхается, и я бы остановился, если бы не слышал его мысли. «Хорошо. Хорошо. Как же хорошо! Не останавливайся!»
— Можно это и вслух произнести, — шепчу я ему на ухо, ожидая, что он будет комментировать происходящее сейчас с нами вслух.
— Я... тебя... — догадываюсь, зажимаю ему рот рукой и чувствую, что достигаю кульминации. Излившись в его тело, продолжаю оставаться в нем и просто обессилено падаю к Суфьяну на грудь. Беру его член в руку, и начинаю помогать ему достичь пика неземного наслаждения тоже. Когда я чувствую, что рука моя становится влажной и липкой, я отвлекаюсь, поглядывая вниз, он кусает мою руку, что зажимала его рот и заканчивает фразу:
— Люблю.
Я получил признание дважды. Он — еще ни одного.
— Если бы знал, что будет настолько потрясающе, давно бы тебя совратил, — с довольным видом заключает Суфьян, целуя меня в шею. Такое правильное место для его губ.
Я молчу. Согласен по всем пунктам.
А потом Суфьян начинает произносить то, что выбивает меня из колеи, и мои глаза медленно заполняются слезами, я плачу впервые за столько лет. Суфьян шепчет наизусть одно из моих любимых посланий, написанных людьми:
— Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится.
Закончив послание, Суфьян засыпает, а я продолжаю беззвучно давиться слезами, побаиваясь спугнуть его сон.
Мы лежим молча, крепко обнявшись. Как только он начинает тихонько посапывать, я с трудом, но все-таки выхожу из его тела и отодвигаюсь подальше. Меньше всего мне этого хочется, но быть настолько близко к нему больше нельзя.
Начинает светать, я не спал. За ночь я к нему не притронулся, хотя меня душило желание сделать это. В минуты острого вожделения я лишь проводил рукой в сантиметре от его тела, вдоль плеч, живота и бедер бессчетное множество раз. Понимал, что, если он проснется, мы снова займемся любовью. Потому что мне очень хотелось этого, и ему тоже. Вот сейчас я сильно сожалею о том, что мы были физически близки всего лишь один раз. Мне как будто не хватило. Этого так мало, можно еще столько всего попробовать. Однако, тревожить его сон я не стану, сегодняшнее утро станет для него непростым. Я встаю, нахожу свою одежду, надеваю свитер и брюки, достаю из кармана заготовленную заранее записку и кладу ее на стол. Перед тем, как уйти навсегда, я наклоняюсь к нему и тихонько шепчу: «Я люблю тебя». Его лицо украшает расслабленная улыбка.
Сейчас мне невыносимо плохо от осознания, что я снова потеряю тебя, но я надеюсь, что Ад сотрет мои счастливые воспоминания. А если он сотрет счастливые, то может и болезненные исчезнут вместе с ними.