Святой Патрик

Утром за завтраком Патрик поймал себя на волнении: близился визит к Виктору и теперь вдруг всплыли в голове неприятные предположения. Да и сам Алекс внезапно будто ушёл в свои мысли, стал собранным и молчаливым. В итоге, когда они прибыли в клинику, где принимал Виктор, Патрик уже был изрядно взволнован.

Стараясь не накручивать себя, он проводил Алекса к кабинету, и тут тот повернулся к нему.

— Ты ведь зайдёшь со мной?

Отчего-то эта на самом деле странная просьба согрела Патрика, и он сразу кивнул.

— Конечно, Виктор вряд ли выставит меня за дверь.

Так и вышло. Они зашли вместе и расположились в удобных креслах напротив Виктора. Патрик знал его с пятнадцати лет и всегда удивлялся тому, насколько он жизнерадостный и строгий одновременно. Умевший найти подход, казалось, к любому человеку, он отлично ориентировался в своём деле и был приятным собеседником.

— Патрик говорил мне о вашей проблеме, Алекс, — начал Виктор после того, как они поздоровались. — Но мне, конечно, требуется больше информации. Мигрень — это очень интересное состояние организма. Его даже трудно назвать неестественным. Часто оно появляется именно как слишком категоричный и жёсткий защитный механизм. Я могу назначить вам препараты, которые будут успешно купировать приступы, но, как вы должны понимать, это работа с симптомом, а не с причиной. Гораздо важнее найти именно её. Узнать, от чего ваш организм старается вас защитить таким суровым способом.

Патрик отметил, что Алекс чуть нахмурился.

— Я должен ответить на вопросы? — спросил он как будто бы спокойно, но Патрик угадывал напряжение в его фигуре.

— Если вам так будет легче, — Виктор слегка улыбнулся. — Многие страдающие мигренью и сами отмечают определённые закономерности, паттерны, которые запускают приступ или же его останавливают. Вы понимаете?

Алекс помедлил, но потом сказал:

— Не совсем. У меня мигрени обычно появляются осенью или весной, но в остальном... Иногда боль уходит быстро, иногда приступ продолжается несколько часов. И останавливаю я их обычно болеутоляющими.

— Вы не отмечали, что предшествует началу каждого приступа? — уточнил Виктор серьёзно.

Качнув головой, Алекс немного неуверенно глянул на Патрика.

— Хорошо... А когда у вас начались подобные приступы? Вы помните свою первую мигрень?

Какое-то время Алекс молчал, но потом неуверенно ответил:

— Кажется, помню. Мне было девять, и всё началось с того, что свет внезапно показался слишком ярким. Так происходит и до сих пор — мне начинает резать глаза от света.

— Есть какие-то иные визуальные признаки? Мозаичное зрение, слепые пятна, что-то подобное? Вы слышали о том, какой бывает мигренозная аура?

— Нет. Просто постепенно появляется боль в висках — или одном из висков — и начинает нарастать, — Алекс, похоже, действительно никогда особо не придавал происходящему с ним значения, и Патрик, вспомнив, как легкомысленно он отмахивался от болей, не был этому удивлён.

— Я бы хотел, чтобы в будущем вы отследили развитие приступа и — лучше всего — полностью записали его, — Виктор задумался. — А теперь, пожалуй, перейдём к неочевидному. Можете ли вы вспомнить какие-либо события вашей жизни, которые произошли незадолго до развития самого первого приступа? Понимаю, что задача сложная, но, быть может, это прольёт свет на ситуацию.

Алекс задумался, и Патрик видел, как, погружаясь в свои мысли, он мрачнеет.

— События какого рода вы имеете в виду? — спросил он в конце концов.

— Чаще всего мигрень возникает как следствие стресса. В этом случае мы можем меньше опасаться каких-нибудь негативных биологических причин, — Виктор ободряюще улыбнулся. — Ну же, Алекс, вам было девять. Что случилось до того, как свет вдруг стал необычайно ярок, вызвав в итоге страшную головную боль?

Алекс явно колебался и, похоже, начал нервничать.

— Я разговаривал с отцом, — будто через силу сказал он и снова замолчал. Патрик нашёл его ладонь и чуть сжал, внезапно понимая, что сейчас заглядывает туда, куда Алекс мог просто не допустить его в иных обстоятельствах. За этими словами крылась чудовищная боль, и хоть пока что не было сказано ничего конкретного, но Патрику уже сейчас стало не по себе.

— Он вас ругал? — мягко уточнил Виктор.

Алекс очень тихо и медленно выдохнул.

— Да, — он неосознанно потёр пальцами висок и всё-таки добавил: — Он ударил меня.

Патрик вздрогнул. Раньше он не задумывался над тем, насколько плохими были отношения Алекса с отцом, и теперь ему было жутко слушать такие откровения. А ещё в глубине души вскипал гнев, который решительно некуда было выплеснуть.

— Дальнейшие мигренозные приступы в вашем детстве тоже были связаны с домашним насилием? — голос Виктора звучал спокойно и серьёзно, хотя в лице появилась какая-то жёсткость, которой Патрик раньше никогда не видел.

— Иногда, — уклончиво ответил Алекс — теперь его лицо стало отстранённым, будто он рассказывал о чём-то, совершенно его не касающемся. — Был период, когда они с матерью много ругались.

— И ваши мигрени продолжались всякий раз, когда в семье происходили скандалы?

— Не всякий раз, но довольно часто, да, — согласился Алекс после продолжительного молчания.

— Сейчас вы тоже становитесь свидетелем таких инцидентов? — спросил Виктор, и Алекс качнул головой.

— Мама умерла пять лет назад, и я не видел отца уже четыре года.

— Но мигрени вас не покинули, — заметил Виктор. — Теперь им предшествует что-то иное, подумайте, что именно?

— Воспоминания, — на этот раз Алекс ответил удивительно быстро и снова коснулся виска, правда, в этот раз, похоже, заметил это и поспешно опустил руку обратно на колени.

— Полагаю, что всё, связанное с отношениями в вашей семье, так или иначе становится триггером, — задумчиво произнёс Виктор. — Вы испытываете стресс, ваш организм разрешает ситуацию по-своему. Однако мы должны полностью исключить иные причины. Рекомендую вам пройти компьютерную томографию и МРТ, я хотел бы посмотреть результаты анализов и тогда уже предложить вам стратегию лечения. Сейчас же постарайтесь воздерживаться от стресса и соблюдать режим сна и отдыха.

Алекс кивнул.

— Спасибо.

Патрик взволнованно глянул на него. Он был не уверен, что стоит расспрашивать о детских — явно болезненных — воспоминаниях Алекса, но, с другой стороны, понимал, что с этим так или иначе придётся разбираться позднее.

— Вполне возможно, что ваша мигрень может частично провоцироваться психологическими причинами, — сказал вдруг Виктор. — Возможно, вам стоит обратиться к специалисту, чтобы поработать над этим. Мы склонны загонять травмирующие воспоминания вглубь, но от этого они не перестают болеть, Алекс. Более того, вырываясь на свободу, они приносят нам и физические, и духовные страдания, способные разрушить нас.

Эти слова больно отозвались и у самого Патрика, но он постарался сосредоточиться на Алексе. Тот сдержанно качнул головой.

— Я должен подумать об этом.

Покинув кабинет, они прошли к гардеробу, где оставили куртки. Алекс был мрачнее тучи, и Патрик вдруг понял, что за время разговора с Виктором он ни разу не посмотрел на него. Не сразу решившись заговорить, Патрик всё же поймал его за руку.

— Ты так расстроен из-за того, что я... узнал?

Алекс всё же посмотрел на него, и в его глазах не было неловкости, которую Патрик боялся увидеть. Он грустно улыбнулся.

— Нет. Но я действительно не люблю вспоминать то время.

— Что бы тогда ни произошло, я всё равно буду на твоей стороне, — горячо пообещал Патрик. — И ты всегда можешь рассказать мне, если захочешь.

Алекс в ответ погладил его пальцы.

— Поехали домой.

***

Визит к лечащему врачу Элен оказался тяжелее, чем Алекс рассчитывал. Он уже давно ни с кем не обсуждал своё здоровье и забыл, как это бывает, какие вопросы могут задать. Впрочем, в любом случае вряд ли бы он оказался готов к тому, что спрашивал Виктор.

Возвращаться мыслями к болезненным воспоминаниям было неприятно, но помогла выработанная привычка — Алекс довольно быстро отстранился от переживаний и смог увидеть закономерность, на которую раньше не обращал внимания. И всё равно его насторожило направление на МРТ. Головные боли, ставшие его спутником с девяти лет, были настолько привычными, что он действительно уже давно не обращал на них внимания, но сейчас угадал, чего опасался Виктор: головные боли могли говорить об опухоли. И нельзя было исключить эту вероятность без сдачи анализов. О том, что это к тому же дорого, Алекс решил подумать позже, потому что сперва ему нужно было успокоиться.

Когда они возвращались в такси, то оба молчали — хотя Алекс всё же нашёл ладонь Патрика и мягко сжал его пальцы. Конечно, могло показаться, что Алексу было тяжело говорить в его присутствии, но на самом деле он был почти уверен, что не будь Патрика рядом и из сеанса вообще не вышло бы никакого толка. Именно тепло его ладони позволило ему всё же собраться с силами и произнести вслух то, чего до этого он не говорил, пожалуй, никогда.

Конечно, в курсе была Саманта. Но они жили в соседних домах, и тяжело было скрыть от неё ругань родителей, поэтому не нужно было ничего объяснять. С Патриком всё было иначе. И Алекс чувствовал, что теперь обязан рассказать ему историю целиком — в конце концов, это в девять лет он не мог постоять за себя. В четырнадцать всё изменилось.

Когда они зашли в дом, то почти сразу же из гостиной вышла Элен и, поздоровавшись, спросила:

— Как всё прошло?

И именно в этот момент Алекс почувствовал, как в висках возникает знакомая пустота, и болезненно сощурился от солнечного света, проникавшего в холл через большое окно. Патрик отреагировал тут же, будто почувствовал приближение приступа:

— Алекс, тебе нужно принять болеутоляющее. Мама, я расскажу позже, хорошо? Виктор хотел бы взглянуть на результаты МРТ, если вкратце.

— Да, понимаю, — Элен вздохнула. — Мы потом поговорим об этом. А сейчас Алексу лучше отдохнуть.

Оказавшись в комнате, Алекс сразу же нашёл таблетки, которые лежали в боковом кармане сумки, и, запив их водой, опустился на постель. Он слышал, что Патрик прикрыл дверь, а затем прошёл к окну и задёрнул шторы.

— Иди сюда, — позвал Алекс, чувствуя, что боль так и не придёт — а если придёт, то лишь слабым отголоском.

Патрик устроился рядом и запустил пальцы ему в волосы, успокаивающе массируя.

— Тебе хоть немного лучше?

— Да, я в порядке, — Алекс повернулся к нему и привычно скользнул ладонью на поясницу. — Патрик, нам надо поговорить. Точнее, это мне надо рассказать тебе кое-что.

— О чём?.. — после небольшой паузы спросил он.

— О себе. О том, как я рос, — Алекс говорил, не открывая глаз, и хотя боли не было, мигрень в этот раз помогала ему воскресить в памяти мгновения, которые он старательно забывал.

Патрик мягко ерошил ему волосы, но не мешал, не прерывал, внимательно слушая.

— До моих восьми лет мы с отцом были очень близки. Или, по крайней мере, я так думал, — начал Алекс, медленно поглаживая поясницу Патрика. — Но потом они с матерью начали ругаться, и он стал холоден и резок и со мной, и с ней. Как я сказал Виктору, в девять он ударил меня — довольно сильно, я несколько дней потом не ходил в школу. Кажется, его самого это напугало, и теперь, прежде чем сорваться, он сначала запирал меня в комнате. Но, честно говоря, я бы предпочёл быть снова избитым, чем не иметь возможности остановить его и слушать их с матерью ссоры.

Алекс помолчал, но затем всё-таки продолжил:

— Иногда он был менее раздражителен, иногда более. А потом на несколько лет вообще затих. Мне было четырнадцать, когда они снова начали часто ссориться. Но к тому времени я уже был готов. Понимаешь... — он всё же открыл глаза, — он уходил на работу, а мать плакала, и так продолжалось изо дня в день. Я попросту возненавидел его. Единственное, что меня тогда отвлекало — в средней школе я пошёл в секцию, где учили обращаться с холодным оружием, — Алекс выдохнул.

— Понимаю... — отозвался Патрик.

— Я искренне надеюсь, что нет, — серьёзно заметил Алекс. Он поймал его руку и погладил пальцы. — В любом случае в четырнадцать лет я впервые попытался вмешаться в их спор, но не рассчитал — мы как раз собирались готовить барбекю, и у него в руке был нож... Словом, мне наложили несколько швов и отпустили домой, где он ещё раз наорал на меня — ему выписали штраф из-за того, что он плохо следит за ребёнком. И как раз вскоре после этого у матери обнаружили рак.

Патрик поцеловал его в висок, точно утешая.

— И?

— И её увезли в больницу. Мне тогда только исполнилось пятнадцать, месяца не прошло. Я прекрасно помню, как остался с отцом один на один. Ни один анализ, ни один врач бы не смог меня убедить, что рак появился не по его вине. И... — Алекс нервно погладил ладонь Патрика. — Он смотрел телевизор, когда я спустился. В общем-то, я не планировал ничего такого, но когда увидел нож на кухонном столе... — он снова замолчал. Эти воспоминания были особенно тяжёлыми, и к ним Алекс не возвращался почти никогда. — Думаю, он сразу понял, что у меня на уме. И испугался. Я до сих пор помню этот почти животный страх у него на лице. Но потом... — Алекс медленно выдохнул. — Я вдруг словно увидел себя со стороны, увидел, во что превращаюсь. Вспомнил мать. Я не собирался проводить всю жизнь в тюрьме, в конце концов, я был нужен ей в больнице, да и вообще... Она хотела, чтобы я уехал учиться. На архитектора, как мечтал.

Алекс не сдержал грустной улыбки.

— Иногда я очень скучаю по ней, — признался он, но тут же оборвал себя. — Словом, с того дня мы с ним обходили друг друга стороной. Я часто оставался в палате, а если приходил домой, то мы всё равно не общались, даже ели порознь. Мама умерла, когда мне было шестнадцать. А через год я уехал в университет.

Патрик обнял его и только через некоторое время заговорил:

— Мне кажется, что бы я ни сказал, это будет звучать глупо... Но я благодарен, что ты поделился со мной.

Алекс крепче притянул его к себе.

— Я не жду от тебя ответа. Я просто хотел, чтобы ты знал. И не держал в голове, что меня били, когда мне было девять. Всё совсем не так...

— Меня били в тринадцать и не дома, — усмехнулся Патрик. — Но это тоже пройденный этап.

Алекс сразу же вспомнил слова Элен и как сам Патрик рассказывал, что ему было тяжело, пока Крис служил в армии... У него не укладывалось в голове, за что бы могли травить такого очаровательного ребёнка, но он не стал уточнять, а лишь кивнул.

— А ещё теперь ты можешь понять, почему я сказал, что плохо умею любить. Я не уверен, что желание убить и агрессивная попытка защищать — это то, что называют любовью.

— А что, по-твоему, называют? — чуть улыбнулся Патрик.

Раньше Алекс бы надолго задумался, но сейчас достаточно было вспомнить всё, что он увидел на этих выходных, чтобы найти слова:

— Заботу, понимание, сочувствие, нежность... — он пожал плечами. — Умение прощать.

— М-м, наверное, тебе стоит заняться курсовым проектом в этом направлении, ты интересно обрисовал объекты изучения. А я помогу с практикой, — и он мягко поцеловал Алекса в губы.

Удивительно, но Алекс почувствовал, что на самом деле не ожидал этого поцелуя. Он будто был уверен, что теперь Патрик станет настороженно избегать его или... бояться. Так же, как в своё время испугался отец. Но тёплые губы были настойчивыми, и Алекс почти сразу сдался. Он не хотел больше позволять своему прошлому управлять собой и, запустив пальцы в волосы Патрика, мягко ответил.

Остаток дня прошёл довольно спокойно. Через некоторое время они спустились к обеду, а потом, пока Алекс в гостиной разговаривал с остальными, Патрик ушёл к матери. Уже ближе к вечеру они снова поднялись в комнату, где Алекс вернулся к чтению, а Патрик снова сел рисовать. Время от времени Алекс поглядывал на него — ему казалось, что Патрик встревожен, и виной тому их визит к Виктору или история его детства, было неясно. Но ему всё сильнее хотелось, чтобы он перестал хмуриться, потому, отложив Брэдбери в сторону, Алекс поднялся и нежно обнял Патрика со спины.

И неожиданно почувствовал, как вместо того, чтобы расслабиться, тот в его руках закаменел.

* * *

История Алекса напомнила Патрику не самые приятные моменты из жизни, а беседуя с матерью, он понял, что предстоят большие траты, и пока не представлял, как решить этот вопрос. Возможно, виновато было всё это вместе, а может быть, и что-то ещё, но Патрик никак не мог унять беспричинной тревоги, не мог заставить себя полностью расслабиться и получать удовольствие от тихого вечера. В конце концов он решился вернуться к рисованию, надеясь если не успокоиться, то хотя бы отвлечься, заставив себя сосредоточиться на понятных и вполне конкретных действиях.

В какой-то момент он увлёкся, целиком погрузившись в мир красок, и потому не услышал, как Алекс подошёл сзади. Когда же его обняли со спины, он словно вновь стал шестнадцатилетним. Воспоминания всколыхнулись так живо, что он на мгновение потерял способность соображать, не смог сразу узнать, где находится, и только удушливая паника поднялась в глубине и выплеснулась волной, заставив мышцы закаменеть.

Он всё ещё держал кисть — как привык, руки почти не дрогнули, потому что никак нельзя было испортить работу, но в голове словно не осталось ни одной мысли. Патрик точно знал, что не сможет сопротивляться. Откуда появилось это абсолютное знание, он не понимал.

— Всё в порядке? — настороженно спросил Алекс.

Услышав его голос, вместо совершенно другого, Патрик смог шевельнуться, а потом всё-таки отложил кисть в сторону. Немного совладав с собой, он попросил:

— Пожалуйста, отойди.

К счастью, Алекс не стал требовать объяснений, а действительно убрал руки и отступил. Патрик едва заметно выдохнул. Некоторое время он продолжал смотреть на рисунок, как будто это могло помочь вернуться в реальность, а затем поднялся. Ему нужно было умыться, он снова чувствовал себя неприятно грязным.

Но стоило ему обернуться, как он встретил пристальный и внимательный взгляд Алекса, который сидел на краю кровати и смотрел прямо на него. Однако Патрик не чувствовал в себе сил рассказать или объяснить что-то прямо сейчас. Он отвёл взгляд и шагнул к двери ванной, когда Алекс поднялся и, закрывая ему дорогу, встал перед ним.

— Патрик, — сказал он спокойно и взял его руки в свои.

— Прости, — отозвался Патрик, не зная, как иначе можно ответить.

— Иди сюда, — Алекс мягко увлёк его на постель и, дотянувшись до пледа, накинул ему на плечи, крепко прижимая Патрика к груди и растирая ставшие ледяными пальцы.

Патрик хотел бы сказать: "Ну вот, а ты говорил, что не умеешь заботиться", но вряд ли смог бы сейчас сделать голос по-настоящему весёлым или убедительным. Честно говоря, он вообще подумал, что вряд ли сможет что-то произнести. Послушно сев, он принимал прикосновения, стараясь прекратить разраставшуюся внутри отчуждённость и панику. В голову настойчиво лезли так хорошо впечатавшиеся в память слова, и было почти невозможно бороться с ними.

Алекс ничего не спрашивал, будто чувствовал, что Патрик сейчас не в том состоянии, чтобы говорить. Он поглаживал его, согревал руки в своих ладонях и молчаливо был рядом. Это помогло — постепенно ладони согрелись, и Патрик смог оторвать взгляд от пола и посмотреть на Алекса — уже спокойнее, почти выпутавшись из неприятных ассоциаций.

— Что я сделал не так? — спросил Алекс и осторожно заправил светлую выбившуюся прядку ему за ухо.

— Ничего, — отозвался Патрик. — Действительно ничего... Просто... — и снова не смог говорить. Он никогда и никому раньше не рассказывал ничего о том, что случилось. Никогда не говорил прямо, почему на самом деле оставил акварель, отгородившись от прежде любимого занятия и уступая ему только ради самых близких людей.

Алекс некоторое время молча смотрел ему в глаза — и сейчас Патрику казалось, что он смотрит так же серьёзно, проницательно и с той же затаённой заботой, как всегда смотрел Крис. Точно на какое-то мгновение оказалось, будто они более чем похожи.

— Патрик, из-за чего на самом деле ты перестал рисовать? — тихо спросил Алекс в конце концов.

Он закрыл глаза, собираясь с мыслями. Рассказать было, в первую очередь, честно. Да и не открываться никому столько времени... Наверное, эти воспоминания — точно яд, который продолжает разъедать его изнутри уже несколько лет.

— Ложись, — тем временем сказал Алекс и, почти взяв его на руки, сам уложил на подушку. — Я сейчас схожу за чаем, и потом мы поговорим.

— Хорошо, — согласился Патрик, понимая только, что у него будет хотя бы небольшая передышка, прежде чем придётся нырнуть в эту расползающуюся внутри черноту с головой.

Алекс поправил плед, а потом поднялся и вышел, не забыв прикрыть за собой дверь.

Оставшись один, Патрик постарался придумать первую фразу. Он точно знал, что расскажет — и именно сегодня — но казалось, что первые слова должны оказаться очень и очень точными, будто только от этого и зависела реакция Алекса. Впервые он осознал, насколько глубоко и полно в нём пророс чужой голос, нашёптывающий одно и то же. Он никуда не делся, пусть Патрик знал, что обладатель этого голоса больше не живёт в Дейтоне, он никуда не исчез, хотя прошло почти три года. И удивительно, что он не замечал раньше, не обращал никакого внимания, что те злые слова настолько впились в него, настолько... руководили им.

Он словно оказался перед зеркалом, в котором увидел другого себя, возможно, настоящего себя, на которого раньше не обращал внимания.

Алекс вернулся с двумя кружками чая и сел на край кровати, подавая одну Патрику. Приняв её, Патрик некоторое время рассматривал знакомый рисунок, а потом заговорил, почти физически ощущая, насколько отчуждённым слышится его голос:

— Ты уже знаешь, я брал частные уроки живописи... — перед глазами почти сразу же предстал чужой светлый дом. Он располагался не так далеко — более того, он всё ещё стоял там же, такой же высокий, с застеклённой мансардой, где всегда было немного прохладно. Быть может, новые владельцы даже используют её для студии, как это делал... — Мой преподаватель, — отчего-то назвать по имени Патрик так и не решился, зато едва ли не увидел щеголеватого мужчину за сорок. Небольшая полнота, седеющие волосы, странный блеск тёмных глаз, почти не исчезающая с губ ухмылка, которая всегда казалась Патрику приторно сладкой, — был не очень приятным человеком, — нашёл он наконец-то слова. — Но он действительно интересно рассказывал и хорошо... объяснял. У него были потрясающие акварели, я мог долго рассматривать их в холле, прежде чем поднимался в студию... Мне было пятнадцать, когда мы начали заниматься. Обычно он становился позади меня, чтобы всегда видеть, что я делаю. Но с каждым занятием он точно приближался на шаг. Акварель не терпит небрежности, — слова отозвались глухой болью. — Я не мог попросить его отодвинуться или уйти, не мог перестать рисовать, даже когда... Когда он вставал слишком близко или касался моих волос.

Рука Алекса дрогнула, и он отставил кружку на тумбочку, так и не сделав ни глотка. Но смотрел он по-прежнему спокойно и серьёзно, и Патрик продолжил:

— Я не совсем понимал истинную природу того, что происходило. Мне слишком нравилось рисовать, чтобы я отказался от уроков только из-за этого. И пусть мне совсем не хотелось идти к нему, я не мог подойти к матери или Крису и... В общем, я не сделал этого, — он всё-таки отпил чая, чтобы просто почувствовать на языке его вкус. Как будто это могло вернуть в реальность. — Однажды мы занимались вечером, незадолго до заката. Скоро мне нужно было уходить, я начал собирать вещи. Нужно было вымыть палитру, но стоило мне подойти к двери, как он прижал меня к ней и начал целовать. Это было... отвратительно, но меня точно парализовало, я не мог вырваться, не мог ничего, точно моё тело больше было не моим. В какой-то миг он всё-таки остановился, почувствовав, что я не отвечаю.

Выдержка изменила Алексу, и он потянулся, чтобы взять ладонь Патрика в свою, но остановился, не коснувшись. Патрик сам взял его за руку, тут же ощутив, как крепко Алекс сжал его пальцы.

— Не знаю, каким он представлял тот вечер, что по его мнению должен был сделать я, но очевидно, что я его... Наверное, разочаровал. Он отступил, но затем опустил ладони мне на плечи и начал говорить. Эти слова до сих пор... — он замолчал.

— Что он сказал? — тихо спросил Алекс и погладил тыльную сторону его ладони.

— Это прозвучит глупо, — Патрик прикрыл глаза, но всё же решился повторить, надеясь, что так слова наконец-то потеряют власть над ним: — Он сказал, что сверстники не могут оценить моей красоты, что на это способны только люди вроде него, которые понимают... в этом толк. Сказал, что юность не задумывается об истинных ценностях, что нужен опыт, которым он может со мной поделиться. И если я откажу — это будет ошибкой, ведь любой мой ровесник разочаруется во мне, — Патрик криво усмехнулся. — Как и он сам разочаруется, если я откажусь. Что это просто глупо — отказывать, когда тебе предлагают... чувственный джек-пот, — на мгновение ему даже послышалось, как именно это было произнесено. — И в тот момент я вдруг разозлился, с силой сбросил его ладони и сказал, что больше не приду к нему.

Алекс слушал его, практически не дыша, и лишь под конец выдохнул с очевидным облегчением. Он нерешительно притянул Патрика к себе.

— Сейчас... тебе ведь не неприятно, что я касаюсь тебя? — тихо спросил он.

— А тебе не неприятно касаться меня? — уточнил Патрик. — Не хочу, чтобы его слова оказались правдивыми...

— В них нет ни капли правды, — неожиданно жёстко отрезал Алекс. — Я был очарован и твоей красотой, и неопытностью, и тем, насколько ты нежный, и отзывчивый, и... — он с усилием заставил себя замолчать. — Этот человек тебе солгал, Патрик. Ты никого не можешь разочаровать, — уверенно сказал он в конце концов. — Это он был недостоин даже просто смотреть на тебя.

Патрик вздохнул и некоторое время молчал. Чай почти остыл, и он отставил чашку на тумбочку. Сердце билось слишком быстро, и он не мог его унять. Но потом он всё-таки договорил то, что собирался, будто бы без этой точки нельзя было наконец ответить Алексу:

— Я не мог рассказать это Крису... или маме. Мне пришлось сказать, что у меня не получается с графикой. И что нет смысла тратить на это деньги.

Теперь он осмелился посмотреть на Алекса и, не увидев в его лице никакого отвращения, почти удивлённо коснулся его губ своими.

— Я... так рад, что ты со мной, Алекс. Спасибо.

Алекс обнимал бережно, будто боялся неловким движением снова пробудить к жизни неприятные мгновения. И потому поцелуй тоже вышел необычайно нежным, почти робким.

— Я с самого начала знал, что не отпущу тебя утром, — признался он потом, немного отстранившись. — Потому что стоило мне поцеловать тебя, и... — он нежно провёл ладонью по его спине, — и я забыл, что всего за несколько часов до этого был раздавлен письмом отца.

Патрик хотел было что-то ответить, но потом только снова поцеловал, на этот раз совсем не так осторожно и нерешительно.

— Я согласился бы на ту ночь, даже если бы утром мы расстались, — сказал он тихо. — Потому что никогда ещё не чувствовал себя так... правильно, как рядом с тобой.