глава 2.
Четверг начался банально: будильник, слишком громкий и слишком рано. Соня нажала на кнопку отложить и перевернулась на другой бок. Но потом вспомнила про задание — «наблюдать за собой».
Ну вот, наблюдаю, — лениво отметила она в голове. — Первое, что я делаю утром: вру самой себе. Говорю, что встану ещё через пять минут. Хотя прекрасно знаю, что это будет двадцать.
Она всё-таки поднялась. Волосы растрёпанные, глаза щурятся от света. Умываясь, Соня поймала своё отражение и неожиданно задержала взгляд.
Лицо сонное, скучное. С соседками я улыбаюсь утром. А себе — нет. Значит, уже две роли: «утренняя Соня в зеркале» и «утренняя Соня в коридоре».
Она почти усмехнулась этой мысли и взяла тетрадь — маленькую, в серой обложке, чтобы никто не догадался. На первой странице написала:
«Четверг. Эксперимент: наблюдения».
***
В столовой общежития пахло оладьями и пережаренным маслом. Лина уже сидела за столиком и жевала, глядя в телефон.
— Утро доброе, — сказала она, даже не поднимая головы.
— Доброе, — ответила Соня, и сама удивилась, насколько бодро это прозвучало.
Интересно, — отметила она в тетради прямо за столом, прикрываясь сумкой.
«С Линой я автоматически веселее. Как будто надо казаться бодрой, чтобы не раздражать её своим видом».
Через минуту подошла Марьяна, с подносом и растрёпанными волосами.
— Бля, я опять проспала, — бухнулась она на стул. — У меня семинар через десять минут.
— Удачи, — сказала Соня и улыбнулась.
И вот ещё роль, — добавила она про себя. — С Марьяной я мягкая, поддерживающая. Даже если мне самой хочется обратно в постель.
***
На первой паре был социолог, скучный до зевоты. Соня сидела на задней парте и пыталась слушать, но голова клевала. Тогда она снова раскрыла тетрадь.
«На парах я играю роль прилежной студентки. Делаю вид, что слушаю, хотя ничего не понимаю. Перед преподавателем я — 'тихая и удобная'. Но внутри хочу встать и уйти».
Соня посмотрела на эти строки и почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Слишком честно. Слишком оголённо.
После пар в коридоре они столкнулись с девчонками с другого курса. Общая болтовня, смех, обмен шутками про «дурацких преподов». Соня смеялась вместе со всеми — громко, заразительно. Но внутри оставалась странная пустота.
«С чужими я громкая. Смех — как броня. Внутри никакой радости нет, просто рефлекс»
Она сама испугалась этой записи. Но отрывать глаза не могла: будто кто-то другой писал за неё.
***
Вечером, уже в общаге, когда шум в коридоре стих, Соня снова открыла тетрадь. Лампа отбрасывала жёлтый круг света, Марьяна тихо слушала музыку в наушниках, Лина где-то болтала по телефону.
Соня перечитывала свои заметки за день.
— «Утро — сонная и честная только с собой».
— «С Линой — бодрая».
— «С Марьяной — мягкая, поддерживающая».
— «На паре — удобная».
— «С чужими — громкая».
Пять разных Сонь. Пять ролей за один день.
Она сжала ручку так, что побелели пальцы.
А где тогда настоящая? Есть ли она вообще? Или я всё время только играю?
Соня закрыла тетрадь и положила её под подушку. Сон не шёл. В голове вертелись слова Ольги Владимировны: «Какая из этих ролей настоящая?»
От этого вопроса было одновременно страшно и... странно приятно. Будто кто-то наконец увидел её насквозь.
***
В пятницу к началу первой пары коридоры университета напоминали вокзал в час пик: шум, запах кофе из автоматов, чей-то смех, чей-то плач — всё перемешано. Соня, протискиваясь сквозь толпу, ощущала, как плечи напрягаются. В рюкзаке тяжёлым грузом лежала та самая тетрадь с наблюдениями. Она знала: сегодня Ольга Владимировна будет собирать работы.
Аудитория была просторная, с высокими потолками и длинными рядами деревянных парт. Сквозь окна врывался яркий свет, и пыль в воздухе казалась видимой, будто всё пространство залито золотом.
И в этот золотой свет вошла она.
Ольга Владимировна — строгая, собранная, на шпильках, которые стучали по полу гулко, уверенно. Это был не просто звук каблуков — это был ритм, от которого у студентов будто автоматически выпрямлялись спины. Чёрное платье до колен, идеально сидящее на фигуре, волосы собраны, взгляд прямой.
— Добрый день, — сказала она, и её голос прозвучал так, что разговоры тут же стихли.
Соня смотрела на неё и вдруг поймала себя на мысли: сначала мы её боимся, а потом слушаем, будто она знает о нас больше, чем мы сами.
Ольга Владимировна положила папку на стол, прошлась по рядам взглядом и, как всегда, в пару движений завладела вниманием.
— Сегодня мы продолжим тему ролевого поведения, — начала она. — На этой неделе вы вели наблюдения за собой. Записывали, как меняетесь в разных обстоятельствах. Я попрошу вас сегодня говорить честно. Не для оценки, а для себя.
Она сделала паузу и облокотилась на кафедру.
— Давайте начнём с простого. Скажите: сколько разных «себя» вы обнаружили?
Тишина длилась пару секунд, потом кто-то неуверенно сказал.
— Ну... три?
— У меня, кажется, четыре...
— Я вообще запутался.
Смех, ропот, переглядывания.
Ольга Владимировна кивнула.
— Отлично. Это нормально — запутаться. Ненормально — не замечать.
Она взяла мел и написала на доске.
«Я-Настоящий» — «Я-Социальный» — «Я-Желаемый».
— Смотрите. Настоящий — это тот, кем вы являетесь, когда остаётесь с собой. Социальный — это набор ролей, которые вы играете для других: студент, друг, ребёнок родителей. Желаемый — это образ, каким вы хотите быть. Иногда все три совпадают. Чаще — нет.
Соня слушала, и в груди что-то кольнуло. Она вспомнила свои записи: «утренняя Соня», «С Линой я бодрая», «На паре я удобная». Всё совпадало до пугающей точности.
Ольга Владимировна подошла ближе к рядам, шпильки снова застучали по полу.
— Я знаю, некоторым из вас сейчас неприятно. Потому что, если у вас много разных «Я» за один день, то возникает вопрос: кто вы на самом деле?
Она замолчала, и в этой паузе воздух в аудитории стал тяжёлым.
Соня опустила взгляд в тетрадь. Внутри всё сжалось: она точно говорила про меня.
— Давайте попробуем, — оживлённо сказала Ольга Владимировна. — Кто готов поделиться примером?
Пару студентов рассказали банальные истории: «с друзьями я веселее, чем дома», «перед родителями притворяюсь хорошим». Все смеялись, переглядывались.
— А теперь, — голос преподавательницы стал мягче, — скажите: было ли вам страшно от своих записей?
Тишина.
У Сони вспотели ладони. Она представила, как Ольга Владимировна берёт её тетрадь и читает: «С чужими я громкая. Смех — как броня. Внутри никакой радости нет».
Страшно до дрожи.
— Иногда честность пугает, — продолжала Ольга. — Но именно в этот момент мы и подходим ближе к себе. И это важно.
Соня подняла голову. Их взгляды на секунду встретились. Прямой, внимательный взгляд Оли — будто она не просто говорила о честности, а проверяла, кто осмелится выдержать её глаза.
Соня отвела взгляд первой.
***
В конце пары Ольга Владимировна обошла аудиторию. Шпильки отмеряли каждый шаг. Она принимала работы спокойно, без лишних слов, просто складывая в аккуратную стопку.
Когда подошла к Соне, та едва смогла вынуть тетрадь из рюкзака — пальцы дрожали.
— Спасибо, — тихо сказала Оля и чуть задержала взгляд на Соне.
И это «спасибо» прозвучало так, будто она уже знала, что внутри.
***
Аудитория постепенно пустела. Стулья скрипели, рюкзаки хлопали молниями, по коридору доносились голоса — кто-то уже обсуждал планы на вечер, кто-то спешил на следующую пару. Но Соня сидела на своём месте и не двигалась.
Её пальцы теребили край стола. Внутри всё ныло от мысли: если я уйду сейчас, потом уже не наберусь смелости.
Ольга Владимировна стояла у кафедры и раскладывала тетради в аккуратную стопку. Движения её были неторопливыми, точными. Каждое касание бумаги казалось продуманным, будто она не просто собирала работы, а читала их даже через обложки. Шпильки тихо постукивали по полу, когда она прошла к своему портфелю.
Осталось всего трое студентов, которые болтали у двери, не спеша уходить. Соня чувствовала, как горло пересыхает.
Ну же, иди. Просто скажи, что боишься, что написала слишком откровенно. Это же не страшно.
Но страшно было именно это.
Когда последние трое вышли, в аудитории воцарилась тишина. Только часы на стене монотонно щёлкали, отсчитывая секунды.
Соня поднялась. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат снаружи.
— Эм... Ольга Владимировна, — голос предательски дрогнул.
Преподавательница подняла глаза. Они встретились. Соня почувствовала, будто её взгляд остановили, задержали, не давая отвести.
— Да, Софья, верно? — мягко, но строго прозвучало в пустой аудитории.
— Я... — она сглотнула, чувствуя, что слова застряли. — Хотела сказать насчёт задания.
Ольга Владимировна слегка наклонила голову, давая понять, что слушает. Её руки аккуратно закрыли портфель, и она полностью сосредоточилась на студентке.
— Там... — Соня торопливо провела рукой по волосам. — Я, наверное, написала слишком... ну... честно. Даже слишком лично. Может, это было неправильно...
Она сама слышала, как глупо это звучит. Но отступать было поздно.
— Честность никогда не бывает «слишком», — спокойно ответила Ольга Владимировна. — Вопрос только в том, готовы ли вы её вынести.
Эти слова прозвучали так, что Соня на секунду забыла дышать. Она ожидала упрёка, снисходительной улыбки, но вместо этого получила... понимание? Нет, не совсем. Что-то другое.
— Но я боюсь, что... вы подумаете что-то... не то, — едва слышно сказала она.
Преподавательница чуть прищурилась, всматриваясь в её лицо.
— А что именно я могу «не то» подумать?
Соня растерялась. Она не знала ответа. Всё, что вертелось на языке, было слишком личным: что в её записях слишком много боли, слишком много пустоты, слишком много того, что она сама предпочитает не замечать.
— Я не знаю, — наконец призналась она.
Ольга Владимировна сделала шаг ближе. Шпильки прозвучали резко в тишине. Она остановилась напротив первой парты, где стояла Соня, и положила ладонь на тетрадь, что лежала сверху в стопке.
— Это ваша жизнь, Софья. Ваши наблюдения. Я не имею права оценивать то, что для вас правда.
Соня опустила глаза. Её щёки горели, будто она только что сделала признание, хотя ничего конкретного не сказала.
— Но... — продолжила Ольга, — если вам тяжело от этой правды, это уже повод задуматься.
Тишина снова затянулась. Соня чувствовала, как внутри нарастает странное смешение стыда и облегчения. Будто её поймали на чём-то, но при этом не осудили.
Она кивнула.
— Спасибо. Я просто... хотела предупредить.
Ольга Владимировна чуть улыбнулась уголком губ. Не тепло, не холодно — скорее так, будто уловила в её словах больше, чем Соня сама осознавала.
— Предупредили. Я приму это во внимание, — сказала она тихо. — Идите. Отдыхайте.
Соня собрала вещи и почти бегом вышла из аудитории.
В коридоре шум снова обрушился на неё: голоса, шаги, звонок, открывающиеся двери. Но внутри всё оставалось каким-то другим — слишком тихим, слишком напряжённым.
Она шагала по длинному коридору, думая: Она ведь даже не открыла мою тетрадь, а всё равно будто знала, что там написано.
***
Квартира Ольги была тихой. Тишина здесь имела особую плотность — не пустоту, а скорее обволакивающее спокойствие. За окнами город уже засыпал, редкие машины проплывали по проспекту, и свет фар ложился на потолок неровными отблесками.
Ольга сидела за письменным столом, в руках — тетрадь с аккуратно выведенной фамилией: Егорова Софья, 2 курс, психология личности.
Она долго не решалась открыть её. Не потому, что боялась — скорее потому, что предчувствовала, что внутри будет не просто ряд фраз для галочки. Эта студентка уже в паре замечаний успела показаться иной: сдержанной, но наблюдательной, с таким взглядом, который пронзает лекцию насквозь, а потом долго молчит, будто что-то взвешивает внутри.
Ольга щёлкнула замком ручки и раскрыла тетрадь.
Строчки сразу ударили откровенностью. Не было ни воды, ни типичных студенческих оборотов. Текст был почти исповедальным.
"Я думаю, что личность — это то, что человек прячет даже от самого себя. Улыбка может быть привычкой, а не радостью. Доброта — страхом, что тебя не примут. Мне кажется, что люди постоянно носят маски, и иногда даже забывают, какое у них настоящее лицо. Если честно, я сама не знаю, где моё."
Ольга провела пальцем по словам, словно проверяя их вес.
Это было не учебное задание. Это был дневник. И каждая строка звучала так, будто студентка писала её ночью, боясь, что завтра станет стыдно перечитать.
"Я часто думаю: а если снять все эти маски, что останется? Может, пустота. Может, что-то слишком уродливое. А может, что-то, чего я сама испугаюсь. Я не уверена, хочу ли я это знать."
Ольга откинулась на спинку стула. На секунду её охватила странная слабость. Она вспомнила себя девятнадцатилетней — как тоже писала подобные слова в старом блокноте, который потом сожгла в камине, потому что боялась, что кто-то найдёт и прочитает.
Она знала эту интонацию. Знала эту боль, скрытую под аккуратным почерком.
Преподавательница сняла очки и потерла переносицу. По всем правилам она должна была просто поставить оценку и сделать короткий комментарий: «оригинально, но слишком субъективно». Но рука не поднималась.
Внутри поднималось другое — желание понять, что стоит за этими словами. Не как у педагога, а как у человека.
"Когда я смотрю в зеркало, мне кажется, что отражение чуть чужое. Будто это кто-то другой, кто играет роль Софьи Егоровой, студентки второго курса. Иногда я боюсь, что однажды не узнаю себя вовсе."
Ольга перечитала эту фразу несколько раз.
Она поймала себя на том, что сжимает край стола так сильно, что побелели костяшки пальцев.
В квартире было тихо, но эта тишина вдруг стала невыносимой. Она поднялась, прошлась по комнате, потом вернулась.
Соня. Егорова. Студентка. Взгляд, который задерживался на её словах дольше, чем у других студентов. И теперь — эти строки.
Ольга вздохнула. Она знала, что должна быть осторожной. Нельзя слишком глубоко втягиваться в истории студентов — это первое правило, которое она усвоила, начав преподавать. Но эта тетрадь не отпускала.
В конце работы Соня написала будто почти шёпотом.
"Наверное, я написала слишком много. Но если честно — это впервые, когда кто-то попросил меня задуматься о том, что я чувствую. Обычно я делаю вид, что всё нормально. Может быть, зря я это пишу. Может быть, лучше было солгать. Но я не смогла."
Ольга закрыла тетрадь, но ощущение, будто кто-то оставил открытым окно в чужую душу, не исчезало.
Она сидела долго, с тетрадью на коленях, глядя на свет ночных фонарей за окном.
И впервые за долгое время ей показалось, что работа преподавателя — это не только лекции и проверки. Это ещё и ответственность за тех, кто доверился чуть больше, чем следовало.
***
Понедельник тянулся вязко. После двух лекций подряд студенты выглядели уставшими, и даже Ольга это чувствовала. Последняя пара — психология личности — которую перенесли, как всегда держала аудиторию в полусонном внимании: кто-то лениво записывал, кто-то рисовал в тетради, кто-то украдкой листал телефон.
Соня сидела на своём привычном месте у окна. Ей нравилось это место: там свет ложился мягко, а за стеклом виднелась верхушка старого каштана. Ветер перебирал листья, и от этого казалось, будто за окном проходит кто-то невидимый, почти театральный.
Ольга в этот день была в светлом костюме и на своих неизменных шпильках. Она двигалась по аудитории спокойно, но в её спокойствии было что-то, что заставляло студентов поднимать глаза от тетрадей чаще, чем обычно. Она говорила о концепции «Я», о различии между «Я-реальным» и «Я-идеальным».
— Иногда, — произнесла она, — разрыв между тем, кем мы являемся на самом деле, и тем, кем мы хотим себя видеть, становится настолько мучительным, что мы теряем почву под ногами. И тогда приходится выбирать: принять несовершенство или всю жизнь гнаться за отражением.
Соня писала почти всё слово в слово. Ей нравились эти лекции — не только из-за материала, но из-за того, как они звучали. Будто не из учебника, а из жизни.
Когда прозвенел звонок, в аудитории поднялся шум: стулья задвигали, кто-то громко засмеялся, кто-то уже достал телефон. Студенты стали толпой высыпать к дверям.
— Егорова, останьтесь, пожалуйста, — голос Ольги Владимировны прозвучал ровно, но достаточно отчётливо, чтобы Соня сразу обернулась.
Она замерла. Несколько человек на ходу хмыкнули: «Ого, кого-то вызывают на ковёр». Соня чуть нервно улыбнулась знакомой с соседнего ряда и осталась сидеть. Когда дверь за последними студентами захлопнулась, тишина стала оглушающей.
Ольга Владимировна подошла к кафедре, открыла папку и достала знакомую тетрадь.
— Я читала вашу работу, — начала она. — И хочу обсудить её.
Соня почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Слишком честно написала. Слишком.
— Если честно, — продолжила Ольга, медленно перелистывая страницы, — я даже не ожидала увидеть подобное. Обычно студенты пишут либо набор цитат, либо банальности. У вас... — она подняла глаза, и Соня встретилась с ними, — слишком личный текст.
Соня опустила взгляд в стол.
— Простите. Наверное, я не поняла задание.
— Нет, — мягко перебила Ольга. — Вы всё поняли. Просто вы написали не как студентка, а как человек. Это редкость.
Соня не знала, что ответить. Она чувствовала, как щеки становятся горячими, и злилась на себя за это.
Ольга Владимировна встала из-за кафедры и прошла ближе. Каблуки её стучали о паркет, и это эхо звучало слишком отчётливо. Она села на край стола напротив Сони, положила тетрадь рядом.
— Скажите, Софья, — её голос стал тише, — зачем вы решили написать так откровенно? Ведь вы знали, что это буду читать я.
Соня медленно подняла глаза. Внутри было ощущение, будто её раздевают до души.
— Я... — она замялась. — Просто..вы сказали: «опишите своё понимание личности». Я подумала, что писать учебные определения будет неправильно. А врать... не смогла.
Пауза.
Ольга внимательно смотрела на неё. В этом взгляде не было ни осуждения, ни снисходительности — скорее интерес.
— Вы понимаете, что в таких текстах вы показываете больше, чем, может быть, хотели? — тихо сказала она.
Соня кивнула.
— Да. Понимаю.
Ольга чуть улыбнулась — едва заметно, но Соня заметила.
— Впрочем... именно в этом и ценность вашей работы. — Она снова открыла тетрадь, пробежала глазами по строчкам. — Вы написали: «Я боюсь, что однажды не узнаю себя в зеркале». Это сильная мысль. Но скажите... вы действительно так чувствуете?
Соня вздохнула. Она знала, что можно ответить что-то нейтральное. Но почему-то именно в этот момент это казалось невозможным.
— Иногда. Да. — Её голос дрогнул, но она не отвела взгляд.
Ольга задержала паузу. Потом закрыла тетрадь и положила ладонь сверху, будто ставя точку.
— Спасибо за честность. Но знайте: я буду требовать от вас того же уровня дальше. А это значит — работать придётся не только головой, но и сердцем.
Соня нервно усмехнулась.
— А если сердце не справится?
Ольга посмотрела на неё серьёзно.
— Тогда это будет хорошим опытом. Даже если больным.
Тишина снова наполнила аудиторию. Соня впервые почувствовала, что разговор с преподавателем может быть не просто формальностью, а чем-то, что остаётся внутри.
Ольга поднялась, взяла тетрадь, и её каблуки снова тихо простучали по полу.
— Ладно, идите. Уже поздно.
Соня встала, взяла рюкзак и пошла к двери. На мгновение ей показалось, что хочет что-то ещё сказать. Но слова застряли. Она лишь кивнула и вышла, оставив за спиной тяжёлую тишину аудитории.
А Ольга осталась одна. Несколько секунд смотрела на закрытую дверь, потом снова положила ладонь на тетрадь. И почему-то её сердце билось быстрее, чем обычно.
***