Совсем Недетские Сказки

Если бы мне было позволено выбирать, я бы никогда не отправился в Фогхилл. Он не так уж плох, как говорят, но меркнет в сравнении с настоящими городами. Холод, сырость, туман, вечно нависающий над горами и спускающийся до крыш домов — все это действовало на нервы так же, как и скрежет ногтя по стеклу. Почему именно это болото? Эта большая деревня, где все друг друга знают и любой шаг будет тут же замечен, если как следует не замести следы?

Увы, ответ был прост: семья Пирсов. Они решили, что ссылка их непутевого отпрыска в эту дыру — гениальное решение. Надеялись, маленький город с размеренной жизнью вдруг научит его самоконтролю? Лучше бы он продолжал свои мелкие шалости в Нью-Йорке, растворившись среди его восемью с половиной миллионами жителей. Отправить его сюда, где всего полмиллиона душ, и где местных даже дворовые псы знают? Это не просто глупость, это преступная халатность. Даже если он будет сдерживаться здесь, какой в этом прок? Это все равно что запереть тигра в клетке размером с чулан. Рано или поздно он сорвется.

И Пирс срывался. Сначала по мелочи: пропадали девчонки из ночных клубов на окраинах и в соседних городках, бродяги, туристы, заблудившиеся в лесах Бладрейна. Статистика Фогхилла спокойно поглощала эти потери. Полиция списывала все на несчастные случаи, побеги из дома, попадание в плохую компанию, передозировки. У нас были свои люди в участках, умеющие направлять расследования в нужное русло и «терять» улики. Эта система отлажено работала годами, как часы. И Пирс не сильно нарушал ее ход. Пока не появилась она.

Лея Уолкер. Студентка, попавшая ко мне на курс. Сначала я не придал значения тому, как Пирс за ней увязался. Думал, дело в спортивном интересе, что его привлекла ее необычность — она была словно белая ворона в стае серых и черных, с какой-то внутренней силой, делающей ее неуязвимой для легкого гипноза. Мне самому приходилось держать себя в узде рядом с ней, чтобы ненароком не выдать свою сущность. Порой среди людей встречались подобные ей — с сильной энергетикой. Однако, я почти не встречал таких за всю мою долгую жизнь. Старшие шептали, что в их жилах может течь кровь охотников, но проверка родословной Уолкер не дала ничего примечательного. Она была простой аномалией.

— Почему Пирс так зацепился именно за неё? — спросил как-то Коннор, мой старый приятель, за стойкой бара в соседнем городке после удачной, но не удовлетворившей меня охоты. Кровь была... пресная.

— У неё особенный запах, — ответил я, непроизвольно сжимая кулак под стойкой. Да, от Уолкер исходил аромат, от которого перехватывало дыхание. Сладкий, насыщенный, с едва уловимыми нотками железа и чего-то цветочно-дикого. Будто мед высшего качества. Устоять перед искушением попробовать который мог разве что мертвец. Но мы же не животные! Мы всегда были выше этих примитивных инстинктов. Разум должен преобладать над желаниями! Однако одержимость Дарена была тревожным звоночком. Он был слишком молод, совсем мальчишка, у которого еще молоко матери на губах не высохло. Это-то меня и беспокоило.

Из-за работы мне пришлось сблизиться с Уолкер. Именно это и стало проблемой.

Во-первых, ее запах. Каждая встреча в аудитории, в фотолаборатории, даже мимолетная в коридоре — все были подобно пытке. Дурман, сводящий с ума. Я держался как мог, стискивая челюсти до боли, не позволяя сущности вырваться наружу, но с каждым днем концентрация требовала все больше сил.

Во-вторых, она стала искать моего общества. Записалась в кружок, оставалась после занятий, задавала вопросы не только о композиции, но и о моей личном опыте фотографа. Как преподавателю, она доверяла мне больше, чем другим. Я чувствовал это. Однажды, с тревогой в глазах, она рассказала мне о Дарене: о его навязчивых взглядах, «случайных» встречах, странных, порой жутких, подарках. Ее доверие и наша определенная близость стали последней каплей для Пирса. Он ворвался ко мне домой как ураган, его глаза горели черным блеском, лицо почти изменилось от несдержанности. Хорошо, что это произошло у меня дома, а не где-нибудь на улице или в колледже, при свидетелях.

— Лея моя! — прошипел он, словно змея, готовая напасть, и в его голосе была та же животная ярость, что и в криках обезумевших веталов из старых, пугающих даже нас сказок. — Не смей даже смотреть в ее сторону!

Отвращение скрутило мой желудок в узел.

— Ты слышишь себя? Она — человек! Еда! Не более! — попытался я втолковать ему разумные мысли, но в ответ увидел лишь пустоту за безумным пламенем в глазах. Он был уже потерян.

Воспринимать людей как нечто большее, чем источник пищи? Как равных? Даже думать об этом — безумие. Темные времена таких связей канули в Лету, а их жалкое потомство — полукровки — было стерто с лица земли, как сорняки. Они представляли такую же опасность для веталов, что и охотники. Если Пирс сорвется и что-то сделает с Леей Уолкер, проблемы обрушатся не только на него, но и на меня, как на ответственное за этот тихий, сытный уголок, лицо. Хоть мне и не нравился Фогхилл, но потерять власть над этой территорией, было бы позором для любого уважающего себя ветала.

Когда Лея, бледная как полотно, показала мне крошечное отслеживающее устройство, что нашла в потайном кармашке ее сумки, даже у меня холодный ужас пробежал по спине. Мои худшие опасения подтверждались. Я настоял, чтобы она пошла в полицию. Глупая, но все же надежда. Кто же знал, что этот идиот Стенли, наш человек в участке, не просто проигнорирует заявление, но и фактически прикроет Пирса, намекнув на «девичьи фантазии». С заявлением о преследовании на руках, мы должны были связаться с родителями Пирса и потребовать его переезда. Как бы все стало проще без этого сумасшедшего! Но нет.

А тем временем в городе начали пропадать девушки. Не бродяги, не наркоманы, не туристы — а местные: студентки, кассирши, официантки. И все они, как по злому року, имели смутное сходство с Уолкер: темные волосы, хрупкое телосложение, определенный разрез и, главное, цвет глаз. Это был уже не срыв — а целенаправленная методичная охота. Пирс терял последние капли самообладания, а его семья упорно делала вид, что ничего не происходит, игнорируя мои бесконечные сообщения и звонки.

Не смутило семью Пирсов и то, что по городу уже поползли слухи. Газеты осторожно писали о «серии тревожных исчезновений». По телевидению девушкам советовали не выходить поздно ночью в одиночку. В полицейском участке царило напряжение, которое не могли снять даже наши люди. Начальство из столицы штата начало проявлять интерес, требуя результатов. Я видел, как детектив Джонс, новое лицо в Фогхилле, дотошный и не подкупный, в отличие от Стенли, копался в старых делах, опрашивал соседей пропавших, строил какие-то схемы на доске. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по спискам студентов колледжа, по преподавателям... по мне. Он ничего не знал наверняка, но инстинкты у него были острые. Он искал закономерность, связь. И связь эта неумолимо вела к колледжу, к кругу общения Пирса... и, возможно, ко мне.

Когда наступили каникулы, я впервые за долгое время вздохнул полной грудью. Пирс укатил к мамочке с папочкой в Нью-Йорк. Казалось, кошмар закончился. Но в конце лета он неожиданно вернулся, сославшись на подготовку к учебному году. Ветал, который ни разу не сдал экзамены без помощи родительского кошелька, вдруг озаботился учебой? Его семья была глуха и слепа. Вот почему я всегда считал идею заведения потомства ошибкой. Обращение — единственно чистый, эффективный путь. Не зря и старейшины ворчат, что современные веталы, обзаведясь детьми, заражаются человеческой сентиментальностью и слабостью. Семья Пирсов — живое тому подтверждение. Какой позор!

Если бы я знал, что Уолкер тоже вернется раньше... Я бы связал ее приезд с возвращением Дарена. Но упустил момент. А потом Пирс исчез. Не вышел на связь, не появился в привычных местах. Сначала я подумал — сорвался окончательно и сбежал, испугавшись последствий. Но через несколько дней тишины забеспокоился Коннор, его тревога передалась и мне. Мой друг, опытный следопыт, взялся за поиски. И... ничего. Ни в колледже, ни в его квартире в Фогхилле, ни в излюбленных местах охоты в Бладрейне. Следы Пирса обрывались, словно их стерли. И мне, и Коннору показалось это слишком странным. Даже для сбежавшего.

Потом последовала очередная глупость со стороны семьи Пирсов — родители заявили в полицию о пропаже сына. Зачем?! Зачем привлекать внимание к этому болоту? Даже имея своих в участке! Я не мог понять их логики. Разве они наконец не боялись за свою репутацию? Вскройся делишки их сыночка, по головке никто бы их не погладил за то, что вырастили такого нерадивого ветала.

Полиция хлынула в колледж. Опросы, вопросы, косые взгляды. Лею допрашивали со всем пристрастием. Кто-то, наверняка Стенли, по наводке семьи Пирсов, слил информацию о ее «сложных отношениях» с Дареном. Полицейские намекали на ссору влюбленных, на ревность. Даже будь это так, разве такая хрупкая девушка смогла бы сделать что-то почти двухметровому Пирсу? Как сейчас помню, как столкнулся в коридоре с Леей. Она, бледная и взволнованная, потом рассказала мне о допросе. Я видел страх в ее глазах. Страх, смешанный с гневом. И этот страх... он делал ее запах еще острее, еще более желанным.

— Меня окружают одни идиоты, — процедил я сквозь зубы, разбирая папки с негативами в тесной подсобке фотокружка. Воздух здесь был пыльный, спертый.

И вдруг этот запах! Отвратительный, чужеродный, запах охотника, словно пролитый на священный алтарь уксус! Я рванул к двери и чуть не сбил с ног саму Лею. Она держала коробку с материалами, которые я попросил у Никсона. Мгновение ушло на то, чтобы втянуть клыки, сгладить дикий блеск в глазах и натянуть маску спокойствия.

Почему на ней этот смрад?! — ревело у меня внутри. Я с трудом сдерживал желание зарычать, чувствуя, как ее собственный, чистый, манящий аромат борется со слоем этой вонючей мерзости. Эмоции захлестнули меня с такой силой, что я не успел понять, заметила ли она мою кратковременную потерю контроля или нет. Внешне виду не подала. Она извинилась и улыбнулась, как всегда. Но уверенности у меня не было. Нет.

Этот запах напоминал, будто кто-то испортил великолепный стейк, оставив его в духовке слишком надолго, из-за чего он превратился в уголь.

Впервые я поймал себя на мысли, что смотрю на Лею не как на добычу. Я смотрел на нее с... яростью собственника. Словно она — моя женщина. Он посмел пометить ее? Этот выродок?! Это недопустимо. Невыносимо. В ту ночь я вышел на охоту, полный жгучей ярости, растекающейся по груди. Выбрал троих пьяных девушек: шумных, нарочито грубых. Их кровь была горькой от страх и адреналина, но это не принесло удовлетворения. Я просто выпустил пар, не более. Если так продолжится, я опущусь до уровня Пирса.

С тех пор я не чувствовал этого запаха охотника в колледже, но ощущение слежки не покидало. Как будто невидимые глаза следят из-за каждого угла, из тени деревьев в аллее. Кто? Новенький студент с чересчур внимательным взглядом? Уборщик, которого я раньше не замечал? Преподаватель на замене? Персонал менялся часто, уследить за всеми было невозможно. Студентов в этом году набрали больше тысячи — колледж, несмотря на захолустье, считался престижным. Как же в этом море овец распознать пастушью собаку?

Дни проходили, а я все больше погружался в рутину и поиски малейших улик о Пирсе. Коннор как-то предложил мне поохотиться в Бладрейн. Если бы я знал, во что это выльется, лучше бы отказался.

Мы наткнулись на парня – студента-первокурсника, судя по рюкзаку, заблудившегося в ночи. Прежде чем я успел сообразить, что он из нашего колледжа, Коннор уже ринулся в атаку. Его методы всегда граничили с садизмом. Охота – это искусство, удовольствие от контроля, от страха жертвы, который придает крови пикантности. Но то, что он устроил... Это была бойня. Разрывать парню горло, как дикому зверю, расплескивая драгоценную жидкость – это было кощунство. Бессмысленная жестокость.

И в этот момент, глядя на агонию юнца, я подумал: если бы на его месте была Лея... Я бы не пролил ни капли. Я бы бережно... Я бы...

Я вспомнил, как она на днях уронила несколько фотографий на пол в комнате кружка, пока мы с ребятами обсуждали цветовую композицию. Наклонилась, чтобы поднять их, и кофта сползла, открыв хрупкую ключицу и часть шеи. Ее светлая кожа, аромат духов, пульсация вен, чистый, неискаженный аромат... Все смешалось у меня в голове. Время остановилось. Кем я был в тот момент? Разумным существом? Или зверем, вцепившемся клыками в свою навязчивую идею? Я не понимал.

Здравый смысл, к счастью, все еще перевешивал. Но это был второй звонок. Трещина в броне.

Третий звонок прозвенел позже, когда мы с Коннором встретили Лею в Фогхилле. Коннор, еще до того как мы поравнялись, с наслаждением втянул воздух носом.

— Какой чудесный аромат, — прошептал Коннор, и в его глазах вспыхнул тот самый, пирсовский, дикий огонек.

Лея мгновенно напряглась, ее сердце забилось чаще, когда Коннор с преувеличенной галантностью протянул ей руку. Я проигнорировал его попытку гипноза – на Лее он не сработал бы, да и Коннор вряд ли мог составить мне конкуренцию в ее глазах. Но с того дня в ней что-то изменилось. Она стала осторожнее, взгляд – глубже, будто что-то осознала или заподозрила.

А потом случился Освальд. Он всегда рядом. Слишком близко. Его внимание к Лее было не просто профессиональным или вежливым. Оно было... более глубоким, чувственным. А его внимательный изучающий взгляд, скользивший по мне? Оценивающий, холодный. Он знал. Черт возьми, он знал или догадывался?

Апогеем всего стал день, когда полиция снова наведалась в колледж, на этот раз по делу Патрика Гейла, того самого студента из Бладрейн. Я увидел Лею возле деканата. Она стояла, прислонившись к стене, лицо белое как мел, глаза, полные страха. Я двинулся к ней, инстинктивно желая... что? Защитить? Утешить? Узнать, что ей известно? Чего мне хотелось?!

Но она резко оттолкнулась от стены и быстрым шагом направилась в противоположную сторону. Я мог поклясться, что Лея видела меня. Но почему же так себя повела? Ни приветствия, ни даже легкого кивка, лишь испуганный взгляд и быстро удаляющаяся спина. Я понял, куда он шла, когда завернул за угол. Она стояла рядом Освальдом. Дышала часто, сердце колотилось – от бега или от чего-то еще? Я увидел, как ее пальцы вцепились в рукав его куртки. Маленький жест, но в нем была такая степень доверия, близости... У меня так зачесались десны, что клыки едва не вылезли наружу. Я едва сдержался, чтобы не броситься на этого охотника и не разорвать его глотку здесь же, на глазах у нее. Попытался заговорить, но Лея холодно, отстраненно бросила:

— Я вам нужна? У меня были планы на вечер.

И в этот момент, глядя на них, на ее руку на его рукаве, его спокойное, словно он владеет ситуацией, лицо. Я понял. Тот отвратительный запах на ней тогда – это был он. Освальд. Охотник. Сомнений не оставалось. Никаких.

Ублюдок! Как он посмел?! Как посмел тронуть чужое? Положить свою грязную руку на то, что принадлежит... мне?! Кровь ударила в виски, зрение на мгновение помутнело от ярости. Я смотрел, как они уходят, и это было третьим, оглушительным звонком. Контроль над эмоциями таял, как снег.

Тем же вечером я поделился с Коннором своими догадками об Освальде и Йене, его дружке. Он слушал меня, хмурясь, его пальцы нервно барабанили по столешнице в нашем убежище — баре, где мы всегда сидели после охоты, самом престижном в Фогхилле и, конечно, принадлежащем клану.

— Охотники, — Коннор выдохнул слово, как проклятие. Его глаза, обычно насмешливые, стали холодными и острыми, как лезвия. — В нашем тихом болоте. Маршал, это не просто скверно. Это катастрофа. Мы только-только наладили поставки. Бары и клубы работают как часы, студенты сами лезут в пасть, платя за вход и дорогие коктейли. «Доноры» по контракту обеспечивают чистую, качественную кровь без лишнего шума. Полиция успокоена. А теперь эти... стервятники.

Я вспомнил подвал бара, загроможденный ящиками с бутылками — прикрытием для настоящего товара: термостатированных контейнеров с кровью.

— Если они начнут копать, всплывет все. И Пирс со своими исчезнувшими девчонками-двойниками, и статистика «несчастных случаев» в Бладрейне, которая резко пошла вверх в последний год. Старейшины... — Коннор сдавленно засмеялся, без тени веселья. — Старейшины сдерут с нас три шкуры за то, что допустили такое внимание. Придется сворачиваться. Уничтожать следы. Переезжать. И это, друг мой, не просто хлопотно. Это разорительно. И опасно.

Я кивнул, чувствуя, как тяжелый камень ложится на мои плечи. Коннор прав. Фогхилл был идеальной кормушкой: неприметный, но не умирающий, с постоянным притоком молодой крови из колледжа и окрестных городков. Мы вложили в него годы, деньги, связи. И все это могло рухнуть из-за мальчишеской прихоти Пирса и теперь – из-за пары охотников, решивших копнуть глубже.

— Нужно сообщить старейшинам, — пробормотал Коннор, уже доставая зашифрованный телефон. — Пусть решают. Нам же пока остается только наблюдать. И быть готовыми в случае чего.

Пока старейшины решали, как выйти из положения, я продолжил наблюдать за Леей. Это стало моей навязчивой идеей, осознание чего я гнал прочь, оправдываясь необходимостью: следить за охотником через нее. Узнать его планы. Обезопасить клан. Но правда была куда мрачнее. Я жаждал этих моментов. Видеть ее, идущей по кампусу, склонившейся над книгой в библиотеке, смеющейся в кружке фотографии над чьей-то не удачной композицией. Каждый жест, каждый поворот головы фиксировался в моей памяти с болезненной четкостью. Я ловил обрывки ее разговоров, анализировал выражение лица, когда она думала, что на нее не смотрят. Ее запах... он стал моим личным сортом наркотика, сладкой пыткой, от которой я не мог и не хотел отказываться.

Кажется, я начинал понимать, что чувствовал Пирс, глядя на Лею.