Под дождём, где мы одни

Алекс

Вечер выдался сырым, небо нависало тяжёлым свинцовым куполом, и над водой стелился туман. Старый причал скрипел под ногами, доски влажные от дождя. Я шёл уверенно, но внутри всё сжималось — слишком много воспоминаний было связано с этим местом.

Ким уже ждал. Стоял, прислонившись к деревянному столбу, сигарета тлела в его пальцах. В свете тусклого фонаря дым ложился вокруг него серыми клубами. Он не стал здороваться — только кинул на меня взгляд, хмурый и внимательный.

— Ты вовремя, — произнёс он низко, выбросив окурок в воду. — Значит, всё-таки понял, что время играть закончилось.

Я приблизился, остановился напротив. — Я понял другое. Ноа не отстанет. Он играет грязно, как всегда. Но теперь ставки выше.

Ким усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Он всегда играл грязно. Ты что, только сейчас это заметил? — Он резко повернулся, глядя в темноту, где волны разбивались о сваи. — Скажи честно, Алекс. Ты ещё веришь, что сможешь её уберечь?

Я сжал кулаки. — Я обязан.

Ким снова посмотрел на меня, прищурившись. — Обязан? Или уже не можешь без неё?

Я хотел что-то сказать, но язык словно прилип к нёбу. Ким кивнул, будто сам себе ответил.

— Вот и он это понял. А значит, у неё на лбу теперь мишень.

Ветер хлестнул в лицо, и я почувствовал холод сильнее, чем от дождя.

— У тебя есть план? — спросил я.

Ким усмехнулся, на этот раз жёстко:
— План один. Либо мы убираем Ноа, пока он не сломал всех нас, либо ждём, когда он сделает первый шаг. Но тогда он будет бить туда, где больнее всего.

Он сделал паузу, будто специально, и закончил тихо:
— И ты знаешь, кого он выберет первым.
Я смотрел на Кима, пытаясь разглядеть в его лице хоть что-то человеческое, кроме холодной решимости. Он всегда был прагматиком, но в его голосе прозвучало слишком много привычной жестокости.

— Ты говоришь так, будто это единственный вариант, — произнёс я, стараясь держать голос ровным.

— Потому что это единственный надёжный вариант, — парировал он мгновенно, глядя прямо мне в глаза. — Ноа не отступит. Ты же знаешь его. Он как вирус: пока живёт — будет заражать всё вокруг.

Я молчал. Перед глазами всплывали лица. Кристи. Моника. И даже Ноа — тогда ещё мальчишка, смеющийся так, что хотелось верить в вечность нашей троицы.

— Нет, — выдохнул я наконец. — Я не позволю, чтобы всё закончилось вот так.

Ким вскинул брови, криво усмехнувшись. — Значит, у тебя есть другой выход?

Я сжал зубы. — Найти его слабое место. Заставить ошибиться. Впервые за всю его жизнь.

Он рассмеялся тихо, горько, с усмешкой:
— Ты хочешь играть с Ноа в шахматы? Ты серьёзно, Алекс? У него нет сердца, нет тормозов. У него — только ярость и мстительность.

Я шагнул ближе, почти нависая. — Вот и хорошо. Значит, у него нет и хладнокровия. На этом он и споткнётся.

Ким помолчал, затянулся новой сигаретой. Ветер унёс дым в сторону воды.

— Ладно, — произнёс он наконец, серьёзно, без тени насмешки. — Твой план. Но мой план «Б» остаётся на столе. И если твоя игра провалится — придётся убрать Ноа. Раз и навсегда.

Я сжал кулаки в карманах. Он сказал это так просто, будто речь шла не о человеке, а о пешке на доске.

И всё же внутри меня поднимался страх: что если именно у Кима хватит решимости довести дело до конца?

Я сидел, глядя на тёмную гладь воды, и вдруг в голове словно щёлкнуло. Воспоминание, которое я столько лет прятал глубоко, пробилось наружу. Ноа... у него всегда была броня. Хладнокровный, безжалостный, не поддающийся ни на жалость, ни на угрозы. Но я знал: однажды он дал слабину.

Я вспомнил тот вечер. Школьные годы. Моника. Её смех, её взгляды, её мягкая забота, которую он пытался спрятать от всех. Она была для него всем. Не просто сестрой — единственным светлым местом в его чёрной душе. В тот день, когда она впервые поцеловала парня на глазах у Ноа, он потерял контроль. Сжал кулаки до крови, глаза налились ненавистью, и впервые я увидел его не как хищника, а как загнанного зверя, готового разорвать, лишь бы вернуть то, что считал «своим».