Под дождём, где мы одни

Алекс

Я почувствовал её дыхание, ощутил тепло её губ, и вдруг всё внутри оборвалось.
Это было не о ней.
Не Кристи вызывала во мне этот огонь, а тень другой — той, которую я потерял и больше никогда не верну.

Я резко отстранился. Воздух стал холоднее, чем секунду назад, и в груди что-то сжалось. Я сделал шаг назад, потом ещё один, словно спасался бегством не от неё, а от самого себя.

— Нет... — вырвалось у меня, тише, чем шёпот.

Она замерла, не понимая, что происходит, а я отвернулся, не смея встретиться с её глазами. В них могла быть боль, недоумение, обида — всё то, что я не имел права вызвать.

"Я не могу снова обмануться. Не могу снова потерять себя в чужой похожести."

Я провёл рукой по лицу, стараясь собрать мысли. В висках пульсировала память — её смех, её глаза, её голос, до боли похожий... и всё же не тот.

— Прости, Кристи, — наконец произнёс я. — Это ошибка.

И сделал шаг в сторону, чтобы уйти.

Я развернулся, готовый уйти, но её голос настиг меня.

— Ошибка?..

Он звенел так, будто её сердце в этот момент треснуло. Я сжал кулаки сильнее. Не поворачиваясь, сделал ещё шаг.

— Алекс! — крикнула она, и это ударило в спину сильнее ножа.

Я остановился. Чёрт. Ноги словно приросли к полу. Я слышал, как её дыхание сбивается, как голос дрожит — она не понимала, что происходит.

— Ты хоть понимаешь, что делаешь? — сказала она, и я почти ощутил её боль, как свою. — Ты пришёл, ты начал эту игру... и теперь просто уходишь?

Я сжал зубы. Ответа не было. Любое слово было бы ложью — а лгать ей я не хотел. Поэтому молчал.

— Я не призрак, Алекс , — её голос стал тише, но в этих словах было больше силы, чем в крике. — Я живая. Но если ты предпочёл жить воспоминаниями — не ищи меня больше.

И тогда она отвернулась. Просто... отвернулась.

Я остался стоять, будто весь мир под ногами провалился. И самое страшное — я понимал: она права.

Я стоял ещё мгновение, будто застывший, не в силах сделать последний шаг. Её слова звенели в ушах, больно, как удар стекла о камень: «Я не призрак, Алекс ... но если ты предпочёл жить воспоминаниями — не ищи меня больше».

И всё же я двинулся. Сначала медленно, потом быстрее. Каждый шаг давался так, будто ноги вели меня в никуда, а сердце оставалось там, где она стояла.

Я вышел в ночь. Воздух был прохладный, но мне казалось, что я горю изнутри. Улица встретила тишиной и тусклыми огнями, и только звук собственных шагов отдавался в голове, как удары молота.

Я хотел остановиться, вернуться, сказать ей, что всё не так, что она — это она, что я сам запутался в тенях прошлого. Но каждый раз, когда поднимал глаза к звёздам, видел не её лицо, а то другое, из воспоминаний, которое раз за разом вытесняет настоящее.

"Я предатель," — подумал я. — "Предатель её, предатель себя. И даже памяти той, которую потерял."

Я шёл дальше, не разбирая дороги. Хотелось убежать подальше от этого огня в груди, но он разгорался сильнее с каждым шагом.

В груди теснились два чувства: страх — потерять её окончательно, и облегчение — что я остановился вовремя, прежде чем снова разрушить чужую жизнь своим слабым сердцем.

Я не знал, куда ведёт меня эта ночь. Только одно было ясно — назад дороги уже нет.

Я дошёл до дома почти не замечая дороги. Город растворился в сером тумане мыслей, и только холодный металл ключа в ладони вернул меня в реальность.

Замок щёлкнул гулко, будто выстрел, и я вошёл внутрь. Тишина встретила меня — густая, вязкая, чужая.

Квартира сверкала. Полированный паркет, дорогая мебель, идеально подобранные светильники, картина на стене — всё здесь дышало роскошью. Но я знал: это не жизнь, это декорации. Пустая сцена, где давно не звучат голоса.

Я прошёл по просторной гостиной, бросив плащ  на кресло, и включил свет. Хрустальная люстра рассыпала по стенам золотые блики, но они не согрели. Чем дороже был этот интерьер, тем холоднее я себя в нём чувствовал.

На кухне блестела техника — ни разу не тронутая по-настоящему. В баре — коллекция вина и виски, которыми я не делился ни с кем. Всё напоминало музей. Мой собственный музей одиночества.

Я налил себе стакан коньяка и сел у огромного окна, за которым мерцал ночной город. Дома, дороги, чужие жизни — всё жило там, за стеклом. А у меня — только я и это эхо внутри.

"Ты идиот, Алекс," — подумал я, делая первый глоток. — "Бежишь от прошлого, но и в будущее шагнуть не можешь."

Тишина снова накрыла. И в ней — только её голос, её глаза, её дрожащий шёпот. Но теперь уже поздно.
Я откинулся в кресле, уставившись в темноту за окном, и мысли сами потянулись туда, откуда я столько лет пытался бежать. В прошлое. В ту ночь.

Мы возвращались поздно. Фары выхватывали мокрый асфальт из тьмы, а дождь дробил по стеклу, будто играл свою бесконечную мелодию. В машине звучала музыка — весёлая, громкая, совсем не подходящая к холодному дождливому вечеру. Но ей нравилось.

Она сидела рядом — слегка пьяная после вечеринки, с румянцем на щеках и беззаботной улыбкой. Ей всегда нравился дождь. Для неё он был не серостью, а праздником. И когда на окнах побежали струйки воды, она только засмеялась и сказала:

— Смотри, Алекс , дождь танцует вместе со мной.

И правда — она начала пританцовывать прямо в сиденье, маша руками в такт музыке. Волосы падали ей на лицо, глаза блестели. Я смотрел на неё и чувствовал то же самое: счастье. Абсолютное, чистое, детское счастье от того, что она здесь, рядом.

Но мокрая дорога коварна. Колёса сорвались, руль дёрнулся, и мир в одно мгновение перевернулся. Скрежет металла, удар, треск стекла. Вкус крови во рту. Крики.

А потом — тишина.

Я очнулся в искорёженной машине, чувствуя только запах бензина и дождя, что всё так же лился сверху. Я выжил. Она — нет.

Всё моё тело было в боли, но боль души была сильнее. Я помню, как пытался дотянуться до неё, как звал, как умолял её открыть глаза. Но она не открыла.

И с того вечера дождь перестал быть праздником. Музыка — радостью. А я — собой.

Я глотнул коньяка, но вкус только усилил горечь. Перед глазами стояла она. Её улыбка. Её последний смех. Её жизнь, которая оборвалась на моих глазах.

И я — тот, кто остался.

С тех пор я ненавижу себя.
Не судьбу, не дождь, не эту чёртову скользкую дорогу — а только себя.

Я должен был удержать руль. Должен был сосредоточиться. Но вместо этого смотрел на неё — как она танцует на сиденье, как смеётся, как её глаза сияют. Это был мой самый счастливый момент. И в то же время — моя самая страшная ошибка.
И вот уже столько лет, каждую ночь, я слышу тот звук. Не крики, не скрежет — а вой сирены скорой помощи. Он стоит у меня в ушах так, будто это не воспоминание, а вечность. Скорая приехала, но слишком поздно. Для неё — слишком поздно.

Я жив. Она мертва.
И я несу это в себе, как клеймо, которое невозможно стереть.

С тех пор любое её напоминание — улыбка, смех, танец, дождь — становится для меня не радостью, а приговором. И потому я оттолкнул Кристину. Потому что не могу позволить себе снова утонуть в этой иллюзии.

Я виноват. И буду виноват всегда.

Казалось, стены сжимаются, давят, душат. Взял бокал — и с силой швырнул его об стену. Хрусталь разлетелся на тысячи осколков, звоном вторя моему внутреннему крику.

— Чёрт!.. — выдох сорвался почти как рычание.

Я прошёлся по комнате быстрым шагом, задевая дорогую мебель, которая вдруг показалась мне ненавистной. Этот холодный блеск, эта безупречность... Всё это ничего не стоит. Всё это — пустота.

Я остановился у зеркала в коридоре. Взглянул на своё отражение. Чужой взгляд. Лицо мужчины, который живёт, но не живой. Тот, кто убил своим невниманием всё, что было для него важнее самого себя.

— Это ты... — прошептал я отражению. — Ты её убил.

Я ударил кулаком в зеркало. Треск пошёл паутиной, линии раскололи моё отражение на куски. Кровь выступила на костяшках, но боль только подтвердила то, что я всё ещё здесь, в этом проклятом теле.

Я вернулся к окну и сел прямо на пол. За стеклом шумел город, чьи огни жили своей жизнью, чужой и далёкой. А я сидел среди осколков и крови, и единственный звук, который снова и снова всплывал в голове — это вой сирены скорой помощи.

Тот, что никогда не умолкает.

Я зажал виски руками, закрыл глаза, но ни тьма, ни коньяк не спасали. Ничто не спасало.

"Я должен был умереть вместо неё," — снова и снова стучала мысль, как приговор.

Я не заметил, как ночь истаяла.
Город за окном уже бледнел — первые проблески рассвета пробивались сквозь серое небо, подсвечивая дождевые полосы на стекле. В комнате пахло спиртом, кровью и холодным воздухом, потому что окно я так и оставил приоткрытым.

Я сидел на полу, окружённый осколками, как среди следов собственной жизни. Голова гудела, виски ломило, глаза горели от усталости. Но больше всего болело внутри.

Каждую ночь одно и то же. Воспоминание. Сирена. Её смех перед ударом. И моё бессилие.

Я посмотрел на руки. Кровь на костяшках засохла, оставив тёмные следы. Чужие, будто это не мои руки. Эти руки не смогли удержать руль. Эти руки не удержали её.

В груди поднялась тяжёлая волна — желание всё закончить, оборвать этот нескончаемый кошмар. Но вместе с ним где-то глубоко звучала другая мысль: она ведь жила, смеялась, танцевала даже в дождь... а я до сих пор дышу только её смертью.

Я встал. Ноги дрожали, но я всё же дошёл до ванной, открыл кран и подставил ладони под ледяную воду. Капли смывали кровь, и мне на секунду показалось, что вместе с ней смоется и вина. Но нет. Она слишком глубоко врезалась в меня.

В зеркале я снова встретил свой взгляд. Красные глаза, уставшее лицо, на котором ночь оставила следы. Я хотел увидеть в отражении хоть какую-то надежду, но увидел лишь человека, который потерял всё и не знает, зачем просыпается каждое утро.

«Я должен что-то решить...» — подумал я, глядя в это разбитое отражение. — *«Или сломаться окончательно, или научиться жить с её призраком».

Солнце уже пробивалось в комнату, но для меня оно всё ещё оставалось чужим.