Сердце ангела [Ateez 18+]

В это туманное утро я проснулась раньше всех, еще до рассвета, когда крупные капли ночной росы мерцали, переливаясь, как драгоценные камни на листьях и стебельках сочной зеленой травы. Дом еще спал. Ночью прошел сильный дождь, и в окна веяло влагой и прохладой. Стояла тишина, слышалось лишь пение цикад и стрекот ночных сверчков. Сильный запах гинкго, намокшего после дождя, врывался в комнату. Открыв глаза, я, не моргая, уставилась на низкий потолок, испещренный деревянными балками. Тихо лежа на футоне, я прижала руки к груди, и неотрывно смотрела в предрассветную темноту. Сомкнуть веки я уже никак не могла, – сердце трепетало и, заходясь, замирало в груди. Я не могла даже пошевелиться. Было очень страшно принять новую себя, и еще страшнее было смириться с этим.

Все это утро меня не покидало странное чувство, будто гложущее изнутри так, как червяк поедает сердцевину яблока... Еще чуть больше четырех месяцев назад я и представить себе не могла, что все так обернется в моей жизни, и судьба преподнесет мне это испытание. Испытание на прочность, стойкость и силу, выдрав меня руками пиратов из любящих объятий моих родных. Неожиданно все, что было "до" теперь казалось мне чужим и пустым, как будто этого никогда и не было. Как будто не было Англии, сестры Мэри, корабля, королевского двора, балов и светских раутов. Теперь казалось, что все это было не со мной, в какой-то другой жизни или приснилось мне во сне.

Сейчас вокруг меня благоухали лотосы и гибискусы, шелестели шелковые веера, звучал каягым и чужая речь, раньше казавшаяся всего лишь набором звуков, теперь была мне знакома, слух к ней постепенно привыкал, а я привыкала к своей новой роли – сначала рабыни, уборщицы и поломойки, а сейчас девушки для утех и развлечений, погибшего внутри, но милого создания. И из того, что было раньше, сейчас со мной осталось только мое имя. Только оно напоминало мне о прошлой жизни, к которой я никогда уже больше не прикоснусь.

От этого хотелось выть волком, выдирая волосы на голове от бессилия и слабости, но я, стиснув зубы, становилась только злее, сильнее и увереннее. Ведь цель я себе давно поставила. И целью моей была месть. Месть, как то блюдо, которое в самом конце подают холодным. Месть, которая доставит мне физическое удовольствие. Я достигну таких высот, что все они преклонят колена... Но кому я мщу и за что, я сама уже толком не понимала...

Иногда воспоминания все же возвращались ко мне, нахлынув, словно штормовые волны. Я, как сквозь завесу тумана, вдруг вспоминала свой старый дом, спальню и мягкую кровать с балдахином, отцовских хаундов на лужайке перед домом и королевский лондонский дворец, где мне доводилось бывать несколько раз. Квартал красных фонарей или Квартал удовольствий, где находился Приют матушки Бён, очень напоминал мне то место, и будь моя воля – обходила бы их за версту, но нет, судьба распорядилась иначе. Точнее, иначе распорядился черноглазый капитан, приказавший продать меня в это злачное место.

Светловолосая, белокожая я была для них выделяющейся, другой, непонятной... Искушением, которое хотелось подчинить своей воле, сломать, растоптать, покоряя... Женщины не считали меня даже хоть немного симпатичной, скорее уродливой, непохожей на них, хоть я и изо всех сил старалась подражать их манерам, чтобы хотя бы чуточку быть им под стать, влиться, слиться или вовсе исчезнуть, растворившись так, как будто меня и не было никогда. А мужчины... мужчины не скрывали своей откровенной скотской похоти. Их подобострастное обожание и вульгарность порой шокировали и пугали, и сейчас, когда мое положение изменилось, меня трясло от ужаса и омерзения. Я не знала, чего теперь ждать и не знала, кого...

Так прошел целый день, в метаниях и тревогах. Я не могла ни есть, ни пить, и к вечеру, когда почти все приготовления к приходу молодых господ были готовы, Матушка подозвала меня к себе и, прикуривая трубку, закашлялась, поперхнувшись дымом, а потом, держа ее губами во рту, придирчиво оглядела меня с ног до головы, смерив долгим пытливым взглядом темных глаз с россыпью мелких морщинок в уголках. Мои белокурые волосы были распущены и подколоты сбоку переливающимся всеми цветами радуги гребнем. Светло-зеленое чогори выгодно подчеркивало болотный оттенок моих глаз, пояс из атласных лент – корым - алого цвета был завязан на груди, юбки ханбока были длинными и прикрывали лодыжки, доходя почти до щиколотки, а на ногах красовались шелковые туфельки на кожаном подкладе.

- Ёнджэ хорошо поработала... - хрипло сказала хозяйка, обращаясь к самой старшей онни, что всегда неотступно следовала за ней, кивком указывая в мою сторону, и та активно закивала в ответ, потом, помолчав, женщина вновь обратилась ко мне, спрашивая. – Ты знаешь, что такое "поднять кисэн волосы"? – я опустила глаза, чувствуя, как к скулам приливает румянец смущения, и слабо мотнула головой, на что Матушка сморгнула и буркнула. – Хорошо.

"Поднять кисэн волосы" означало лишь одно – приглашение к близости, – это мне уже давно объяснила Хваён, еще в самом начале наших занятий, и я хорошо понимала, что теперь моя судьба сложилась именно таким образом, что противиться этому не было смысла. Нужно было просто плыть по течению, подстраиваясь под ситуацию так, как могло быть выгодно мне. Кусаться, драться и показывать характер было сейчас неуместным, меня все равно сломали бы, покалечив, как морально так и физически, поэтому если можно было избежать хотя бы физического наказания – нужно было идти этим путем, ведь морально я давно сгорела внутри.

Когда все было готово, Матушка, онни и еще несколько служанок вытурили нас в коридор, где мы, вжавшись в стену, ожидали того, что будет дальше. Внизу, в таверне на первом этаже стоял шум, гам и грохот, раздавались взрывы смеха и визг чханнё, крутящих задницами перед любым забредшим на огонек путником. Здесь же, на втором этаже, где были частные комнаты, в одной из таких ярко горели свечи и слышались мужские голоса. Кто-то хочет обычную блудную девку, чтобы спустить все свои самые низменные потребности, а кто-то хочет кисэн. Кисэн - не просто проститутка, она не допустит пошлости в свой адрес, кисэн - словно девушка из высшего общества, даже несмотря на свое низкое сословие. Кисэн - не просто кукла для утех, кисэн это образ жизни.

Мы с Ёнджэ переглянулись, когда возле нас, спустя пару минут, появилась расфуфыренная Мунбёль. Она благоухала сильнее целого куста белого жасмина, и лицо ее было выбеленным настолько, что казалось мертвецки бледным. Губы пылали алым, как пятно крови на снежном покрове. Она была довольно красива по местным меркам и выше меня ростом, и всегда очень ровно держала спину. Ее статус ипхэ не был выше ранга Ёнджэ, но тем не менее, она чувствовала и вела себя так, будто была личной любимой наложницей императора.

За все то время пока я жила в Приюте, она едва ли сказала мне и пару слов. Девушка воспринимала себя самой красивой и востребованной в этом доме, поэтому она не считала нужным снисходить до уровня какой-то безродной белой рабыни, которая целыми днями чистила на кухне рыбу и стирала запачканное постельное белье. Поэтому и теперь, когда мой статус, благодаря жажде наживы Матушки-настоятельницы, изменился, она не удостоила меня даже коротким взглядом, мазнув по мне взором, как по пустому месту, как будто я была полным ничтожеством. Я старалась не обращать на это внимание, не придавать значения, но по большому счету мне и в правду было абсолютно плевать.

Сейчас я нервничала совсем по другому поводу, и страх мой стал еще сильнее после слов Матушки Бён, что подошла ко мне со спины, одернув мою юбку, и ударила меня сложенным веером по голове так сильно, что искры посыпались из глаз:

- Веди себя достойно, не разочаруй молодых господ, да смотри не опозорь меня! – прошипела она, а потом добавила, склонившись к самому моему уху. – Все, Эмма, отныне ты расстанешься с детством, попрощайся с ним навсегда, – и раскрыла свой веер.

Все остальные, напуганные и не желающие навлекать на себя ее гнев, тут же последовали ее примеру, и шелковые веера, словно крылья бабочки, затрепетали в воздухе.

А еще через секунду онни, стоявшая чуть в стороне, подошла ближе и рывком отодвинула раздвижную дверь, за которой слышались приглушенные мужские голоса, и Мунбёль вошла в комнату первой. Точнее, она не вошла, а вплыла в ярко освещенное светом нескольких десятков свечей помещение. Наблюдая за этим, я от волнения задрожала ещё сильнее. За ней, не торопясь, зашла и Ёнджэ, сразу почти у самого входа опускаясь на колени и положив руки на шелковые струны аджэна.

Я вошла самой последней, держа в руках огромный овальный поднос с блюдами и напитками, который всунула мне в руки повариха, подоспевшая с кухни. Я делала все так, как меня учили, покорно склонившись, не поднимая глаз и головы. Шаги короткие, мягкие, едва слышные, как у кошки. Я зашла, и все вдруг резко стихло, так, как будто я в миг полностью оглохла. Всего на долю секунды я замерла, поняв, что что-то не так, но не решалась поднять взгляд, хоть краем глаза и заметила, что молодых господ было четверо.

Через мгновение Ёнджэ перебрала струны на цитре, нарушив повисшую тишину. Она спасла меня, потому что идти в гробовом молчании было ужасно неловко. Я чувствовала их взгляды на себе и буквально ощущала их кожей. Четыре пары черных глаз скользили по мне, впиваясь словно стрелы.

На пол секунды, всего на пол секунды, я, сморгнув, рискнула невзначай вскинуть взор... Всего на миг я решилась на это, и мои руки дрогнули с такой силой, что стеклянные стопки зазвенели, столкнувшись, и каким-то чудом устояли, не упав, а я едва не выронила поднос с дымящимися закусками и наполненным до краев графином соджу. В этот самый миг я почувствовала, как меня прошибает холодный пот, над губой и на лбу появляется испарина, кровь отливает от лица, и волосы на затылке начинают противно шевелиться от страха, стыда и ужаса. Я узнала их... Узнала каждого.

Это были они, те кто разрушил мою жизнь, те, кто похитил меня и продал в рабство, те кто сломал меня изнутри. В какой-то миг мне вдруг показалось, что на сотую долю секунды я умерла прямо здесь, прямо сейчас, перед ними.

Чертовы разбойники... мерзкие пираты...

Да лучше бы я тогда умерла, там в грязном вонючем трюме, чем сейчас видеть их перед собой снова...

Во мне опять что-то ломалось, треснув внутри, и я застыла, ощущая это как будто физически. Черные глаза капитана мгновенно пригвоздили меня к полу, как только он меня заметил, и мне начало казаться, что я и шага не смогу сделать, пока он вот так смотрит на меня...

Как же так? Как эта встреча могла случиться снова? Тогда, когда я уже почти смогла перешагнуть то, что было до...

Но потом, все же отмерев, я смогла взять себя в руки, и с бешено колотящимся сердцем, что провалилось куда-то в живот и билось на уровне селезёнки, медленно двинулась вперед, как раз тогда, когда Мунбёль запела. У нее был очень красивый голос – низкий, грудной, похожий на переливающуюся в золотых лучах садящегося солнца липкую янтарную смолу. Она пела, опустившись на колени возле играющей на инструменте Ёнджэ и, казалось, смело, с обворожительной улыбкой смотрела на молодых господ, вальяжно развалившихся на подушках возле низкого столика. Они пришли отдохнуть после долгой дороги и приятно провести время. И они непременно это сделают, потому что им абсолютно плевать на то, что чей-то хрупкий мир снова рушится, как карточный домик.

Я же на негнущихся ногах, белая, как полотно, еле-еле шла вперед. Я часто моргала, стараясь не смотреть на них, чувствуя, как глаза застилает пелена слез, но физически ощущала, что каждый из них неотрывно, словно издеваясь, пристально глядит на меня, сверля взглядом так, как будто они хотели меня им убить.

Я помнила каждого из них. Каждого по имени.

Минги смотрел в мою сторону так внимательно, что даже немного наклонил голову в бок, чуть приоткрыв рот. Он наблюдал за мной как за пляшущей на канате цирковой обезьянкой. Сонхва тоже смотрел с интересом, он явно не ожидал моего появления здесь, и мне казалось, что он в какой-то момент вообще забыл о моем существовании. Продав меня в рабство матушке Бён, он уж точно никак не заботился о моей дальнейшей жизни, и скорее всего думал, что я сгину где-нибудь, забитая палками за непослушание. Но теперь из-за корысти хозяйки, ситуация изменилась, и парень был несколько удивлен.

Сан, как и тогда был полностью равнодушен, он со скучающим видом ждал того, что будет дальше, а на губах Хонджуна застыла какая-то странная, легкая едва уловимая ухмылка. Он сидел ближе всех и тоже не сводил с меня своих чернущих глаз.

Когда, я наконец, доползла до них, то громко сглотнула, выдохнула, и попыталась вразумить саму себя.

Ты не должна бояться, Эмма! Соберись! Ты знаешь, что делать! Тебя всему обучили! Забудь то, что было в прошлом! Вычеркни! Начни с нового листа! Больше, чем есть, твоя жизнь уже не будет разрушена, – мысленно говорила я себе, и, о боже, как же я ошибалась...

Но, все же сделав над собой усилие и преодолев наконец свой короткий путь, я опустилась на колени возле низкого столика и подогнув ноги под себя, аккуратно поставила поднос. Я все так же сидела с опущенной головой, взглядом скользя по гладкой поверхности стола. Молодые люди молчали, ожидая моих дальнейших действий и с любопытством оценивая мои приобретенные навыки. Я же, наконец, собравшись, все же вспомнила, что и как должна была сделать.

Голос Хваён нестихаемо запульсировал в моей голове: " Щедро одари... награди... ублажи..." А мое "Я" при этом стало отчаянно сопротивляться.

Но потом в памяти всплыли розги Матушки Бён и выдранные за любую провинность клочки волос, и я, протянув руки вперед, положила ладони на графин с соджу так, что рукава чогори немного задрались, обнажая мои тонкие запястья. А после я сняла крышечку, показывая и их тыльную сторону с просвечивающими голубыми венками на бледной коже. Взяла графин и разлила соджу по стопкам, вернув его на место:

- Я желаю господам прекрасного вечера... - каким-то чужим сиплым голосом выдавила я, не поднимая глаз.

После этого хотела было уже встать и отойти в сторону, как вдруг Хонджун поймал меня за запястье, останавливая, и я снова замерла, еще ниже опуская голову. Мой взгляд тревожно бегал.

- Не торопись... - тихо сказал он, удерживая меня одной рукой, взял стопку, выпил алкоголь и добавил. - Узнала нас, снежинка? – спросил капитан с легкой улыбкой, дернув правым уголком рта, и наклонился ниже, пытаясь заглянуть мне в глаза, но я упорно не смотрела, отворачиваясь.

- Да, узнала, господин... – сглотнув, я прикрыла веки и слабо кивнула.

- М, – хмыкнул он, усмехаясь. – Надо же... научилась разговаривать на нашем языке?

- Да, господин, научилась, – хрипло промямлила я в ответ.

Он все еще удерживал меня за запястье, поэтому я застыла в какой-то неестественной позе, желая встать и отойти, но не могла, потому что он крепко вцепился в мою руку. А вокруг звучали музыка и пение, и наш приглушенный разговор был как будто бы фоном.

- Красивый наряд, – негромко сказал Хонджун. – Тебе идет, – и после добавил. – Посмотри-ка на меня...

Мои ресницы дрогнули в нерешительности, но я все же решила послушаться и подняла глаза, встречаясь с ним взглядом. Уголки его губ были направлены вверх и казалось, как будто он все время улыбается, но это было не так. Он не улыбался. А просто внимательно смотрел мне в лицо, чуть склонив голову. Я не выдержала такой взгляд, - слишком черный и глубокий, он не обещал ничего хорошего, - стушевалась, во рту пересохло и стало не по себе. Отвела глаза, ощутимо задрожала, когда он продолжил рассматривать меня, как удав кролика, и тихо, еле слышно спросила:

- Чего вы хотите, господин?

Хонджун помолчал пару секунд, а потом ответил вопросом на вопрос:

- Посидишь с нами? - сказал он. - Составь нам компанию. Расскажи что-нибудь...

Краснея, я напрягла свою память и попыталась вспомнить то, чему учила меня Хваён, как нужно правильно отвечать и поддерживать беседу. Поэтому прочистив горло, я ответила:

- Я не обладаю столь острым умом, мой господин, чтобы развлечь вас какой-нибудь интересной байкой, - я скользнула по ним глазами и коротко добавила. - Я всего лишь неплохо танцую, но это... - хотела было я договорить, как Хонджун перебил меня, спросив:

- Станцуешь для меня? - сильно вздрогнув, я быстро подняла на него глаза, часто заморгав, а парень усмехнулся, продолжая. - Не здесь... Мы уйдем вдвоем. Чуть позже...

И я едва удержалась от того, чтобы не охнуть, вновь чувствуя, как бледнею. Но в это самое мгновение раздвижные двери отъехали в сторону и в комнату, согнувшись в три погибели, юркнули Матушка Бён и онни. Бесконечно кланяясь, они затараторили, семеня вокруг четверых гостей, сидящих на подушках у низенького стола:

- Как проходит вечер? Все ли утраивает молодых господ? Все ли вам нравится, не заскучали ли? – учтиво спрашивала Матушка, рассыпаясь от вежливости, но через секунду заметив меня, присевшую рядом, она незаметно пнула меня ногой и шикнула. – Танцуй! – и я, с облегчением выдернув руку из цепких тонких пальцев капитана, послушно поднялась на ноги, выпрямляясь.

В голове была полная каша. Я почти ничего не соображала. Я только чувствовала на себе взгляды черных глаз, прокрадывающиеся под одежду и раздевающие меня. Было такое жуткое ощущение, что я стояла перед ними голой, так мне казалось, даже несмотря на многослойный ханбок, поэтому когда Ёнджэ заиграла знакомую мелодию, под которую я всегда танцевала на уроках, я еле смогла вспомнить, чему меня там учили. Я должна была абстрагироваться. Забыть все происходящее здесь, забыть молодых пиратов, так нагло рассматривающих меня со всех сторон, и погрузиться в историю танца.

Мои руки – крылья журавля, раненого охотником, и, умирая, я кружила, металась перед ними в агонии полета, а в конце, когда последний тревожный аккорд зазвенел в воздухе, распласталась на полу, раскинув руки в стороны, и так и застыла, сожмурив глаза и не поднимая головы.

Я не знаю, сколько я так провела, казалось, что время замедлилось, но вдруг я почувствовала какое-то движение рядом и поняла, что кто-то из молодых людей поднялся на ноги. И как гром среди ясного неба прозвучал мягкий голос Хонджуна, тут же ножом врезавшийся в мое сознание:

- Я хочу ее... – сказал он после короткой паузы и сделал несколько шагов ко мне, а потом пальцами невесомо коснулся моей склоненной головы, заставив меня посмотреть на него.

Я поерзала, чуть выпрямилась, послушно села, подогнув колени, и задрала голову, вперившись в него глазами, а он все так же молча, без лишних слов протянул руку, провел ладонью по затылку, зарывшись пальцами в волосы, собрал их распавшиеся по плечам и спине, накрутил на кулак и поднял к затылку, тоже посмотрев мне в глаза долгим глубоким взглядом. В это самое мгновение мне показалось, что я сейчас точно упаду в обморок.

Что это? Что? Что мне делать?

Мгновенно хлопнув в ладоши, госпожа Бён остановила музыку и пение, и все мы замерли в какой-то немой сцене. Я, не моргая, не отрываясь, смотрела на капитана, когда хозяйка борделя заискивающе произнесла:

- Но может быть молодой господин возьмет Мунбёль?

- Нет, я хочу ее, – коротко отозвался тот, даже не глянув на матушку Бён.

Как вдруг через секунду Мунбёль метнулась к нему раненым зверем и, упав на колени, схватила его за руку и припала к ней губами лихорадочно зашептав:

- Господин... мой господин... А как же я? Я же ваша рабыня... – горячечно причитала она, но парень грубо отдернул руку, от чего девушка чуть не упала, еле удержав равновесие, и не одарив ее даже взглядом, властно приказал:

– Я сказал, я хочу ее, – и после всем телом повернулся к хозяйке и грозно уставился на госпожу Бён, нахмурив черные брови, от чего Матушка тут же согнулась в поклоне и быстро закивала головой, затараторив:

- Да, да, да, да, да, – пробубнила она. – Сейчас-сейчас... сейчас, мой господин, вам ее подготовят... – и взашей, пинками вытолкала меня в коридор.

Я наклонила голову и стояла перед ней теперь ни живая, ни мертвая. Мне казалось, что земля уходит из-под ног. И стены качаются. И все это происходит не со мной. Это не я. Это не моя жизнь...

А чуть позже онни следом за мной вывела из комнаты Мунбёль и Ёнджэ. Первая, уставившись на меня исподлобья, истерично зашипела:

- Гадюка... змея... ведьма... Уродина... подстилка... – изрыгала она свои проклятия, с ненавистью глядя на меня, и я, чувствуя, как закипаю, скрипнула зубами, сжала кулаки, закатив глаза и пытаясь не реагировать.

Но матушка, опередив меня, сама злобно на нее гаркнула:

- Никогда не смей так говорить с ней, Мунбёль! – рыкнула она. - Она больше не прислуга! Не рабыня! Сейчас она твоя главная соперница!

- Ненавижу... – сквозь зубы процедила та, когда ее втолкнули обратно в комнату.

Меня же трясло. От страха, злости, ужаса, ненависти и тупой ярости, зародившейся в сердце. Я чувствовала, что мне было больно даже моргать. Я застыла, как каменное изваяние, и казалось, будто бы я слышу стук собственного сердца, которое набатом грохочет в груди. Я похолодела, а ледяные пальцы онемели, как от лютого мороза, хотя за окнами стояла ранняя жаркая сухая осень.

Дернув меня за рукав, онни всунула мне что-то в руки, и я, машинально схватив это негнущимися закостеневшими пальцами, чуть не выронила на пол маленькую изящную баночку.

- Что это? – еле шелевя языком, прошелестела я, медленно смаргивая.

- Отдашь молодому господину, – без объяснений ответила мне онни.

Я опустила взгляд и бездумно приоткрыла крышечку, ткнув пальцем в какую-то склизкую, скользкую субстанцию, что была внутри и пахла розовым маслом.

- Что это... – опять пробормотала я непослушными пересохшими губами, когда онни вновь шикнула на меня:

- Закрой, – процедила она сквозь зубы и раздраженно повторила. – Отдашь молодому господину, он поймет, – потом нацепила на нос круглые очки и приказала. – Задери подол.

Мои глаза начали закатываться, воздуха перестало хватать, а ноги подкосились, но я удержалась от того, чтоб не упасть, опершись о стену.

- Я сказала, задери подол, – прохрипела онни, и я послушно подняла юбки, а она, осмотрев меня еще раз, нервно проговорила. – Иди, – но я не поняла смысла ее слов и просто тупо на нее уставилась, а она, закатив глаза, цокнула языком и прикрикнула. – Иди же! Ну!

- Куда?.. – умирающим голосом переспросила я.

- Не заставляй молодого господина ждать, неумеха, не зли его... – в ответ покачала головой онни, раздражённо застонав, подхватила меня за локоть и поволокла по коридору прочь.