Сердце ангела [Ateez 18+]

Никто не станет, джанум, 

Ни за что на свете, 

Лечить мою рану. (с)

Утрату нельзя прочесть. Ее можно только почувствовать...

Когда сознание, смутное и рассеянное, стало понемногу возвращаться, я поморщилась от неясной, но все же слабой боли, что, словно тонкая, но острая игла, пронзала мое тело. Тихо, едва слышно застонав, я попробовала пошевелиться. Дернулась и почувствовала, что запястья и предплечья мои крепко связаны прочной войлочной веревкой. Затем я попыталась глубже вдохнуть, раскрыв рот, жадно втягивая и глотая горячий спертый воздух, и поняла, наконец, что все еще жива...

Воспоминания медленно, но верно заполонили все мое сознание, и новая боль, оглушающая, жгучая, рваная, стрелой пронзила мою душу насквозь. Это так, когда где-то глубоко внутри пролегает тонкая, словно паутина, полупрозрачная, едва различимая трещинка. Потом эта трещинка разрастается, становясь все шире и шире, и все вокруг крушится, падая в руинах.

В то же мгновение меня скрутила паника. Сердце колотилось в горле так сильно, что казалось, будто оно вот-вот перекроет мне воздух. Я никак не могла вдохнуть или выдохнуть, словно выброшенная на сушу рыба, то открывая, то закрывая рот.

Глаза были крепко зажмурены, и я сначала глухо стонала и охала, потом заскулила, а после и вовсе завыла в голос. Эту боль уже нельзя было излечить, заглушить, прогнать или унять, теперь она будет со мной навсегда.

- Боже... Боже... Боже... – я рыдала, перекатываясь с боку на бок по грязному полу корабельного трюма. – За что... За что...

Меня колотило от разрывающей сердце тоски, непереносимой печали, которая давила сверху, прижимая, как каменная плита. Она готова была расплющить меня, размозжив, словно мошку. Я выла и выла, валялась по полу, билась о стены, пытаясь понять... За что? Почему я? Почему мы?

- Мэри... Мэри... – скулила я, трясясь от осознания всего того, что случилось с нами. С ней...

Ее со мной больше не было. Ее нет. И никогда не будет. Моя сестра больше никогда не заговорит со мной, не улыбнется, ее звонкий заливистый смех больше никогда не будет слышен вокруг. Она не озарит пространство своим присутствием. Но она не уехала, не ушла, она просто бросила меня, оставила навсегда... Она умерла! Умерла! Ее поглотило море.

- Мэри... Почему ты покинула меня? – стенала я, заламывая руки. – Я тебя не прощу... Не прощу... – поднеся кулак ко рту, я сильно закусила костяшки, чтобы физической уменьшить моральную боль, но не вышло. - Я не справлюсь одна без тебя, Мэри... я никогда тебя больше не обниму... Никогда... – снова отключаясь, бубнила я и тихо плакала.

Сколько времени прошло, сколько я провела без сознания, куда меня везут, и что хотят со мной сделать, я не имела ни малейшего понятия. Надежды, что меня отпустят, у меня не было. Надежды на то, что я смогу сладить со своими мучителями – тоже.

Корабль мерно покачивался на волнах, чайкой летя вперед. Куда он плыл, я тоже не знала. В трюме было темно и влажно. Воняло сыростью и протухшей водой. Воздух был жарким, душным, и вся одежда и волосы стали сырыми от испарины и пота. Хотелось вырваться наверх, на палубу, чтобы вздохнуть, очистив легкие от смрада и воняющей грязи, в которую меня окунули, словно бы с головой, расправить плечи навстречу молодому ветру и стоять так всю свою оставшуюся жизнь, ощущая свободу и не думая о настигнувшей меня участи...

В тот миг я понимала, что деваться мне некуда – повсюду была лишь бескрайняя черная морская глубь, птицы вольно реющие над парусами да остающиеся далеко позади зеленые берега свободной жизни. Той жизни, которая словно была не со мной и никогда мне не принадлежала. И больше не будет этой свободы, этой жизни, а будет лишь тьма, ночная непроглядная тьма. Навсегда...

Как мне быть? Что мне делать? Как спастись? Останусь ли я жить? Что со мной станет? Меня убьют? За что и почему все это происходит? И неужели Бог так несправедлив, что он навсегда покинул меня?

В эти минуты мне казалось, что мир рухнул. Мои родители никогда больше не услышат мой голос и будут оплакивать меня так же горестно, как и Мэри. Думая, что погибли мы обе. Навсегда простятся с нами, не зная о том, что я-то все еще жива... Но лучше бы мне тоже было умереть.

Я шмыгала носом, всхлипывая и захлебываясь в собственных рыданиях. Я пыталась успокоиться, но не могла. Слезы отчаяния и безысходности жгли мои глаза, хотелось выть от ненависти, страха и ужаса, переполняющих меня в тот самый миг, когда я, скривившись от невнятных болезненных ощущений, попыталась сесть, чтобы хоть как-то освободиться... Я прислонилась спиной к стене, прикрыв веки. Слезы текли ручьями по измазанному грязью лицу. Я могла только скулить, беспомощно копошась в драных, сплошь испачканных тряпках, опутавших меня, словно спрут, и которые раньше служили мне платьем.

- Отпустите... – стонала я, несильно колотясь затылком о стену, что была позади, словно в бреду повторяя одно и то же. – Отпустите меня... Отпустите... Дьяволы... Грязные разбойники... Чудовища... За что... За что... За что... – все во мне кричало. - Не хочу! Не хочу! – но я душила, душила в себе этот крик отчаяния, загоняя его в глубь своего сердца.

Я подтянула колени под подбородок и обхватила их связанными рукам. Положив на них голову, с ужасом распахнула полные отчаяния светлые зеленые глаза. Таращась в непроглядную тьму корабельного трюма, я опять заплакала, снова вспомнив остановившийся пустой взгляд старшей сестры.

Колени и локти сильно саднило, а во рту ощущался противный металлический привкус крови: при падении на необтесанный пол я содрала кожу и прикусила щеку почти до мяса. Мысли роились в моей голове, бешено натыкаясь одна на другую и отчаянно путаясь. Они образовали в моем воспаленном мозгу скомканный клубок из обрывков воспоминаний, противоречий и едких вопросов, что в тот миг страшно мучали меня.

В моих глазах застыла бесконечная тоска, а на губах, обветренных и пересохших, была одна лишь горечь. Горечь утраты всего родного, привычного, что было со мной раньше всегда, всю мою жизнь, а теперь пропало, исчезло без следа и никогда уже не вернется. Но одно я знала наверняка, что больше никогда не буду прежней, той, какой была раньше... Больше никогда.

Я снова опустила ресницы, утыкаясь лицом в колени, как вдруг в тяжелых замках на двери забряцали ключи, а позади слышались приглушенные мужские голоса. Дверь кто-то отпирал.

Вздрогнув, я распахнула веки, и глаза мои снова наполнились слезами ярости и страха. Зарычав от отчаяния и ужаса, негодования и возмущения, я сильно затрясла головой, чтобы кое-как оправить лохмотья, оставшиеся от платья, и связанными руками старалась стянуть их вниз. После нескольких провальных попыток мне это, наконец, удалось, и я встряхнула спутанными светлыми влажными волосами, шумно выдохнув.

Сделав над собой еще одно усилие и поднявшись в полный рост, - благо, ноги мои не были связаны, - я осмотрелась по сторонам. Было очень темно, хоть глаз выколи, и почти ничего невозможно было разглядеть. Кожа моя от духоты была покрыта липкой испариной. Пытаясь отдышаться и закрывая нос и рот ладонями, чтобы хоть как-то скрыться от непередаваемой вони, что царила здесь, я отступила к стене и прижалась к ней спиной, ожидая того, что будет дальше.

А дальше дверь настежь распахнули. Я шарахнулась в сторону, но, не удержавшись на ослабевших ногах, упала, еле успев выставить вперед руки, чтобы окончательно не разбить лицо, и в тот же миг трюм был освещен ярким пламенем нескольких зажженных факелов. Трое молодых мужчин ринулись ко мне, и один из них, самый рослый и плечистый, решительно, не церемонясь, рывком схватил меня за шкирку и резко поднял на ноги, толкая вперед.

- Нет! Не трогайте! Не трогайте меня! Прошу вас, отпустите, отпустите! Не трогайте меня! Нет! Нет!.. – заорала я и начала брыкаться, изо всех сил пытаясь сопротивляться, заплакала навзрыд, непроизвольно, от страха, застонала, заламывая руки.

Но тут же, этот же молодой разбойник, что крепко держал меня за ткань платья на спине, замахнувшись, хотел было ударить меня по лицу со всей силы, которую только мог вложить в свою ладонь для того, чтобы я, наконец, заткнулась, но его остановил второй, ростом пониже, но такой же широкий в плечах, перехватывая того за руку:

- Минги, не надо, не калечь ее пока, – сказал он, и все, что я смогла разобрать в потоке чужого языка, было только имя того, кто хотел дать мне пощечину.

Замерев, Минги все-таки опустил руку, вперившись своими необычными темно-карими глазами в мои, и несколько мгновений обдумывал что-то, потом кивнул и, отвернувшись, сделал шаг в сторону, пропуская ко мне того, кто до этого все это время стоял за их спинами.

Своего капитана. Хонджуна.

И увидев его, я почему-то охнула, дернулась и рванулась в сторону, как раненое животное, чувствуя, как желудок неприятно сводит и скручивает от страха. В какой-то миг мне вдруг показалось, что меня сейчас вырвет от напряжения.

Закрывшись руками, я уставилась на него исподлобья, пока капитан внимательно смотрел на меня, чуть склонив голову вбок. На этот раз он смотрел серьезно, без ухмылок и наглости, он просто смотрел на меня, о чем-то думая, и чуть-чуть хмурился. Его губы, красиво очерченные и пухлые были слегка приоткрыты.

Если бы он не был таким дьяволом, он был бы даже красивым, – лишь на мгновение в моей голове пронеслась эта странная мысль, но я тут же, яростно тряхнув головой, отбросила ее. Зашипев от злости. На себя. На него. На них. И как загнанный в угол зверек ощетинилась, ссутулив плечи, и сползла по стене вниз, все еще прикрываясь руками так, как будто они могли защитить меня от них. Я их ненавидела. Всех. И прежде всего их капитана.

- Долго мы гонялись за таким сокровищем... – вдруг задумчиво сказал Хонджун и присел передо мной на корточки, продолжая сверлить меня взглядом исподлобья. – И вот наконец-то догнали... – он обернулся к своим спутникам. – За нее отвалял кругленькую сумму.

- Мне кажется, не дадут и воны, – хмыкнув, отозвался Минги. – Посмотри на нее...

- А что с ней не так? – переспросил капитан, потом протянул руку и намотал на палец прядь моих светлых волос.

- Мелкая, бледная, как смерть, и эти волосы... – ответил Минги, поморщившись. - Их как будто обожгли...

- Белая, как снежинка, – ухмыльнулся Хонджун. – Нунсонис кор. снежинка... – немного поиграв с белокурым локоном, парень дотронулся было пальцами до моей щеки, но в тот же миг я резко повернула голову и, клацнув зубами, хотела укусить его за палец, но он вовремя отдернул руку и зло засмеялся, сказав:

- Сучка стервозная, – и резко вскочил на ноги, схватив меня за волосы, намотал их на кулак, так что на шее хрустнули позвонки, и я захрипела от боли, схватившись за голову и его запястья и пытаясь высвободиться. – Сонхва продаст ее на ближайшем рынке, сразу, как только зайдем в порт ХаньянаСеул до 1948г., – дернув меня из стороны в сторону, так что я перевалилась на колени и захныкала, Хонджун через секунду оттолкнул меня от себя и добавил, обращаясь к третьему молодому пирату, что был здесь и ранее остановил Минги от удара. – Сан, пойдешь с ним.

***

Когда они, наконец, ушли, я снова осталась одна в кромешной темноте. Ветер за кормой все гнал и гнал пиратский корабль вперед, к самому горизонту, в непроглядную фиолетовую ночь, а на южном чернеющем небосклоне уже занимались первые звёзды...

От нервного перенапряжения я снова забылась беспокойным тревожным сном, трясясь от страха неизвестности. Я не понимала их речь, я не знала их намерений. Я даже представить не могла, что будет со мной дальше и выживу ли я вообще. Меня била крупная, частая дрожь, и зубы стучали так, будто я была на лютом холоде, а не в душной и сырой жаре.

Так прошло еще два мучительных дня. Мне не давали ни пить, ни есть, и больше не приходили. От жажды у меня начались видения. Если мне не дадут воды, то я скорее всего точно умру. И уже скоро, совсем скоро.

Прикрыв тяжелые веки, я безостановочно бубнила что-то себе под нос, через боль, злобу, ненависть и ужас, проклиная своих мучителей. Обезвоженный организм больше не мог выносить такой пытки. Я погружалась в какое-то забытье. И когда я полностью измученная, уже смирилась с тем, что умираю, дверь снова распахнулась, и зажженный факел озарил темноту.

На пороге стоял высокий молодой человек. У него были довольно длинные черные волосы, спадающие на уши и шею. До этого я его кажется не видела, и когда он вошел, должна была наверное как-то отреагировать, но не смогла даже пошевелиться, полностью обессилев. Я только застонала, сморщив лоб и замотала головой, замычав что-то невнятное.

Окинув меня каким-то странным взглядом, парень подошел ближе и присел рядом со мной на корточки, отстегивая от пояса какую-то флягу.

- Тебе нужно попить... – сказал он, но я ничего не поняла, слыша его голос словно бы в отдалении. – Пить... – повторил он, но мне не было никакой разницы, что он там говорит, потому что я не могла понять, чего он от меня хочет. Мне было уже все равно. Наплевать.

- Давай... – негромко сказал он и подсунул мне под затылок руку. – Давай... Пей... – а потом приложил к моим губам горлышко фляги, чуть опрокинув ее.

Когда вода смочила мои губы, я резко распахнула глаза и приоткрыла рот, жадно глотая живительную влагу. А парень, сидя рядом, поддерживал мою голову, чтобы я не захлебнулась.

Я выпила все, что было в его фляге. Вода спасла меня, придав сил, и я пошевелилась в попытке сесть и отстранилась. Парень же негромко спросил, щуря чернущие глаза:

- Как твое имя? Имя? – повторил он, глядя на меня в упор, но я только испуганно молчала и мотала головой. Его речь казалась мне какой-то странной, и буквы в моем мозгу совсем не складывались в слова.

– Имя? – опять повторил он. – Ты меня понимаешь?

Но я только тупо смотрела на него, вытаращив глаза. Тогда он вздохнул и, приложив руку к груди, сказал:

- Сонхва, – и чуть склонил голову. – Я – Сонхва. Мое имя... – он снова показал на себя и добавил. - Сонхва, – а потом показал на меня и спросил. – А ты? Твое имя? – и, наконец, до меня дошло. Он назвал себя, и спрашивал, как меня зовут.

- Эмма... – хрипло проронила я. – Эмма...

- Ясно, – кивнул головой молодой человек, а потом вздохнул, безучастно пробормотав себе под нос. – Если капитан узнает, что я тебя поил, Эмма, вздернет меня на рее... Как он не понимает, что толку от тебя дохлой никакого... – после он поднялся во весь свой немалый рост, взял флягу и факел и хотел было уйти, но я рванулась в его сторону и схватила его за ногу, пытаясь остановить. Он с удивлением глянул на меня сверху вниз, а я задрала голову и запричитала:

- Куда вы меня везете? Куда? Что со мной будет? Скажи... Скажи мне... – но теперь уже он не понял, что я от него требовала. Поэтому просто качнул головой и дернул ногой, отшвырнув меня в сторону.

А потом ушел. Просто ушел, клацнув тяжелыми засовами и снова оставив меня наедине с темнотой.

***

Наверное нужно было смириться со своей судьбой и спокойно ждать уготованной мне участи... или что? Или как это обычно происходит?

Просто раньше я никогда не сталкивалась с тем, чтобы меня кто-то похищал и увозил, черт знает куда. Поэтому я понятия не имела, какую для себя нужно было выбрать модель поведения и какую тактику выработать. И вообще я совсем не знала, как правильно. Да черт возьми, я не знала даже, выживу ли вообще! О чем можно было говорить.

Но факт оставался фактом, жить я все же хотела. И принять то, что меня могут скоро убить было очень тяжело.

Вероятно, можно было бы попытаться противостоять им, драться и пробовать что-то доказать, взывая к их совести. Но что было толку, если бы при первой же моей попытке причинить кому-то вред, меня тут же бы зарезали? Кто от этого остался бы в плюсе? А мне моя жизнь была все же дорога. И мне хотелось продлить ее на столько, на сколько это было возможным. Несмотря на всю мою скопившуюся ненависть и боль, я выбрала покорность.

Поэтому когда корабль сбавил ход, и его сильно тряхнуло на прибрежных волнах, я вздрогнула, продирая глаза от беспокойного тревожного сна, в который то и дело проваливалась, находясь почти постоянно в кромешной темноте пиратского трюма, проморгалась и села ровнее, чувствуя, что что-то меняется. Я задрала голову, услышав, что на верхней палубе началось какое-то движение, и притихла, ожидая того, что будет дальше. Позже мне стало ясно, что пирасткий корабль зашел в порт.

Солнце над парусами в тот миг жгло просто нещадно. С утра капитан уменьшил порции воды и вина, выдаваемые команде, но матросы, угрюмые и утомленные, продолжали свою работу. Я слышала их приглушенные голоса и гомон, долетающий до моего слуха со всех щелей, прогрызенных трюмными крысами.   

Как вдруг засовы на тяжелых дверях снова забряцали, и яркое пламя факела на миг ослепило меня. Сонхва быстро вошел в трюм первым и, сделав ко мне несколько шагов, схватил за локоть и рывком поднял на ноги. Церемониться в этот момент он явно не собирался.

Куда ты меня ведешь?.. – проскулила я, поднимая на него глаза, и всего на секунду наши взгляды встретились, и он как будто бы понял, что я хочу у него спросить, но потом качнул головой, отвернулся и протолкнул меня вперед.

Когда меня за связанные руки выволокли из трюма на палубу, и яркий горячий солнечный свет обдал мою кожу, я, щурясь и часто моргая, все же смогла оглядеться вокруг и охнула от неожиданности. Я не могла поверить своим глазам. Место, куда меня привезли, напоминало кишащий муравейник, оно как бы бросало вызов, провоцировало на смелые решительные действия и обещало многое.

Яркое, оранжевое солнце блистало в небе. Корабли, со свернутыми парусами, мерно и плавно покачивались у пристани, расслабленно колыхаясь на прибрежных волнах, и ласковый теплый прибой сонно ворочался у самого берега.       

Воздух, хоть жаркий, но свежий, не воняющий тихой и затхлой водой, мгновенно опьянил, проникнув в легкие, и я вскинула голову и почему-то улыбнулась, снова спустя столько времени, почувствовав себя живой. Хонджун стоял на капитанском мостике и смотрел на меня в упор сверху вниз. Я тут же стушевалась и быстро отвернулась, смиренно исподлобья глянув на Сана, что в тот миг оказался рядом со мной.

День близился к концу. Солнце стояло еще довольно высоко, но скрывалось в туманном мареве. Томимые жаждой матросы работали вяло и хмуро. Влажный горячий воздух расслаблял людей. Легкий бриз наполнял еще не свернутые паруса, но это дуновение было таким теплым, что и оно не освежало разгоряченных лиц и тел. Продолжая удерживать меня за плечи, Сан вдруг оглушительно свистнул, так что мои уши на миг заложило и махнул кому-то рукой, чтобы спустили трап. Мы прошли вперед по палубе, и только на секунду я обернулась, чтобы посмотреть на капитана, который все так же не моргая глядел на меня в ответ. На его лице застыла какая-то непонятная едва уловимая эмоция: уголки его губ как будто чуть дрогнули, когда он провожал меня взглядом. А через пару минут мы втроем сошли на берег, мгновенно смешиваясь с толпой местных.

Я оглядывалась вокруг, вытаращив глаза и выставив вперед связанные руки.

С кораблей, что стояли здесь на якоре, выгружали товары, шелка и парчу, чай и мед, золото и медь, и везде был слышен шум, гомон, грохот, возня и громкие окрики. Порт Ханьяна кипел, как раскаленное олово, и жужжал, как пчелиный улей, воздух здесь был горячий, как будто и сам плавился от жары, бликами играя на палящем солнце.

Едкий, как кислота, запах крови, жира и застоявшейся мочи с мясных лавок, что были поблизости, въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. На руки, на плечи, да повсюду, то и дело садились назойливые мухи, своим хоботком собирая по крохотным частицам вонь, пропитавшую воздух вокруг.

Покрытые грязью и потом тела рабов, закованных в цепи и выставленных на продажу, только усиливали чувство безысходности и страха перед будущим.

Мне на голову тут же накинули хлопковое покрывало, чтобы скрыть лицо и волосы, и толкнули вперед. Везде была слышна незнакомая чужая речь, и я, трясясь от страха неизвестности, с ужасом озиралась по сторонам, одним глазом выглядывая из щели, образованной тканью на моей голове. Сонхва и Сан шли рядом, подталкивая меня вперед, но при этом удерживая на расстоянии вытянутой руки, чтобы я не сбежала. Но бы и не сбежала... Мне просто некуда было бежать. Чужая страна, чужой язык, я черти где, так далеко от дома, мои родители уверены, что я мертва. Куда мне деваться? ведь и правда единственное что осталось у меня дорогого – моя жизнь. И мое имя. Все остальное кануло навсегда.

Пройдя почти весь рынок, мы наконец остановились, и Сан, загородив меня, поклонился кому-то.

Госпожа Бен, – сказал Сонхва, тоже поклонившись. – У меня для вас есть кое-что особенное...

Из-за их спин я увидела, что возле нас остановилась невысокая женщина средних лет, черноволосая и худощавая, смуглолицая, с глубоко пролегающими на лбу морщинами. Очень дорого и богато одетая. Одежда ее крайне отличалась от того, во что привыкла в Англии одеваться я. Наряд не был похож на платья, которые носила я. Точнее, это было платье особого кроя, многослойное и вероятно выполненное по местным традициям. На носу этой женщины были круглые очки, а в руке она держала курительную трубку, которую то и дело томно подносила к тонким губам. Ее сопровождали две молодых девушки, одетых гораздо проще. Все это время, стоя рядом они не поднимали глаз.

Выдержав паузу, женщина сказала низким прокуренным голосом, обращаясь к Сонхва:

- Ну, показывай, если не врешь...

И, отступив на шаг, парень подпустил ее ближе ко мне. Женщина в тот же миг одним резким движением скинула покрывало с моей головы и пытливо оглядела меня сверху вниз несколько раз. Покрутила, повертела меня из стороны в сторону, и так и эдак, придирчиво рассматривая мое лицо, оглаживая пальцами кожу на бледных скулах, ощупывала волосы, проверяла зубы...

Я не моргая решительно смотрела вперед, в пустоту, чувствуя, как трепещут мои ресницы. Я держалась из последних сил, чтобы не заорать, но до скрипа стискивала зубы, чтобы не проронить и слова.

Как вдруг грубое прикосновение чужих узловатых пальцев обожгло мою кожу так сильно, что я дрогнула и охнула от болезненных ощущений. Мой подбородок оказался крепко сжат, вынуждая меня приподнять голову, обнажая мою шею. Она разглядывала меня, въедаясь взором в кожу. Я подняла ресницы и мои светлые, зеленые глаза тут же столкнулись с чуть прищуренными черными. А уже через мгновение пальцы женщины отпустили мой подбородок, она еще раз окинула меня каким-то странный долгим взглядом и глубоко вздохнула, а потом отступила на шаг:

Повернись! - с повелительной нотой в громком скрипучем голосе, бросила госпожа Бён, но я ничего не поняла, и Сан сам развернул меня к ней спиной.

Прошла всего пара секунд, прежде чем я услышала, как госпожа Бён и Сонхва перекинулись еще парой коротких фраз. Брякнули монеты, и передо мной как по команде появились двое каки-то мужчин. Они резко схватили меня под руки и поволокли куда-то прось, по пыльной горячей песчаной дороге, вглубь шумящего, копошащегося, как муравейник, города. И напоследок я не успела даже охнуть, только крик застыл в моем горле, когда я обернувшись еще раз глянула на Сана, который безэмоционально наблюдал за тем, как меня уводят. Сонхва до этого дела уже не было. он просто ушел.

И в эту самую секунду я вдруг осознала, что там на палубе пиратской шхуны я умерла, последний раз слыша свое настоящее имя там, над морем, потому что оно утонуло в нем навсегда. А здесь... здесь на суше я воскресла другим человеком, который должен был принять новую себя и научиться во что бы то ни стало жить по-другому. Принимать обеты, плакать беззвучно, кричать молча.

Я должна была принять то, что ад пуст, все демоны здесь. И время казалось остановилось, застыло и запеклось, как кровь.

Пока меня волокли к повозке госпожи Бён, я несколько раз упала, потому что обессиленные ноги меня не держали. И в то же мгновение я поняла, что молиться теперь нужно еще громче, ведь Бог не слышал писка мышей.  

Ни до последнего года, ни до конца света,

Судьба – мое проклятие,

У этой души нет дома, у этой души нет тона.

Чёрные зори, горят свечи, мои кошмары...