Мой номер 16... || Charles_Leclerc

DriveNews

Команда Koenigsegg Team обеспокоена психологическим состоянием своего лучшего пилота Drive Club. Во время турне по Китаю Елена Гебнева стала проявлять излишнюю агрессию на трассе, создавая тем самым аварийные ситуации. Многие гонщики отказываются с ней бороться. Никто не знает точной причины столь резкой перемены настроения лидера чемпионата. Некоторые полагают, что это как-то связано с Шарлем Леклером, с которым ее неоднократно замечали как на Гран-при Формулы-1, так и во время турне. Сама гонщица пока никак не комментировала эту ситуацию.

Комментарии:

user3 
Видели, что она творила в Шанхае? Это уже не смелость, это безумие. Подрезать Bugatti на такой скорости — чистое самоубийство. Если Кристиан не вмешается, следующий заезд закончится в отбойнике. Нельзя выпускать человека на трек в таком состоянии, какой бы звездой он ни был.

user2 
Да бросьте, при чем тут гонки? Всё ясно как день. Леклер отписался от неё везде пару дней назад. Видимо, сказка кончилась — вот и сносит крышу. Жаль девчонку, конечно, но трасса — не место для истерик. Там люди вообще-то едут.

user3 
@user2, хватит сплетни собирать. Может, у человека просто черная полоса. Машина вела себя странно весь уик-энд. Елена — профи, она знает, где граница. Агрессия — часть «Драйвклаба», за это мы его и любим. Не нравится жесткая борьба — идите смотреть шахматы.

user4 
@user3, да какая там борьба? Она Лиама чуть в стену не впечатала на прямой! Кто же так поступает со своим напарником? У нее точно в голове не все в порядке. Ее надо отстранить и дать ей выпустить пар вне гонок. Уверен, этот Шарль ей всю жизнь испоганил. Гандон!!!

user5 
Эй, а чего мы стали такими токсичными? Вроде бы мы всегда обсуждали гонки, а не сплетни. Плевать, что пишет пресса и люди, основывающие свои предположения на слухах! Отстаньте от человека. Пусть сама в себе разберется.

Экран моментально погас, и телефон полетел на кровать, глухо приземлившись на матрас. Надоели новости. Надоели соцсети. Надоели люди. Надоело всё. Тишина в номере отеля «Ритц-Карлтон» давила на уши сильнее, чем рев моторов на стартовой прямой. Телефон так и остался лежать экраном вниз на белоснежном одеяле, словно маленький черный кирпич, придавивший собой остатки спокойствия. Елена стояла посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки. Пальцы мелко дрожали. Не от страха перед скоростью, не от перегрузок шанхайской трассы, а от бессильной, глухой злобы, которая клокотала в горле и не находила выхода.

С каких пор окружающих стала так интересовать ее личная жизнь? Ответ нашелся сам собой. Шарль. Зря она тогда в Майами позволила себе поддаться чувствам. Повела себя как наивная дурочка, полагая, что ничего плохого не случится. Реальность показала обратное. В который раз девушка говорила себе, что отношения не для нее. Они только разрушают.

Пресса только и спрашивает про отношения, про ее общение с Шарлем. Сначала она отмалчивалась, стараясь говорить на действительно важные темы. Затем перестала появляться совсем. Ее образ красивой леди в паддоке сменился серой мышью в мешковатых толстовках, темных очках, скрывающих недосып, и полном отрешении от всего. Она перестала вести соцсети, забила на рекламные контракты, отдав на откуп всё команде и руководству. Закрылась ото всех и ушла полностью в себя. Гебнева знала, что личное должно оставаться вне работы. Но сложно с этим жить, когда перед глазами то и дело мелькает знакомое лицо.

Мечта о титуле вдруг перестала быть мечтой. Она просто выходила на трек и размазывала всех, кто преграждал ей путь. Даже извечные соперники Bugatti стали обходить гонщицу стороной. Ей не нужна победа. Хотелось гнать, гнать и гнать. От себя, от Шарля, от мира. Гонки превратились в наркотик. Без дозы у нее начиналась ломка. Мозг возвращался к прошлому, терзая душу и плоть.

Огромное панорамное окно во всю стену открывало вид на набережную Вайтань и футуристические небоскребы Пудуна. Миллионы неоновых огней, реклама, бесконечный поток машин внизу — всё это пульсировало жизнью, энергией, деньгами. Обычно этот вид завораживал, дарил ощущение, что ты на вершине мира. Сейчас же этот искусственный, электрический свет лишь раздражал воспаленные от недосыпа глаза. Резким движением плотная штора была задернута, отсекая сверкающий город. В комнате воцарился полумрак.

Шаги по мягкому ковру были неслышными. Девушка подошла к мини-бару, достала бутылку воды, но открывать не стала. Холодное стекло приятно холодило ладонь, немного приводя в чувства. Пить не хотелось. Есть не хотелось. Хотелось просто выключить голову, как выключают двигатель после финиша. Но в голове не было ключа зажигания, и мысли продолжали нарезать круги — одна мрачнее другой.

Зеркало в ванной встретило отражением незнакомки. Бледная кожа, резкие тени под глазами, плотно сжатые губы, превратившиеся в тонкую линию. Это лицо не подходило для обложек журналов и рекламных плакатов. Это было лицо человека, загнанного в угол. Вода из-под крана ударила ледяной струей. Елена плеснула ее в лицо раз, другой, третий, пытаясь смыть наваждение, смыть эти комментарии, смыть воспоминания о Риме и Имоле. Всё, что было до того рокового дня. Капли стекали по подбородку, капали на футболку, но легче не становилось.

Послышался стук в дверь. Меньше всего ей хотелось кого-то впускать к себе. Одиночество сейчас казалось лучшим вариантом. Наверняка Лиам — со своими тупыми идеями снять стресс. Ей осточертело всё.

Стук повторился. На этот раз — настойчивее, громче. Ларссон всегда был упертым. На трассе и в жизни. Даже если надеть наушники с шумоподавлением, он продолжит стоять. Игнорировать его было себе дороже — и раздражало еще сильнее.

Полотенце полетело на мраморную столешницу. Злость, до этого бурлившая внутри бесформенным комом, наконец нашла мишень. Кто бы там ни был — он сейчас пожалеет, что решил нарушить её одиночество. Два быстрых шага, резкий поворот замка — и тяжелая дверь распахнулась настежь. На губах уже застыло ядовитое «пошел вон», готовое сорваться в любую секунду.

На пороге стоял Лиам.

Швед выглядел непривычно серьезным. Никакой дурацкой ухмылки, никаких шуточек или попыток проскользнуть внутрь без приглашения. Он просто стоял, прислонившись плечом к косяку. В его взгляде не было привычного азарта соперничества. Там читались усталость и, что хуже всего, понимание. То самое липкое сочувствие, от которого хотелось отмыться под душем.

— Я не буду спрашивать, как ты, — тихо произнес он, опережая её вспышку гнева. — Потому что ты выглядишь так, будто готова убить любого, кто задаст этот вопрос. Я просто пришел поговорить.

Елена не отступила ни на шаг, перегораживая вход. Вид друга, пытающегося играть в спасателя, вызывал лишь отторжение. Ей не нужна была жилетка. Ей не нужны были разговоры по душам под дешевый алкоголь.

— Уходи, — голос прозвучал сухо и твердо, словно удар хлыста. — И я не нуждаюсь в компании. Мне одной хорошо, Лиам. Иди празднуй свое четвертое место или что ты там занял.

Парень не шелохнулся. Он лишь слегка приподнял бровь, игнорируя явную грубость.

— Ты чуть не размазала меня по отбойнику на пятом круге, — чуть жёстче, чем обычно, произнес он. — Ты забыла, что мы команда? Мы должны помогать, а не таранить друг друга.

— Это были гонки, — отчеканила Гебнева, скрестив руки на груди. — Жесткая борьба. Если ты испугался маневра, это твои проблемы, а не мои. Может, тебе стоит вернуться в картинг, раз скорости стали слишком высокими?

— Дело не в гонках, Лен, — тяжело вздохнул швед. — И не в скорости. Дело в нем. Весь паддок гудит. Ты пытаешься доказать что-то Шарлю, разбивая мою машину и свою карьеру.

Имя резануло слух. Ярость вспыхнула с новой силой, выжигая остатки здравого смысла. Как он смеет? Как они все смеют лезть в ее голову, придумывать причины, жалеть ее?

— Нет никакого «его», — процедила она сквозь зубы, глядя прямо в глаза напарнику. — Нет никакой драмы. Нет никакого разбитого сердца. Я просто плохо провела гонку. И вообще — отвали!

— Ты врешь, — беззлобно констатировал Лиам. — Ты врешь мне, и, что хуже, ты врешь себе. Впусти меня. Давай просто посидим, помолчим. Не хочешь говорить — не будем. Просто не оставайся одна с этим дерьмом.

Терпение лопнуло. Разум в очередной раз уступил место эмоциям. На этот раз — негативным. Парень прежде не знал, что такое настоящий женский гнев. Бессмысленный и беспощадный. Даже в худшие времена его жена не повышала на него тон. На него обрушился страшный ураган из чистой злобы, агрессии и ненависти. Тот самый, что проявлялся на протяжении почти всего турне по Китаю.

— Слушай меня внимательно, Ларссон, — голос упал до зловещего шепота, в котором звенела сталь, перекрывая любой шум в коридоре. — Я не сломанная игрушка, которую нужно чинить. И не бедная девочка, которую нужно утешать. Со мной всё в порядке! Мне не нужен психотерапевт! Иди нахуй!

Елена сделала резкий шаг назад, хлопнув дверью со всей дури. Грохот закрывшейся двери эхом отразился от стен по всему этажу. Внутри всё клокотало, требовало выхода, разрушения, какого-то физического действия, способного заглушить ментальную агонию. Адреналин, не нашедший выхода в драке или гонке, теперь сжигал нервную систему изнутри. Взгляд заметался по комнате, выхватывая предметы, но не задерживаясь ни на одном из них, пока не уперся в прикроватную тумбочку.

Там стоял тяжелый граненый стакан для виски. Идеально прозрачный, холодный, безупречный. Он раздражал своим спокойствием. Раздражал своей целостностью. Рука метнулась вперед быстрее, чем разум успел осознать это движение. Пальцы сомкнулись на холодном стекле, сжимая его до побеления костяшек.

Замах был резким, вместившим в себя всю ту боль, что копилась неделями. Стакан со свистом рассек воздух и встретился со стеной над телевизором.

Звон разбитого стекла прозвучал оглушительно резко, словно выстрел. Прозрачная сфера разлетелась на сотни мелких брызг, осыпаясь на мягкий ковролин сверкающим дождем. Крупный осколок, отскочив от обоев, упал к ногам, жалобно звякнув. Он лежал на ворсе — острый и неправильный, пугающе напоминая то, во что превратилась ее собственная душа. Разбитое не собрать. Склеить можно, но шрамы останутся навсегда, и вода все равно будет просачиваться сквозь трещины. Прямо как любовь, которая вытекла из нее, оставив лишь пустую, режущую оболочку.

Ярость, вспыхнувшая мгновение назад подобно сверхновой, погасла так же внезапно, как и появилась. Словно этот бросок вытянул из тела последний стержень, державший спину прямой. Плечи опустились. Дыхание, только что бывшее рваным и свистящим, замерло. На смену горячему гневу пришла ледяная, всепоглощающая тоска.

Ноги перестали держать. Елена медленно, цепляясь рукой за край стола, опустилась на пол, не обращая внимания на впивающиеся в кожу мелкие стекляшки. Физическая боль сейчас казалась спасением, отвлечением, но ее было недостаточно.

Сначала вырвался лишь тихий, сдавленный всхлип. Потом еще один. А затем плотину прорвало окончательно. Девушка закрыла лицо ладонями, и по щекам потекли горячие, злые слезы. Она плакала не красиво, как в кино, а страшно и горько, раскачиваясь из стороны в сторону. С губ срывался вой раненого зверя, загнанного в угол. В этом плаче выходило всё: и предательство в Имоле, и одиночество в Шанхае, и страх, который она так тщательно маскировала агрессией.

Время потеряло свой ход. Минуты растянулись в бесконечность, сливаясь в один сплошной поток страдания. В голове не было связных мыслей, только образы: их совместные прогулки по Токио под видом простых прохожих, запах его одеколона, который всегда пьянил, теплая улыбка после победы на Гран-при Монако, их совместная поездка в Болгарию к ее родителям. Память работала как сломанный проектор, прокручивая самые счастливые моменты, чтобы на их фоне настоящее казалось еще более невыносимым. Почему мозг так жесток? Почему он не стирает всё это, как неудачный заезд из телеметрии, а заставляет проживать снова и снова?

Постепенно буря начала стихать, оставляя после себя лишь опустошение. Сил на рыдания больше не осталось. Дыхание выравнивалось, становясь прерывистым и тяжелым, как у человека, пробежавшего марафон. Елена медленно отняла ладони от мокрого лица. Глаза, привыкшие к полумраку, начали различать детали.

Вокруг нее, подобно рассыпанным звездам, сверкали осколки того самого стакана. Они ловили тусклый свет с улицы и преломляли его, создавая на ковре причудливую мозаику разрушения. Ее сердце представляло такую же груду разбитых кусочков.

Сколько раз Елена твердила себе, что отношения не для нее. Слишком больно. Слишком по-скотски с ней обошлись однажды. И сделали то же самое вновь. Только теперь — в разы сильнее. Как дурочка, наивно поверила в настоящую любовь до гроба. Что наконец нашла того самого, с кем построит счастливую жизнь. Реальность ударила ей в поддых, выбив из легких весь воздух. Ничего подобного ей не видать. Не стоило тогда в Майами отвечать на поцелуй. Может быть, не пришлось бы сейчас испытывать всё это.

*          *          *

— Ты чего такой задумчивый, mon cher? — раздался где-то над ухом голос Кармен, напоминавший мурлыкание кошки.

Потребовалось несколько секунд, чтобы Шарль вернулся из омута собственных мыслей. Он моргнул, прогоняя наваждение. На его груди удобно устроилась очаровательная брюнетка, выводя на его коже тонкими коготками узоры. Они лежали так в обнимку уже несколько часов, испытывая удовольствие. Во всяком случае, его получал только один человек.

— Просто устал, — ложь сорвалась с языка привычно и легко. — Неделя была тяжелой: симуляторы, настройки... Голова кругом.

Кармен улыбнулась, принимая ответ за чистую монету. Она была идеальной. Красивая, спокойная, стройная. Не надо летать за ней через тысячи километров, чтобы увидеть ее. Прятаться по углам только из-за того, что пресса потом подумает о них плохое. Ревновать к каждому столбу только потому, что у вас всё неофициально. С ней было удобно появляться на светских раутах: она нравилась спонсорам Ferrari и не создавала проблем. «Правильная» девушка для гонщика «Скудерии». Но сейчас, глядя на ее безупречный макияж и идеально уложенные волосы, Шарль чувствовал лишь глухое, ноющее раздражение. Ему не хватало огня. Не хватало той дикости, непредсказуемости и искренности, что дарила Елена.

Ему нужно было ощущение контроля.

Кармен нужны только его деньги и внимание. Но оба — на камеру и друг другу — говорили, что любят по-настоящему. Фальшь, обернутая в несколько слоев золота. Суше искренне верила, что Шарль не сможет без нее жить, а она — без его денег. Хоть и работала она актрисой и сама зарабатывала неплохо. Но зачем тратить свои деньги, если можно брать у своего парня? Она готова была быть такой, какой пожелает ее возлюбленный, лишь бы не отпускать его.

Девушка приподнялась на локте, заглядывая ему в лицо. В ее взгляде читалась искренняя забота, смешанная с легким непониманием. Кармен не привыкла к сложностям. В ее мире всё было просто: если ты богат и знаменит, ты должен быть счастлив. Если ты устал — выпей витамины или слетай на острова. Ей было невдомек, что существует усталость, которую не лечит ни сон, ни солнце.

— Может, закажем еду из того ресторана в порту? — предложила она, легко касаясь губами его щеки. — Ты почти ничего не ел за ужином.

Шарль едва сдержал желание отстраниться. Ее кожа пахла дорогим лосьоном и ванилью — сладким, тягучим запахом, от которого в замкнутом пространстве кондиционированной комнаты начинало мутить. Память, словно издеваясь, подбросила другое воспоминание: запах древесной коры и цитруса. В нем сразу угадывался мужской аромат, так на удивление подходивший хрупкой, но сильной девушке. Елена любила мужские одеколоны.

Он перевел взгляд на свои руки. Чистые, ухоженные пальцы пианиста, которыми он сейчас гладил Кармен по спине. Автоматически, без чувств, просто потому, что так надо. А ведь еще недавно эти же руки сжимали ладони Гебневой — жесткие, с мозолями от руля, иногда с въевшейся под ногти чернотой от резины, которую она в шутку пыталась спрятать. В тех руках была сила. В руках Кармен была лишь мягкость, в которой он медленно тонул, как в болоте.

— Нет, не хочу, — тихо ответил монегаск, аккуратно убирая ее руку со своей груди и садясь на край кровати. — Я, пожалуй, выйду на балкон. Нужно подышать.

— Шарль? — в ее голосе прозвучали капризные нотки. — Ты ведешь себя странно. Это из-за гонок? Фредерик снова давит насчет контракта?

«Если бы», — подумал он. Давление команды было привычным фоном. К нему вырабатывается иммунитет. А вот к чувству, что ты собственноручно разрушил что-то живое и настоящее ради глянцевой картинки, иммунитета не существовало.

Он встал и прошел через просторную гостиную к панорамным дверям. Монако за стеклом сияло огнями, как рассыпанная шкатулка с драгоценностями. Яхты в марине покачивались на темной воде, редкие суперкары проносились по улицам, оглашая окрестности рыком моторов. Этот город был его домом, его королевством. Здесь его боготворили. Здесь он был «Принцем». Но сейчас этот титул казался насмешкой.

Много раз Шарль прокручивал в голове свои действия, всё чаще сомневаясь в их правильности. Стоило ли оно того? Просто потому, что страдало его эго, — взять и вот так позорно исчезнуть. А может, это к лучшему? Елена забудет о нем через пару месяцев. Вернется к прежней жизни. Они оба разные, хоть и казалось, что существуют в одной вселенной. У двух гонщиков разный путь. Между ними нет ничего общего.

На плечи легла его же рубашка, а следом теплые руки Кармен обвили его торс. Она прижалась щекой к его лопатке, окутывая облаком ванили. Этот жест был пропитан заботой, идеально выверенной, как пит-стоп в Формуле-1.

Он сделал выбор. Выбрал Ferrari, выбрал имидж, выбрал безопасность. И теперь ему придется жить в этой роскошной золотой клетке, наблюдая сквозь прутья, как единственная женщина, которая заставляла его сердце биться быстрее мотора, медленно сгорает в собственном аду где-то на другом конце света.

— Пойдем спать, — тихо произнес он, не оборачиваясь. На что Кармен протянула руку и утащила парня обратно в постель.