Мой номер 16... || Charles_Leclerc

Осень в Шотландии — настоящая осень. Несмотря на середину сентября, здесь уже вовсю идут дожди, дуют холодные ветры и целыми днями висят свинцовые тучи. Солнце редкими моментами появляется на небе, освещая суровый край, а затем снова скрывается за облаками. Листва начала желтеть еще в конце августа и сейчас плотным ковром застилала асфальт, дорожки и еще пока зеленую траву. Природа Абердиншира, казалось, специально сговорилась, чтобы отразить то, что происходило в душе Елены. Серые холмы, низкое небо и бесконечная морось, пробирающая до костей, — идеальные декорации для трагедии, которая разворачивалась в паддоке Driveclub.

Последние дни во время турне по Шотландии для Гебневой превратились в настоящую череду неудач. Ярость и агрессия в Китае сменились пассивностью и неуверенностью в себе. Пресса шумела, как после ее первой победы в чемпионате. Но никто из репортеров не смог получить внятный ответ, а команда постоянно отнекивалась. Она не запоминала, что делала вчера, что делает сегодня. Жизнь превратилась в механизм.

Сон не шел. Мысли стянулись в тугой ком, не давая мозгу расслабиться. Перед глазами вставали образы — слишком четкие, чтобы воспринимать их как нечто незначительное. Сначала она видела Шарля. Вот он стоит на берегу моря, улыбается и что-то говорит. Слов не разобрать, но в жестах читается нежность. А потом, словно по щелчку, картинка менялась. Теперь это был другой человек — чужой, холодный, смотрящий на нее как на пустое место. И это чередовалось с моментами ее сходов, резких остановок, проигрышей.

Абердин

До финиша оставалось всего восемь кругов. Городская трасса, словно змея, петляла между древними каменными постройками из серого гранита и бушующей набережной Северного моря. Асфальт блестел от дождя, превращаясь в черное зеркало, но багровая Agera RS держалась уверенно, вгрызаясь в покрытие. Елена шла второй, плотно вися на хвосте у серебристого Saleen S7. В любой другой день, в любой другой жизни она бы уже готовила атаку, просчитывала траекторию, искала миллиметры для обгона в следующей шпильке. Но сегодня всё было иначе. Сегодня она вела не гонку, а диалог с призраками.

Взгляд пилота на мгновение, всего на долю секунды, скользнул с мокрого асфальта на проносящиеся мимо трибуны. Там, среди пестрой, размытой скоростью толпы зрителей в дождевиках, вдруг полыхнуло красное пятно. Ярко-алая куртка, знакомый силуэт, кепка с гарцующим жеребцом, надвинутая на глаза. Сердце пропустило удар, потом еще один, заглушая даже яростный рев битурбированного V8 за спиной. Время словно растянулось, превращаясь в вязкую патоку.

«Шарль?» — эта мысль вспыхнула в мозгу ярче сигнальных огней на приборной панели.

Ей показалось, что он стоит там, у самого ограждения, прижавшись к сетке, и смотрит прямо на неё. Не как соперник, не как бывший, вычеркнувший её из жизни, а как тот, кто ждет. Кто приехал, чтобы всё исправить. Разум отчаянно кричал, что это бред, галлюцинация воспаленного от недосыпа мозга, но тело, предавшее её, среагировало быстрее логики. Нога дрогнула на педали газа, руль инстинктивно дернулся влево — туда, где стоял этот призрак в красном.

Секунда замешательства на городской трассе стоила непростительно дорого. Заднюю ось мгновенно сорвало на скользкой белой разметке. Машину развернуло, и мир за визором шлема превратился в смазанную, тошнотворную карусель из серых стен, неба и мокрого асфальта. Удар о высокий бордюр был глухим, жестким и болезненным, отдавшимся вибрацией во всем позвоночнике. Подвеска хрустнула с отвратительным звуком, словно сломанная кость живого существа.

Когда пыль улеглась, а двигатель заглох, Елена сквозь пелену слез увидела, что на трибуне никого нет. Просто случайный парень в дешевом дождевике Ferrari, который даже не смотрел в её сторону, увлеченно снимая проезжающие болиды на телефон. Это был просто фанат. Чужой, незнакомый человек, которому не было дела до её драмы. А она сидела в разбитой машине стоимостью в миллионы, чувствуя, как стыд, разочарование и осознание собственного безумия заливают её горячей, удушающей волной.

Троттерниш

Спринт по узкому горному серпантину на острове Скай всегда был ее стихией. Здесь, среди величественных скал и туманов, не было места ошибкам — только чистый, животный инстинкт и абсолютное доверие к технике. Но сегодня инстинкты молчали, заглушенные навязчивым, лихорадочным шепотом в голове, который становился всё громче с каждым километром.

«Если я выиграю этот заезд, мы помиримся. Это знак. Вселенная любит победителей. Если я буду первой, он почувствует. Он вернется».

Она летела вверх по склону, атакуя каждый поворот с одержимостью фанатика, граничащей с суицидом. Противники мелькали в зеркалах заднего вида и исчезали, не в силах поддерживать этот безумный темп. Машина работала на пределе возможностей, двигатель выл на высоких оборотах, умоляя о пощаде. Нога вдавливала педаль в пол, не смея сбрасывать скорость даже там, где здравый смысл кричал: «тормози».

Впереди показалась сложная, коварная связка слепых поворотов. Обычно Елена проходила их на третьей передаче, филигранно работая газом и тормозом. Но сегодня внутренний голос, этот демон надежды, шептал: «Быстрее. Рискни. Ради него. Докажи, что ты достойна».

И она рискнула. Переключилась вниз слишком поздно, бросила тяжелую машину в апекс на скорости, которая была за гранью законов физики. Agera взвыла, широкие шины отчаянно пытались вгрызться в мокрый асфальт, но центробежная сила и инерция оказались сильнее. Гиперкар беспомощно вынесло на обочину — прямо в густой, жесткий вереск и мокрую грязь. Камни застучали по карбоновому днищу, как пулеметная очередь, разрывая сердце.

Елена ударила по тормозам, но было уже поздно. Машина проскользила еще несколько метров и замерла в метре от опасной каменной гряды, беспомощно увязнув по брюхо в раскисшей земле. Она заглушила двигатель, и наступила тишина. Мертвая тишина горного плато, давящая на уши. Никакого триумфа. Никакого знака свыше. Только резкий запах паленого сцепления, стук остывающего металла и ледяное осознание собственной глупости. Она снова проиграла спор с самой собой, поставив на кон всё и не получив ничего.

Эдинбург

Предпоследняя гонка перед финальным этапом на треке. Древний город, похожий на мрачные декорации к готическому роману, тонул в ранних сумерках и бесконечном дожде. Старинные фонари отражались в бесчисленных лужах, создавая иллюзию бесконечного, запутанного лабиринта из света и теней.

Елена стартовала с пит-лейна из-за полученного штрафа. Ситуация требовала агрессии: ей нужно было прорываться через пелотон, обгонять, рисковать, чтобы набрать хоть какие-то очки. Но внутри была звенящая пустота. Она ехала механически, как плохо настроенный робот, выполняющий заложенную программу, лишенную смысла. Руки крутили руль, ноги жали на педали, но душа осталась где-то далеко.

На длинной прямой перед величественным Эдинбургским замком она увидела в зеркале заднего вида яркий свет фар. Ксеноновый луч прорезал темноту, отражаясь от мокрого асфальта, пронзительный и до боли знакомый. Точно так же, с таким же холодным оттенком, светили фары его личной Ferrari в тот вечер в Риме, когда они возвращались в отель, смеясь и держась за руки. Воспоминание ударило под дых, выбивая воздух из легких сильнее любой перегрузки.

На долю секунды реальность поплыла. Вместо того чтобы перекрыть траекторию, защитить свою позицию, как сделал бы любой профессиональный гонщик, она сместилась в сторону, освобождая идеальную линию. Подсознательно, глупо, иррационально она ждала, что сейчас её обгонит он. Что это всё — какая-то сложная игра и он приехал сюда инкогнито, чтобы погоняться с ней, как в старые добрые времена, чтобы подмигнуть аварийкой и умчаться в закат вместе.

Мимо с громовым ревом пронесся темно-синий Bugatti Chiron, обдав её шлейфом грязной водяной пыли. Аарон Келли, вероятно, даже не понял, почему лидер чемпионата так легко, почти учтиво, уступил ему дорогу. Он просто нажал на газ и ушел в точку, растворяясь в дождевой пелене.

Елена осталась одна на мокрой, темной трассе. Слезы обиды и бессилия смешивались с потом под шлемом. Она пропустила чужака, приняв его за того, кого здесь не могло быть и никогда не будет. Это было дно. Абсолютное, беспросветное дно. В этот момент она больше не была великой гонщицей, «Королевой трека». Она была просто маленькой, потерянной девушкой с разбитым вдребезги сердцем, которая искала его лицо в каждом встречном шлеме, в каждом блике света — и раз за разом проигрывала главную гонку своей жизни собственным призракам.

Эта двойственность сводила с ума. Мозг отчаянно цеплялся за первый образ, пытаясь убедить себя, что второй — просто кошмар, дурной сон. На фоне недосыпа, стресса и депрессии ее стали посещать странные мысли, которые казались ей логичными: уйти из спорта, закончить с гонками, лишь бы быть рядом с Шарлем. Стать послушной, чтобы соответствовать ожиданиям.

Она стала суеверной. Раньше перед гонкой Елена проверяла телеметрию и давление в шинах. Теперь она ловила знаки. Если птица пролетит слева — значит, день будет удачным. Если кофе утром окажется слишком горьким — жди беды. Вчера она надела кепку Ferrari, которую носила в Токио, когда они гуляли по городу. Ей казалось, что эта вещь хранит частичку их счастья и может притянуть удачу. Глупость. Детская, наивная глупость взрослой женщины, которая просто не хочет принимать реальность.

В квалификации это сыграло с ней злую шутку. Она выехала на трассу, твердо решив, что если возьмет поул, то Шарль обязательно позвонит. Это стало ее навязчивой идеей. Каждый поворот, каждое торможение были посвящены не секундам на табло, а этому выдуманному условию. Но гонки не терпят сделок с судьбой. На мокром асфальте Black Hills Race она перетормозила в шпильке, заблокировала колеса и вылетела в гравий. Машина застряла, беспомощно вращая колесами.

Сидя в кокпите, пока маршалы бежали к ней с желтыми флагами, Елена не злилась. Она просто почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Сделка сорвалась. Вселенная не приняла ее условия. Значит, звонка не будет.

Вечером в отеле она лежала на кровати, глядя в потолок. Телефон молчал. Ни сообщений, ни пропущенных. Только уведомления от команды и бесконечный поток новостей, который она даже не читала. Надежда, которая еще теплилась утром, медленно умирала, уступая место чему-то темному и тяжелому. Потере интереса к любимому делу.

Еда тоже потеряла вкус. Она механически жевала салат за ужином, не чувствуя ни соли, ни свежести овощей. Разговоры с Лиамом и Кристианом проходили мимо ушей, превращаясь в белый шум. Они спрашивали о самочувствии, о машине, о планах на завтра. Она кивала, отвечала короткими фразами, но мыслями была далеко. Там, где всегда светит солнце и где она была счастлива.

Номер в отеле был серым. Не приглушенно-серым, благородным, а именно серым — той безликой, больничной серостью, которая пропитывает дешевые гостиницы на окраинах, где останавливаются командировочные, которым все равно, где спать. Плед на кровати, ковролин на полу, пластик подоконника, даже свет лампы — всё отдавало этим цветом. Елена не выбирала этот отель. Отель выбрал распорядитель гонки, и теперь она лежала на кровати, разглядывая потолок, на котором одна плитка заметно выступала над остальными.

Восемь вечера. Или девять. Шторы не задернуты, и за окном видно, как ветер гнет верхушки деревьев. Дождь то начинается, то прекращается. Капли ползут по стеклу, останавливаются, срываются вниз. Завтра у нее заключительная гонка в Black Hills Race, а желания участвовать нет совсем. Резко стало плевать на результат, на кубок, на команду.

Телефон лежал экраном вниз на тумбочке. Елена смотрела на него уже полчаса. Стекло отражало кусок лампы и угол подушки. Индикатор уведомлений не горел. Она знала, что не горит, потому что проверила семнадцать минут назад. Потом еще раз — четырнадцать минут назад. Потом еще. Каждый раз, поднося телефон к лицу, она видела одно и то же: список контактов, мессенджеры, рабочие чаты. Его имя не появлялось в уведомлениях уже одиннадцать дней.

Одиннадцать дней. Простое число, неровное, колючее, как осколок того самого разбитого стакана. Раньше этот черный прямоугольник жил своей собственной, бурной жизнью. Он вибрировал от сообщений, светился от дурацких мемов, которые Шарль присылал в три часа ночи, разрывался от видеозвонков. Теперь гаджет превратился в надгробный камень. Холодный, молчаливый и бесполезный. Елена протянула руку, коснулась пальцем темного стекла, но не нажала кнопку активации. Ей не нужно было видеть пустой экран блокировки, чтобы понять очевидное: никто не ищет встречи.

Где-то внизу, в конференц-зале с плохим кофе и жесткими стульями, сейчас шло собрание команды. Кристиан, наверняка, с красным от напряжения лицом доказывал инженерам необходимость смены настроек подвески под дождь. Лиам, скорее всего, пытался шутить, чтобы разрядить обстановку, но нервно постукивал ногой под столом. Механики обсуждали давление в шинах и углы атаки антикрыла. Люди работали, спорили, жили гонкой. Они боролись за доли секунды, за очки, за престиж марки.

Елене же эта суета казалась абсурдной, словно возня муравьев перед неизбежным ливнем. Какая разница, придет она пятой или двадцать пятой? Кубок — это просто кусок металла, который будет пылиться на полке. Титул — строчка в Википедии. Всё это не имело веса, не имело цвета и вкуса. Единственное, что имело значение, сейчас находилось вне зоны ее доступа, за тысячи километров, в другой жизни, куда вход ей был заказан.

Тяжесть в теле стала почти физической. Гравитация в этом номере работала иначе, прижимая к дешевому матрасу с удвоенной силой. Даже мысль о том, что нужно встать, дойти до ванной и смыть косметику, казалась неподъемной задачей, требующей титанических усилий. Проще было лежать и смотреть на ту самую выступающую плитку на потолке, изучая трещину, похожую на русло высохшей реки.

Внутри окончательно умерла надежда на чудо. Глупые суеверия, вера в знаки, попытки договориться с судьбой — всё это рассыпалось прахом. Магии не существовало. Была только физика, статистика и жестокая реальность. Шарль не позвонит, потому что она хорошо проедет сектор. Он не вернется, потому что она наденет его кепку. Связи нет. Нити оборваны. Навсегда.

Девушка медленно перевернулась на бок, спиной к телефону и окну. Пружины кровати жалобно скрипнули. Она подтянула колени к груди, принимая позу эмбриона — единственное положение, в котором дышать было чуть легче. Будильник на завтра она так и не поставила. Ей было всё равно. Если она проспит старт, мир не рухнет. Он уже рухнул, просто никто, кроме нее, этого еще не заметил.

*          *          *

За столом собрались все, но ощущения уюта и тепла почти не было. Вместо этого в доме повисла тягостная тишина, нарушаемая изредка постукиванием приборов о фарфор. Такая неестественная молчаливость исходила от одного человека, у которого в последнее время тоже не задалось ни в личной жизни, ни в гонках.

Шарль старался придавать этому минимум значения, объясняя всё временной черной полосой. В конце концов, у кого их не было? Для прессы, фанатов, может быть, это и звучало убедительно, однако не для Паскаль. Материнский инстинкт подсказывал, что проблема не в машине или нарастающем конфликте в команде, а где-то глубже. Как бы Шарль ни старался выглядеть спокойным и «обычным» перед семьей, мама всегда умела считывать малейшие изменения в поведении сына.

Сегодня он должен был приехать на их семейный ужин с Кармен. Отпраздновать, так сказать, восстановление утраченных связей. Но Суше сказала, что не сможет, потому что у нее съемки для журнала. Паскаль не сильно расстроилась отсутствию девушки на общем застолье. Ей молодая француженка никогда не нравилась и вряд ли когда-нибудь заставит поменять свое мнение. Для общественности они выглядели как идеальная пара, которую аудитория так обожала; за кулисами никакой любви не происходило. Разве что ее далекое эхо.

Гораздо лучше было бы, если рядом с сыном сидела Елена. После встречи на Комо она ей очень понравилась — и как девушка, и как человек в целом. Невозможно не заметить, как Шарль светился, держа хрупкую руку, которая уверенно переключает передачи на выходе из апекса на скорости больше ста километров. Да и остальным она тоже оказалась мила.

— Ты не ешь, — наконец прервала она молчание. Паскаль говорила, как всегда, мягко, при этом четко.

Шарль поднял глаза, на мгновение возвращаясь из своих мыслей в реальность семейного ужина в Монако.

— Не голоден, maman. Много работы на симуляторе, устал.

— Дело не в работе, — отрезала Паскаль, откладывая салфетку. — Дело в том, что ты пытаешься убедить себя в счастье, которого нет. Кармен тебе не подходит, Шарль. Она красивая, послушная и удобная, как диван в гостиной. Но она не знает тебя. Она видит пилота Ferrari, принца Монако. А Елена... Она видела Шарля.

— Мама, давай не сейчас, — Леклеру потребовалось много усилий, чтобы не поддаться эмоциям.

Одно только имя вызывало в груди жгучую боль. Вроде бы прошло уже несколько месяцев с момента, как они расстались. Воспоминания должны были осесть где-то в глубине души или вовсе исчезнуть. Стоило «вернуться» к прежней жизни, забыв о прошлом, как тут же что-то о нем напоминало. В голове сразу всплывали образы, от которых в груди неприятно саднило. Нет, он не может. Гордость не позволяет.

— Почему? — не понимала мама. — Что между вами произошло? Вы поссорились?

Не то слово. Сказать правду было для Шарля еще хуже. Выставлять себя эгоистом и идиотом не хотелось. Не перед братьями тем более. Признаться в неправоте значило признать себя трусом. Но разве молчание не большая трусость? Паскаль не отвела взгляд. Глаза матери, темно-карие, почти черные в приглушенном свете столовой, смотрели спокойно и прямо. Она не давила, не требовала ответа. Просто ждала. Так умеют только матери — ждать бесконечно долго, пока сын перестанет прятаться за чужими фразами.

Шарль опустил вилку. Зубцы оставили на белой скатерти след от оливкового масла — маленькое желтоватое пятно. Лоренцо, сидевший справа, сделал глоток воды и слишком старательно изучал тарелку с пастой. Артур ковырял ножом корку хлеба, не поднимая глаз.

— Мы с ней... решили взять паузу, — тяжело дались слова парню.

— Паузу? — Паскаль тихо рассмеялась, но в этом смехе не было веселья, только горечь. — Шарль, «паузу» берут, когда нужно подумать, какую пиццу заказать. А когда из жизни вычеркивают человека, который заставлял твое сердце биться, это называется побег.

Она отложила салфетку, аккуратно расправив ее на коленях. Каждое ее движение было пропитано достоинством, которое не позволяло опускаться до скандала, но и не давало возможности увильнуть от разговора.

— Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепая? — голос матери стал тише, почти интимным. — Кармен присылает мне фото с ваших «свиданий». На них ты улыбаешься, да. Но глаза, Шарль... Твои глаза пустые, как витрины магазинов в воскресенье.

Леклер дернулся, словно от пощечины.

— Мы слишком разные, maman! — выпалил он, чувствуя, как контроль ускользает. — Она — хаос. Она — риск. А мне нужен порядок. Мне нужна стабильность, чтобы выиграть титул. Елена... она тянет меня в бездну. С ней я забываю, кто я такой.

— А может, с ней ты, наоборот, вспоминаешь? — парировала Паскаль, не отводя взгляда. — Может, ты просто испугался того, насколько настоящим становишься рядом с ней? Страх — плохой советчик, сынок. Особенно когда речь идет о любви.

Шарль сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном. Он резко встал, ножки стула противно скрежетнули по паркету.

— Я не буду это обсуждать. Это моя жизнь, и я сам решаю, с кем мне быть. Кармен — мой выбор. Точка!

Он вышел на террасу, хлопнув дверью сильнее, чем хотел. Ночной воздух Монако был теплым и влажным, но Шарля била мелкая дрожь. Внизу, в порту, перемигивались огни яхт, жизнь кипела своим чередом — богатая, красивая, глянцевая. Именно та, которую он так старательно строил. В глубине души он знал, что это всё обман. Ему не нужна стабильность. Пусть лучше будет хаос, зато приносящий уйму чувств. Летать на огромные расстояния, чтобы увидеться; не притворяться на камеру и быть собой. Вот та жизнь, которая нужна Шарлю. Вот та жизнь, которую он потерял…