Глава XX. В осколки
Намечавшийся дождь в Имоле не предвещал ничего хорошего. Мало того, по прогнозу должен пойти ливень. А это значит что трасса станет крайне сложной. В условиях Формулы, заезд бы перенесли, но для Driveclub погода не являлась оправданием для отмены. От этого накал на трассе обещал быть сильный и одновременно в сердцах многих таилась тревога за безопасность. Как гонщиков, так и зрителей. Организаторы пытались предотвратить любые риски и организовали безопасность выше чем в F1. Но даже самые прочные ограждения и самые широкие зоны стока воды не могли отменить законы физики. Влажный асфальт «Автодромо Энцо и Дино Феррари» был подобен полированному граниту, на котором тончайшая пленка воды превращалась в смертоносный каток. Воздух, тяжелый от насыщенной влагой атмосферы, пах озоном, горячим гудроном и тревогой.
В таких условиях гонка превращалась из соревнования в скоростное выживание. Пилоты, запертые в своих кокпитах, вели тихий диалог с инженерами, голоса в шлемофонах были спокойны, но за этим спокойствием скрывалось напряженное вычисление рисков. Выбор покрышек становился главной стратегией. Полные дождевые «аква» для потока воды? Или промежуточные «интеры», если дождь ослабнет? Неверный выбор на старте мог похоронить все шансы.
Гараж Koenigsegg напоминал штаб-квартиру перед генеральным сражением. Царила сосредоточенная, почти хирургическая тишина, нарушаемая монотонным гулом компьютеров и сдержанными командами Кристиана фон Кёнигсегга, который лично наблюдал за последними приготовлениями. Инженеры с лицами, озаренными холодным свечением мониторов, вносили последние коррективы в карты настроек: более мягкие антикрылья для максимального прижимной силы, особые режимы работы систем стабилизации и антипробуксовки, адаптированные под аквапланирование.
Елена, уже облаченная в свой огнеупорный комбинезон, стояла перед своей Agera RS, превращенной в настоящий «водный истребитель». На машину установили усиленные тормозные диски и увеличенное заднее антикрыло, что делало ее похожей на хищную птицу, распушившую перья перед броском. Механики с ювелирной точностью проверяли каждую щель, каждое соединение, зная, что в условиях нулевой видимости и сцепления любая мелочь могла стать роковой.
Но не предстоящая гонка так тревожила Гебневу. Даже не начавшийся дождь на трассе, который пока шел мелко. Ее мысли были заняты Шарлем. А когда в голове сидит он трудно сосредоточиться на чем-то, особенно когда скоро начнется заезд. Слова Дуэна проходили мимо как вода сквозь пальцы. В ответ только кивки и короткое «угу». Правда образы, встававшие перед глазами девушки не были радужны и не отображали жаркие сцены страсти. Скорее тревога и сомнения терзали душу. А это еще хуже.
За последние дни поведения монегаска сильно изменилось. Вместо привычных огоньков в глазах, которые так возбуждали Елену она ловила отстраненность. Их страсть не была наполнена любовью, а скорее животным голодом, требовавший немедленного утоления. После Рима Шарль и вовсе как будто потерял интерес к своей возлюбленной. Они спали в разных номерах, а прощались без привычного поцелуя в губы. Номер без него напоминал четыре голые стены, где ничего кроме холода и тлена ничего не имелось. С самого утра по всему паддоку гонщица бегала как укушенная пытаясь найти Леклера, но нигде его не оказалось. На сообщения и звонки не отвечал. В боксах Ferrari тоже не видели.
И эта неизвестность съедала ее изнутри гораздо сильнее, чем предстартовое волнение. Она ловила себя на том, что взгляд ее снова и снова блуждает по входу в гараж, выискивая знакомый силуэт. Но вместо Шарля она видела лишь суетящихся механиков и озабоченные лица команды. Эта отстраненность была хуже любого скандала, любой вспышки ревности. Молчание было громче самого оглушительного рева мотора.
— Елена, ты меня слышишь? — голос Дуэна прозвучал прямо у нее над ухом, заставив вздрогнуть. — Настройки для влажной трассы. Мы идем на максимум даунфорса. Передние крылья на 5% больше угла атаки. Не забывай, первые круги – самые опасные. Асфальт холодный, резина не прогревается.
— Да, да, я поняла, — она кивнула, заставляя себя сфокусироваться на его лице, на схемах на планшете. Но слова доносились будто сквозь толщу воды. Где он? Что случилось? Неужели все кончено, так и не успев начаться по-настоящему?
Времени задумываться не было. Скоро предстоял старт. Машины начали выкатывать вдоль пит-лейна к стартовой. Небо затянуло серыми унылыми тучами и дождь шел без остановочно. Трасса уже стала влажной, но пока не сильно. Все перешли на промежуточные, хотя возможно понадобятся точно дождевые. Капли падали на стекло, застилая обзор. Дворники не сильно помогали. Особенно в предстоящей кутерьме, где от брызг шин ничего не будет видать совсем. К сожалению таковы условия. Против природы не попрешь, а отменять поздно.
Поул в этот раз достался W Motors они себя здорово показали в квалификации, не оставив шанса никому. За ним шли McLaren P1 и Rimac Nevera уступив несколько десятых секунд. Четвертым Шла Regera Лиама, а прямо за ним Bugatti Chiron. Шестой как раз шла Елена.
Ее машина темно-красного почти багрового цвета, подобно капле свежей крови в серой массе, заняла свою позицию. Дождь барабанил по карбоновому кузову, капли застилали визор шлема, превращая огни стартовой рампы в размытые сгустки цвета. Она провела рукой по лицу, пытаясь стряхнуть воду, но это было бесполезно — новая волна брызг тут же заливала поверхность. Внутри кокпита пахло озоном, горячей пластмассой и ее собственным, приглушенным страхом. Не страхом перед трассой — с ней она была на «ты». А страхом перед той пустотой, что зияла в груди с самого утра.
— Пять минут до старта, — прозвучало в шлемофоне, вернув ее в реальность с жестокой резкостью.
Разум мгновенно стал холодным как кусок льда. Ничего больше не отвлекало Елену. Она смотрела только вперед крепко сжимая баранку. Руки впились в руль, а нога уже готова была до упора нажать на газ. Впереди маячил зад машины Лиама, а рядом на позицию впереди ее заклятый соперник из Bugatti. Сердце стало манометром, отсчитывающего мгновения до старта. Только гонка. Только победа. Никаких мыслей о Шарле.
Три... Два... Один... СТАРТ!
Двадцать четыре гиперкара и суперкара сорвались с мест и начали мгновенно разгоняться. Прорываться вперед из середины пелатона очень тяжело, а с плохой видимостью еще сложнее. Позади уже кто-то успел столкнуться друг с другом, но сейчас это меньше всего волновало.
И тут же мир сузился до размеров кокпита, до мокрого асфальта запотевшего лобового стекла и до размытого красного габарита Regera Лиама впереди. Свист турбин, перекрываемый яростным воем V8 и V12, оглушил все остальные звуки. Но главным врагом стала не мощь конкурентов, а вода. Первые же брызги из-под колес Chiron, шедшего рядом, обрушились на ее лобовое стекло сплошной молочно-белой пеленой. На несколько критических секунд она ослепла, управляя машиной инстинктивно, по едва заметному отклонению руля, по подрагиванию кузова, по шестому чувству, которое у гонщиков вырабатывается годами.
«Не бороться, а танцевать», — пронеслась в голове заученная mantra. На сухой трассе ты борешься с соперником, выжимая каждую лошадиную силу. На мокрой — танцуешь с самой трассой, чувствуя ее скользкое дыхание, ее коварные неровности, ее изменчивый характер. Правая нога, работая с педалью газа, была нежна и точна, как смычок скрипача. Малейшая грубость, резкое нажатие — и тысяча с лишним лошадей развернет заднюю ось в изящный, но смертельный пируэт.
Первый поворот, печально известная «Тамбурелло», встретил их стеной брызг и хаосом. Кто-то в середине пелотона не рассчитал, зацепил соседа, и несколько машин, словно кегли, понеслись в сторону, оставляя за собой шлейф обломков и выбитых из-под колес ливневых канавок водяных брызг. Елена лишь краем глаза зафиксировала мелькание желтого McLaren, кувыркающегося через отбойник. Холодный ужас сковал ей спину, но руки продолжали работать — плавно, уверенно.
Она проскочила хаос, ощущая, как ее Agera плывет, скользит, но послушно держит заданную траекторию. Антикрылья делали свое дело, вжимая машину в асфальт, но на таких скоростях даже они не были панацеей. Прямо перед ней Chiron, шедший пятым, на выходе из поворота вдруг клюнул носом и пошел в занос. Пилот отчаянно боролся с машиной, выравнивая ее, но потеря темпа была неизбежна. Две позиции в кармане. Теперь прямо по курсу — Regera Лиама.
— Внимание, желтые флаги на втором и третьем секторе, — доложил Дуэн. — Много обломков. Будь готова к объездам.
Елена лишь щелкнула переключателем на руле, подтверждая, что поняла. Говорить было некогда. Весь ее мир сейчас был здесь: мокрый асфальт, визг шин, борющийся с шумом дождя, и показания телеметрии на дисплее — температура, давление, износ. И все же, на самом дне сознания, в самом его тихом и заброшенном углу, жила тень. Тень человека, которого не было рядом. Человека, чье отсутствие ощущалось острее, чем любая физическая боль.
Лиам, видя ее в зеркалах, пропустил. Четкий, выверенный тактический ход. Его Regera была быстрее на прямой, но в этих условиях ее мощность была палкой о двух концах. Agera Елены, чуть более сбалансированная и предсказуемая, была идеальным «бульдозером» для пробивания стены брызг. Теперь она шла четвертой. Впереди — Nevera, P1 и лидирующая Lykan Hypersport.
Дождь усиливался, превращаясь в сплошную стену воды. Видимость упала почти до нуля. Пришлось включить двойные желтые фары, но они лишь подсвечивали безумие водяного вихря, в котором они неслись. Скорость пришлось сбросить, но даже 200 км/ч на мокром асфальте в слепую были сродни русской рулетке.
Именно в этот момент ее мир перевернулся с ног на голову. На выезде из быстрого правого поворота «Пиратчелла» ее левое переднее колесо попало в глубокую лужу, скрытую тенью от трибун. Эффект аквапланирования был мгновенным и пугающим. Машина перестала слушаться руля, поплыла прямо, к внешнему отбойнику. Сердце Елены упало в пятки. В ушах зазвучал собственный крик, заглушаемый ревом мотора. Инстинктивно, не думая, она сбросила газ, не блокируя колеса, и легким, почти невесомым движением скорректировала руль в сторону заноса.
Казалось, вечность длилась эта борьба. Секунда? Две? Машина вильнула, задняя ось пошла вразнос, но сработала электроника, а главное — сработал ее собственный, выстраданный годами навык. Aerra поймала сцепление, дрогнула всем кузовом и, словно обессилев, продолжила движение, уже по краю трассы, чуть не задев стену.
— Елена! Доклад о состоянии! — в шлемофоне голос Дуэна сорвался на крик.
— Все... все в порядке, — выдохнула она, чувствуя, как дрожь пробирается по рукам. — Аквапланирование. Выровнялась.
Она отделалась испугом. Но атаковать в таких условиях было безумием. Теперь она ехала на выживание, как и все остальные. Гонка превратилась в медленное, методичное убийство машин и нервов пилотов.
И тут, обходя разбросанные по трассе обломки, она увидела его. Свой шанс. Lykan Hypersport, шедший первым, явно перегрел тормоза в одной из предыдущих схваток. Из-под его колес на торможении вырывался не просто дым, а пар, смешанный с едким запахом гари. Пилот машинально притормаживал раньше, опасаясь отказа.
«Слабость», — безжалостно констатировал ее гоночный мозг.
Дождь начал понемногу стихать, превращаясь из ливня в назойливую морось. Видимость улучшилась. Асфальт все еще был мокрым, но на нем уже появились «полуторки» — участки, где резина предыдущих машин высушила траекторию. Это был ее момент.
— Дуэн, как мои шины? — спросила она, подбираясь к корме ливанского гиперкара.
— Износ в норме. Температура в идеале. Можешь атаковать.
Она пошла на обгон не на прямой, где Lykan все еще был могуч, а на входе в сложную S-образную связку поворотов «Аква Минерале». Она зашла с внутренней стороны, загрузив передние колеса поздним, но точным торможением. Ее машина, как нож в масло, вошла в поворот, заняв идеальную траекторию. Пилот Lykan, застигнутый врасплох, попытался закрыться, но было поздно. Он лишь на мгновение потерял сцепление, и этого хватило. Багровая Agera вышла из поворота уже первой.
Трибуны, промокшие до костей, взорвались ликующим ревом. Ливень, хаос, несколько аварий — и вот она, женщина за рулем шведского гиперкара, вырывается в лидеры в самых нечеловеческих условиях!
Но расслабляться было рано. Позади, как призрак в серой пелене дождя, маячил желтый силуэт McLaren P1. А на пит-стенах уже зажглись таблички, предупреждающие о новом шторме, надвигающемся на трассу. Самом сильном за весь день.
Елена бросила взгляд на зеркало, на размытый оранжевый силуэт, на серое, свинцовое небо. И в этот момент осознание накрыло ее с новой силой. Ей было страшно. Не за свою жизнь, не за победу. А за ту пустоту, что ждала ее после финиша. За молчание, которое было громче любого рева мотора. За человека, чье отсутствие в этот самый тяжелый момент ранило больнее, чем самое яростное поражение.
Она сжала руль так, что кости побелели.
«Держись, — приказала она себе. — Просто держись. Доедь до финиша. А там... посмотрим».
* * *
Это была не гонка. Это была битва за выживание. Адская бойня в которой повезло добраться до финиша почти половине. Восемь машин сошли с трассы. Несколько раз поднимались желтые флаги и трижды красные. Зрелище получилось захватывающим и вместе с тем трагичным. Слава богу никто не пострадал, но переживаний на трассе случилось уйма. Победа Koenigsegg досталась с огромным трудом, еще большим чем в Риме. Если бы не мастерство пилотов, грамотное взаимодействие всех членов коллектива и умение адаптироваться к любым условиям, то вряд ли бы команда выиграла. В очередной раз шведы показали что значит братство.
Хотелось, чтобы все быстрей закончилось. Награждение, интервью, поздравления. Гебнева как никогда больше всего хотела избавиться от этого. Убежать, спрятаться. Показывать фальшь на людях, принимать поздравления после адски тяжелого заезда слишком тяжело. Время тянулось необычайно долго. Еще дольше чем на трассе.
Все тело после гонки, комбинезона и душного кокпита горело и изливалось потом. Приняв ледяную ванну, тело не надолго пришло в норму. Вода как толстая пленка обволакивала каждую мышцу, каждый миллиметр кожи, словно защищая от внешнего мира. Победа. Еще одна. Багровая Agera, преодолевшая водный хаос, ее имя, скандируемое трибунами. Но все это было каким-то далеким, словно происходившим не с ней. Единственное, что она по-настоящему чувствовала — это гулкую, нарастающую пустоту в груди, которую не мог заполнить ни один трофей.
Вытеревшись наспех и надев на себя старый, мягкий худи и тренировочные штаны, она вышла в пустой, залитый неоновым светом коридор за паддоком. Основная толпа уже разошлась, команды сворачивали оборудование. Где-то вдалеке слышались радостные возгласы механиков McLaren, сумевших зацепить подиум. Она шла, не видя цели, просто двигаясь прочь от шума, от света, от необходимости снова улыбаться.
Быстрей в отель. Она почти бежала по пустынным, блестящим от неона и недавно вымытого пола коридорам, ведущим в сторону отелей. Каждый шаг отдавался в висках глухим эхом, каждый вдох был прерывистым и неглубоким. Ей казалось, что если она остановится, то просто рухнет на холодный кафель и уже не сможет подняться. Гул в ушах от рева моторов сменился оглушительной тишиной, и эта тишина была хуже любого шума.
Дверь в ее номер оказалась не закрытой. Елена помнила, что когда уходила с самого утра, то закрывала. Может быть Шарль пришел? Глубоко в душе теплилась надежда, что так оно и есть. Едва коснулась рука девушки дверной ручки, как ощутила холодный металл и отпрянула. Словно обожглась каленым железом. Почему-то заходить в собственную комнату она боялась. И все же пришлось нажать на ручку, и дверь с тихим щелчком подалась внутрь. Свет был выключен, но из-за полу отдернутых штор лился тусклый, влажный свет вечера. Внутри было тихо и свежо от распахнутого окна на балконе. А еще отчетливо пахло его одеколоном. Гебнева прошла внутрь, пытаясь найти Леклера, но его нигде не оказалось.
Тогда взгляд пал на небольшую записку, которая неподвижно лежала на углу кровати и не сдуло за все время. Буквы были выведены идеальны так, что читались легко и понятно. Правда текст, написанный на листке не был радостным. Вместо тысяч слов на нем оказалось пара предложений:
«Желаю тебе взять кубок. Надеюсь одну мечту ты сможешь исполнить. Прости».
Она стояла неподвижно, сжимая в пальцах этот клочок бумаги, и мир вокруг медленно распадался на атомы. Шум трибун, рев моторов, запах гари и шампанского — все это растворилось в беззвучном вакууме. Остался только холодный, неумолимый текст, выжженный в сознании. Руки слегка подрагивали, но тремор постепенно увеличивался. В ее душе что-то надломилось и мир в одночасье рухнул.
«Желаю тебе взять кубок. Надеюсь одну мечту ты сможешь исполнить. Прости».
Каждое слово было похоже на удар хлыста. «Прости». От этого слова, такого короткого и такого бездонного, в груди что-то надломилось с тихим, сухим треском. Оно не несло в себе объяснений, не оставляло надежды на диалог. Оно было финальным аккордом, точкой в той истории, которая только начинала обретать для нее настоящие, глубокие очертания.
Ноги подкосились и девушка медленно, как автомат, опустилась на край кровати. Бумага хрустнула в ее сжатой ладони. Взгляд упирался в узор на ковре, но не видел его. Внутри была тишина. Та самая оглушительная тишина, что наступает после взрыва. Ни боли, ни гнева, ни отчаяния — лишь ледяное, всепоглощающее онемение. Как будто кто-то выключил свет, и теперь она сидела в полной темноте, не в силах пошевелиться.
Ее пальцы разжались, и записка упала на пол. Она смотрела на нее, на эти идеальные, бездушные буквы. «Надеюсь одну мечту ты сможешь исполнить». Какая мечта? Чемпионский титул? Но он знал, что для нее это не просто мечта, а работа, цель, логичный итог пути. Или он говорил об их мечте? О том хрупком, едва намеченном будущем, которое она так боялась отпустить на волю, но которое уже успело пустить корни в ее сердце? Теперь это не имело значения. Эти слова звучали как насмешка. Как прощание с тем, что могло бы быть, но не сбылось.
По щекам покатились горячие слезы. Они текли сначала молча, без рыданий, без судорог. Просто струились, оставляя на коже соленые дорожки, смешиваясь с запахом шампуня и остатками адреналина. Она не пыталась их смахнуть. Что толку? Они были лишь физическим проявлением той пустоты, что разверзлась внутри. Пустоты, которую еще несколько часов назад заполняла его улыбка, его ревность, его нелепые, эгоистичные, но такие живые попытки быть рядом.
Перед глазами вставал образ Шарля, пишущего эти строки. Сидящим здесь, на этой же кровати, сгорбленным, с лицом, искаженным болью, которую он сам себе и устроил. Он убегал. Как всегда. Когда сталкивался не с внешним противником, а с демонами в собственной голове. Он бежал от сложностей, от необходимости бороться не за победу, а за доверие, за понимание, за право быть не тираном, а опорой.
А самый страшный удар заключался в том, что в его бегстве была своя, извращенная жестокость. Он не кричал, не обвинял, не устраивал сцен. Он просто ушел. Оставив ее один на один с ее победой, которая внезапно стала горькой и ненужной. С ее усталостью, которую теперь некому было разделить. С ее миром, который он так яростно хотел завоевать, но, столкнувшись с его реальностью, предпочел сдаться.
Глубокая, пронзительная дрожь наконец пробрала ее тело. Она обхватила себя руками, пытаясь согреться, но холод шел изнутри. Из той самой пустоты. Комната, еще недавно бывшая убежищем, теперь казалась клеткой. Воздух, пахнущий его одеколоном, стал удушающим. Стена кажется сдавливали, постепенно сужаясь до одной точки. Хотелось бежать, однако ноги не слушались.
И вот наступил пик. Истерика, наполненная разочарованием, болью, разбитым на осколки сердцем. Крик отчаяния раздался на все помещение, правда никто не слышал этого. Тушь растеклась по глазам от слез. Елена вновь познала на себе что значит привязаться к кому-то, полюбить. То чего она так боялась и надеялась не случится, в итоге воплотилось в самых страшных реалиях. Этот день стал самым черным в жизни девушки, который она никогда не забудет. И боль, которую она чувствовала сейчас, была острее любой физической травмы, страшнее любого крушения на трассе.
Гебнева лежала на полу, прижавшись щекой к холодному паркету, и рыдала до тех пор, пока в груди не осталось ни воздуха, ни звука, лишь беззвучные, судорожные всхлипы. Слезы текли ручьями, смешиваясь с потом и дорожной пылью на ее лице, образуя грязные разводы. Она была чемпионом, покорившим дождь и безумие Имолы, но в тот момент чувствовала себя униженной, преданной и бесконечно одинокой.
В тот же день из аэропорта вылетел частный самолет, на котором находилась одинокая девушка, пытавшаяся заглушить боль всем, чем можно. Они никого не хотела видеть, не хотела позориться перед людьми. Общество привыкло видеть сталь, холоднокровие и собранность. А сейчас она была просто разбитой женщиной, позволившей боли сломать себя. И этот разрыв между ее публичным «я» и частным страданием был новой, самой мучительной трассой, на которой не было ни четкой траектории, ни сигналов от пит-стена, лишь слепая, ужасающая неизвестность, уходящая в темноту за балконом, где мириады огней города казались таким же далекими и равнодушными, как и звезды над покинутым автодромом.