Покорность и Привычка
Дни на корабле Багги тянулись однообразно, сливаясь в неясную вереницу для Лиры. Её новая роль – личной хранительницы капитана – стала рутиной. Каждое утро, после короткого, скудного завтрака, который ей приносил один из младших матросов под строгим взглядом Кабадзи, Лира приступала к своим обязанностям. Она убирала каюту Багги, расставляя по местам его беспорядочно разбросанные вещи: яркие клоунские парики, груды карт, сверкающие самоцветы и, конечно, его тщательно выглаженный и порой испачканный в драках цирковой костюм.
Руки Лиры двигались бездумно, механически. Она аккуратно складывала бархатные плащи, протирала пыль с деревянных поверхностей, полировала до блеска золотые цепочки и кольца Багги. Она даже привыкла к специфическому запаху каюты – смеси морской соли, старого грима и чего-то сладкого, похожего на забродившую конфету. Её лицо оставалось бесстрастным, а глаза, хоть и видели всё, не отражали никаких эмоций. Она была словно марионетка, выполняющая заданную программу.
Багги часто приходил в каюту, пока она работала. Он не давал ей прямых указаний, просто сидел на своем кресле, откинувшись назад, и наблюдал за ней. Иногда он что-то бормотал себе под нос о планах захвата новых островов или о каком-нибудь нелепом выступлении, но никогда не ждал ответа от Лиры. Ему, казалось, нравилась её бесшумность и эффективность.
"Ты такая... тихая," – как-то произнес он, наблюдая, как Лира распутывает клубок перьев на одном из его шляп. – "Исполнительная. Не то что эти бездельники. Они только и норовят что-нибудь украсть или натворить." Он хмыкнул, довольный своими мыслями. "Хорошая находка. Очень хорошая."
Команда корабля быстро привыкла к Лире. Она была "личной игрушкой" капитана, и под страхом его гнева никто не смел к ней приближаться или даже заговаривать. Кабадзи, верный помощник Багги, зорко следил за ней, даже когда она просто стояла у двери каюты, ожидая приказа или разрешения войти. Для них она была лишь тенью, безмолвным призраком, принадлежащим только Багги.
Сама Лира не чувствовала ни свободы, ни пленения. Её мир сузился до стен этой каюты и действий, которые ей предписывались. В её голове не возникало мыслей о побеге, не просыпались чувства протеста или надежды. Она просто была. И это полное, абсолютное принятие своей судьбы, эта безмолвная покорность, каким-то странным образом только сильнее распаляли в Багги его необъяснимый, но глубокий интерес к ней. Он был уверен: это его сокровище, которое он нашёл, и оно теперь навсегда принадлежит ему. И это чувство наполняло его самодовольство до краев.