Рождённая дважды

Начинающийся день пахнет мокрой древесиной, выгоревшими за ночь углями в аккуратно выложенном каменном кострище и остатками печеного картофеля. На бревнах уютного лесного сруба еле заметны капли исчезающей росы, а воздух... А воздух кажется опьяняюще невесомым. Если сделать пару шагов вниз от главного входа и взобраться на пенек, можно заметить, как маленькие любопытные бельчата с пушистыми хвостиками заглядывают в окошко на крыше и постукивают по нему своими проворными лапками, пытаясь разбудить ленивых гостей. Пару минут и очаровательный «беличий бунт» приносит желаемые результаты. Первой пробуждается Хюнкяр, потирая глаза и пытаясь понять источник этих странных поскрипываний. Обернувшись к мужу и убеждаясь в его абсолютной неподвижности, женщина замирает на секунду, затем переводит взгляд на стеклянный потолок и, не сдержавшись, заливается громким хохотом. Четыре хитренькие мордашки, заметив, что их раскрыли, суетливо помахивают лапками на прощанье и практически олимпийским прыжком возвращаются в свои «зеленые» владения.

- Моя радость в хорошем настроении с самого утра... Да, любимая?.. – блаженно улыбаясь, притягивая к себе смеющуюся Хюнкяр и зарываясь сонно в ее растрепанные как-то по-особенному очаровательно волосах. – Ах, как же моя красавица пахнет... Душа моя...

- Ай-ай-ай!.. Щекотно же, Али Рахмет!.. – смеясь еще громче и пытаясь увернуться от настойчивых утренних ласк мужа. – Фекели, ну прекрати!.. Подробности нашей с тобой личной жизни уже даже белки зафиксировали, а ты все никак не успокоишься!

- Эйвах, Хюнкяр, эйвах! Утро еще даже не началось, а я уже тебе успел надоесть... Браво, любимая!.. - наигранно нахмуривая брови, пытаясь встать с кровати, а затем резко оборачиваясь и протягивая. – Минутку, какие... Какие еще белки?!

- Маленькие, Фекели... Рыжие такие и такие же, как и ты, бессовестные!.. – еле сдерживая смех и демонстративно отворачиваясь от не сдержавшего этот смех мужа.

Он же в ответ опускается рядом, нежно-нежно обнимает со спины, оставляя на плечах невесомые поцелуи и невыносимо трепетно, словно боясь навредить, поглаживает теплую кожу ее живота. Она боится даже дышать... Ей хочется лишь закрывать глаза от огромного чувства, рождающего в сердце что-то ангельски чистое, укрываться в необъятной ласке его рук и дотрагиваться до кожи, им поцелованной...

- Хюнкяр... - шепча еле слышно. -  Когда ты будешь готова поговорить, тебе нужно лишь дать мне знать... Я с тобой рядом, моя единственная... И все чувствую...

- Как... Как ты понял, что меня беспокоит что-то?.. – привставая моментально, заглядывая в его глаза, а затем, смутившись, опуская ресницы. – Али Рахмет, я... Я просто... Ты же знаешь, как мне трудно говорить о таком, - делая паузу и глубоко вздыхая. – Демир... Демир видел, как мы с тобой целовались возле конюшни дяди Казима. Не смотри так, любимый, я знаю, что ничего преступного не совершила, но мой взрослый сын... Мой взрослый сын отчитывал меня, как девочку!

- Ч-ш-ш-ш... - произнося тихо, гладя по щекам и пытаясь успокоить свою неожиданно встревожившуюся и задрожавшую женщину. – Хюнкяр, пожалуйста... Любимая, не расстраивай себя так... Скажи мне, что тебя беспокоит больше, что нас видел Демир или что мы...

- Нет же, Али Рахмет, нет...Не произноси даже, - приподнимаясь на коленях и бросаясь в объятья так деликатно реагирующего на ее признания любимого. – Не произноси... Я просто устала от этих выходок Демира. Только все входит в нормальное человеческое русло, как он находит причину, чтобы свести меня с ума! Что значит сказать матери: «Ты теперь по всем углам будешь с этим типом шататься?!» Что значит шататься по углам?! Что э...

Но договорить свои переживания она так и смогла. Увидев вмиг потемневшие и налившиеся алыми «прожилками» глаза супруга, разорвавшего объятья и подскочившего с кровати, Хюнкяр замерла от страха... Леденящего, совершенно не похожего ни на какое испытываемое ранее чувство, страха... Все ее тело, начиная от кожи на голове и заканчивая тонкими щиколотками, охватила металлическая, сжимающее каждое маленькое движение в свои тугие оковы, дрожь... Ей хотелось побежать за мужем вслед, но ноги – не слышали... Хотелось остановить его словом, но голос – не мог вырваться из ее онемевшего от отчаянья рта... Медленно опустившись на кровать и осознавая совершенно непроходимую пропасть между людьми, которые так глубоко ею любимы, она лишь уткнулась лицом в подушку, все еще хранящую тепло их утренних объятий, закрыла глаза и горько заплакала...

Али Рахмет же был уже у порога, разъяренный и потерявший контроль над собой от одной лишь мысли о том, что рядом с нежным образом его жены кто-то смог поставить такие оскорбительные слова. Он не помнил больше ни имени своего, ни данных обещаний, ни любви, обугливающей в ту минуту его сердце. Ему хотелось лишь одного – спросить ответа с человека, принесшего столько страданий его любимой женщине... Доли секунд, и он тянется за ключами от автомобиля, брошенными на резной столик у входа. Рядом с тонкой развалившейся связкой – симпатичный кошелек со старой фотографией. Фекели присматривается и замирает. Весь гнев, разгуливающий по его телу, вдруг, выливается в отчаянный удар и обрушивается на дверь.

- Он же ее сын... ее сын... - хватаясь за голову в попытке прийти в себя и еще раз оглядываясь на смеющуюся фотографию возлюбленной с маленьким мальчиком на руках. – Аллах, что я наделал... Моя Хюнкяр... - взбегая по лестницам с невообразимой скоростью и врываясь в спальню. – Любимая... Любимая моя... Маленькая моя, прости... Прости меня, Хюнкяр... Прости меня... - зацеловывая каждый, каждый миллиметр своей никак не реагирующей женщины, а затем забирая к себе на руки. – Любимая, посмотри на меня... Ты меня слышишь?..  Аллах, что же я наделал...

- Али... Али Ра... - шепча еле слышно и открывая глаза. – Дышать... Трудно дышать...

- Сейчас, моя жизнь... - моментально подскакивая и вынося на террасу. – Вот так, любимая... Сделай вдох... - стирая слезы, стекающие с лица на ее побледневшие щеки, гладя по груди и успокаивая так, как может только он. – Моя малышка... Моя куколка... Моя умница... Давай, еще вдох... - не отрывая от нее взгляда и передавая в нем искреннее раскаяние за эту минутную слабость. – Умница моя... Все, Хюнкяр... Все прошло... Все прошло...

- По... поцелуй... - сорвалось с ее уст вместе с восстановившимся дыханием и застало совершенно врасплох потерявшего рассудок мужчину. – Поцелуй говорю, смотрит мне еще...

- Хюн... Хюнкяр, ты... Ты... Аллах, благодарю тебя! – светлея на глазах и целуя, целуя как в последний раз. – Любимая, ты... - сопровождая поцелуи своими жалостливыми «мольбами» о прощении, - ты простишь?.. Простишь меня?.. Я не знаю, что на меня нашло... Я не могу вынести... Не могу вынести даже звука дурного, брошенного в твой адрес... Но это твой ребенок и я должен был держать себя в руках...

- Все, Али Рахмет... - приподнимаясь немного в объятьях и проводя руками по его глазам. – Не переживай так... Я сама не понимаю, что произошло со мной. Мне просто стало невыносимо страшно от того, что я увидела в твоих глазах...

- Хюнкяр... Ты же знаешь, что я никогда бы тебя не смог так огорчить... Любимая, просто... Разве я похож на человека, способного позволить каким-то грязным ртам произносить имя моей невинной, моей чистой женщины?! Даже если... Нет, тем более если это ее сын! – повышая голос, но моментально успокаиваясь и прикасаясь губами к ее лбу. – Я что сорок лет шутки шутил?! Думаешь, я не мог быть настойчивей и любить тебя так, как мне этого хочется? Ради чего я терпел сорок лет?! Почему боялся даже к ладони твоей прикоснуться, Хюнкяр?.. – замирая и обнаруживая себя в очередной раз потерявшимся в ее чистых изумрудных глазах. – Потому что полюбил тебя в первую же секунду нашей первой встречи... Потому что выбрал тебя своей женой в первую секунду нашей первой встречи... В первую же секунду нашей первой встречи я закрыл тебя в своем сердце как самое чистое, что есть на этой земле... Ни на одну, ни на одну женщину, кроме тебя, я не смотрел с вожделением. Ах, любимая, как же ты мне нравилась, но я... Я не хотел нарушать той святой близости, подаренной нам Всевышним... И только... Только с его благословения, ты стала женой моей и, наконец, стала моей... И близость наша телесная это не какие-то животные порывы, а продолжение любви, доверия и брака, благословленного Всевышним...

Она плакала... Плакала и обнимала тело мужчины, так бережно хранящее в себе ее любовь... Ни на какие богатства мира она не променяла бы и секунды, проведенной в этих объятьях. Все самое святое, самое хрупкое и нежное в ней, потерянное по ее внутренним ощущениям безвозвратно, томилось в его огромном сердце... Томилось, питалось неиссякаемой любовью и от этой же любви становилось еще чище...

- И если сегодня моя любимая, моя законная жена хочет целовать меня, - продолжая спокойно, прижимаясь подбородком к ее шее, - я не могу искать каких-то подходящих для этого случаев... Она ждала меня сорок лет...

- Любимый... - прерывая откровения мужа, поглаживая по глубоко дышащей груди и потягиваясь к полураскрытым губам.  – Твоя жена хочет целовать тебя...

Она хотела и целовала... Целовала и целовала... Останавливалась, чтобы посмотреть в его совершенно зачарованные ее любовью глаза, а затем целовала еще нежнее... Вокруг них не было стен и внутри них этих стен больше не осталось. Она касалась ладонями его сердца так проникновенно, словно сердце это не было покрыто кожей... И оно билось... Билось у нее в руках и лишь для нее одной... Она ласкала своего любимого, гладила, рассматривала каждую пору его лица, пытаясь насытиться и наглядеться... Он же сидел совершенно неподвижно, прикрыв глаза, и боялся дышать...

- Хюнкяр, когда ты так нежна и открыта со мной, я... - опуская голову и проводя кончиком носа по ее лицу, - я кажусь себе самым бессильным на этой земле человеком...

- Я люблю тебя, мой родной... Ради... Ради наших чувств, ради неиссякаемого доверия между нами, ради прожитых без тебя лет – я буду сражаться до последнего вздоха. Сын ли это мой, друг ли, брат ли – все равно... Я буду любить тебя еще сильней... Еще сильней...

- Душа моя... Иди ко мне поближе, вот так... Давай, маленькая, коленки тоже прижми, - обхватывая за ноги, прижимая к себе как можно тесней и целуя нежную кожу на груди. – Я даю тебе слово... Я сделаю все, чтобы сердце твое было спокойно и за меня, и за сына... Больше не думай об этом, ладно?..

- Ладно, - прошептала она тихо и прикрыла глаза.

Некоторое время спустя, почувствовав, как тело возлюбленной размякает, а на лицо ее тревожное опускается долгожданная дымка умиротворения, Али Рахмет приподнялся с кресла и побрел в сторону комнаты. Осторожно покачивая на руках случайно провалившуюся в сон жену и укладывая ее на кровать, он улыбался. За столько лет любви он так и не пресытился ее очаровательной особенностью засыпать в самых неудобных местах. Она могла нехотя вздремнуть даже во время серьезных переговоров, утомленная скучными людьми в галстуках и обменом фальшивыми «приятностями». В этом ее неосознанном жесте было столько искренности и какой-то первородной чистоты, что каждый раз ее супругу хотелось лишь укрыть ее чем-то теплым и бережно гладить по волосам...

- Любимый, ты в душе?! – пробуждаясь спустя пару часов после незапланированного сна и не обнаруживая рядом мужа. – Аллах-Аллах, куда этот неугомонный мог подеваться... Ну хоть один день меня без сюрпризов оставь, Фекели! -  мило возмущаясь себе под нос, вставая с кровати и замечая лист бумаги на столике. – Ну, вот...

На смятом пожелтевшем листочке аккуратным каллиграфическим почерком были выведены слова, осветившие мгновенно лицо госпожи Фекели и посеявшие в сердце радость:

«Если бы Всевышний дал мне возможность выбора, я выбрал бы возможность охранять сон моей единственной возлюбленной. С пробуждением, моя радость! Если ты не застанешь меня рядом, знай, что я очень к тебе спешу.

Не забудь позавтракать. Я заварил твой любимый чай на травах и сделал тосты. А, и еще! Ты дала мне слово, что будешь только отдыхать. Даже не думай браться за обед, я все привезу.

Люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Глажу сейчас твое лицо и понимаю, как сильно по тебе соскучился, пока ты спала. Целую тебя.

Ты знаешь, любимая, твои губы еще нежнее, когда ты спишь. Еще раз целую.

Ладно, я пошел.

Твой АРФ»

- Какой же дурной, - блаженно улыбаясь и покачивая головой. – Ой, какой же дурной... Ну, что мне с тобой делать таким?..

А делать было, действительно, нечего... Лишь наслаждаться румяными тостами, приготовленными любимым мужчиной, поливать их многочисленными фруктовыми джемами и радоваться... Радоваться жизни, радоваться любви, радоваться свежему лесному воздуху и томящемуся в груди ожиданию встречи. Оборачиваться по сторонам, подскакивать, словно девчонка, на редкие шумы, доносящиеся с улицы, мечтательно смотреть в окно в надежде увидеть паркующийся автомобиль, а затем ругаться как-то по-особому трогательно... И дышать... дышать... дышать...

- Ма-а-а-а-мочка, сюрприз!!! – выпрыгивая из машины и бросаясь в объятья выбежавшей на крыльцо женщины. – Мамочка, я так по тебе соскучился... Мам, ты же не будешь ругаться, что... что я тоже приехал? Ты сказала, что ещё две ночи надо поспать, но я...

- Ш-ш-ш, сыночек мой... Мамина радость маленькая, - прерывая волнующийся голос ребенка и прижимая его головку к своей груди. – Селим, посмотри на меня... Вот так, мамино счастье... Я каждую секунду твоя, сыночек... Каждую секунду только твоя...

- А-а! Только лисенка значит, да?! А я?! А про меня моя красавица забыла за эти пару часов?..

- Ради Аллаха, любимый, я тебя сейчас покусаю! Ну-ка, подойди к нам... - смеясь озорно и покачивая на руках ребенка, обхватившего ножками ее талию. – Давай же, Фекели, не бойся!

- Да-да, пап, не бойся! Мама только носик тебе откусит! – заливаясь звонким детским смехом, а потом потягиваясь к Хюнкяр и заговорщически шепча. – Лисичка, а у тебя зубки сегодня острые?..

- Обижаешь, сыночек, - смеясь в ответ и целуя крепко его складочки на шее. – Мои зубки всегда готовы к тому, чтобы покусать моих мальчиков. Ах, какой сладкий! Ах, какой же сладкий! Что это за сыночек такой у мамы?!

-Ай, ма-а-а-а-ма! Ну, можно сегодня не меня, а папу покусать?! У меня сегодня о-т-т-т-пуск, - забавно имитируя Али Рахмета и манерно моргая глазками. – Папа, давай сюда свои щечки, а то мама уже даже моих монстриков утомила!

- Ай, Аллах! «Утоми-и-и-и-ла»... Еще и слова такие употребляет, маленький хитрец... - забирая разыгравшегося ребенка из рук жены и опуская на землю. – Сынок, иди лучше побегай по двору и дай возможность тем, кто не утомляется... - еле сдерживая улыбку и притягивая к себе смутившуюся госпожу. – Любимая...

- Милый... – обнимая за торс и проводя кончиком носа по подбородку. – Ты с Демиром говорил, да?..

- Говорил... - улыбаясь в ответ на как всегда точные предположения супруги, целуя нежно ее щеки и шею, а затем добавляя спокойно. – Радость моя, теперь точно можешь быть спокойна... Я пригласил Демира с Зулейхой к нам на поздний обед, чтобы окончательно этот вопрос закрыть. Нет-нет, маленькая, нет... Не тревожься... - реагируя на помрачневший взгляд, забирая ее лицо в ладони и проникновенно проговаривая. – Хюнкяр, тебя это не касается, я сам все решу... Пожалуйста, любимая... Я всего лишь исполняю свой мужской долг...

- Ай, Аллах... - улыбаясь, совершенно неожиданно, обвивая растерявшегося от такой реакции мужа за шею и проговаривая загадочно, - я как-то иначе себе сегодня этот твой мужской долг представляла, господин Фекели, но раз так, то... Ай-ай-ай! Дурн... Али Рахмет, прекрати! – смеясь неприлично громко и пытаясь увернуться от подхватившего ее на руки мужчины.

- Теперь не убежишь от меня, госпожа! – улыбаясь сквозь осыпающиеся на ее губы поцелуи, проходя в гостиную и опускаясь с ней в обнимку на первый оказавшийся на их пути диванчик, так эти поцелуи и не прекратив. – Как соскучился... Как я по тебе соскучился... Хюнкяр моя... Хюн...

- Ах, любимый... Как приятно... Как приятно ты целу... - нашептывая через прерывающееся дыхание, гладя его волосы и плечи, а затем приподнимаясь неожиданно и выглядывая в окно, чтобы убедиться в безопасности бегающего по двору за своим новым мячом ребенка. – Фух... я даже о лисенке забываю, когда ты так... Ах, Али Рахмет...

Но он прервал это дыхание поцелуем... А затем еще одним... И еще одним... И еще... И еще одним... И остановить это желание было совершенно невозможно... Они любили друг друга суетливо, пытаясь успеть... Нет, пытаясь уместить... Уместить в этой незапланированной обеденной ласке все чувства, скопившиеся в груди и мешающие им дышать. Он касался губами ее ресниц, смущенно опущенных и дрожащих, собирал в свои уста ее чувственные вздохи и нашептывал слова, от которых она смущалась еще больше и волновала его... Он гладил ее через ткань легкого летнего платья, изнемогал от тепла ее тела, покрывающегося испариной, и  желал лишь одного – прикоснуться к этому телу, как можно скорей... Сжимая в руках льняной подол и оттягивая его, он, вдруг, ощутил на своих пальцах нежную ладонь любимой женщины. Она останавливала его... Останавливала справедливо, вспоминая о грядущих гостях, скачущем вокруг дома ребенке и ответственности, от которой ей никак не уйти...

- Я тоже... Я тоже невозможно по тебе соскучилась, любимый, но нам нужно потерпеть... Ну, тише... - поглаживая по голове отчаянно громко выдохнувшего мужа и прижимая к себе. – Давай, родной, можешь полежать на мне еще немножко, как ты любишь... А потом пойдем готовиться к обеду, ладно?..

- Ооооффф, Хюнкяр... - опуская голову на ее грудь и пытаясь хоть как-то восстановить дыхание. – Это просто невыносимо... Невынос... Ну, ладно-ладно... Ну, дай носик хотя бы... - реагируя на ущипнувшую его за плечо жену, «проползая» немного вверх и рассыпая короткие щекочущие поцелуи на кончике ее носа. – Радость моя...

Некоторое время спустя, отдохнувшие в ласках друг друга господа Фекели перебрались на кухню. Али Рахмет был крайне настойчив в своем желании не допускать жену к подготовительным «черновым» работам. Усадив ее за стол и окружив блюдцами с разнообразными вкусностями, он принялся разбирать привезенное к обеду меню, подобранное на вкус каждого предполагаемого гостя: аппетитный плов, рассыпающийся от малейшего прикосновения на пропаренные рисинки, ассорти из мяса разной прожарки и тепловой обработки, из последних сил удерживающее в себе такие манкие соки, спелые овощи и фрукты, свежайшие лепешки, несметное количество сладостей, утопающих в пряных щербетах, орешки, напитки и неиссякаемый запас радости... Да, именно радости... Наполняя с лихвой сервировочные тарелки, Али Рахмет, чтобы еще больше развлечь свою хохочущую и поглощающую зеленые виноградинки жену, комично неуклюже вертел в воздухе ножами, нарезал кривые мордочки из оставшихся овощей и укладывал их самонадеянно на блюда в качестве украшений. Хюнкяр же, опустив голову на свою ладонь, внимательно наблюдала за каждым его движением, осознавая, что муж ее сегодня как-то по-особенному очарователен. Не выдержав нахлынувшего и разливающегося на сердце умиления, она подошла к нему тихо, обняла со спины и прошептала:

- Я очень тебя люблю, Фекели...

Фекели же блаженно улыбался, продолжал свои кулинарные «выкрутасы», периодически гладя сомкнутые на животе ладони жены и подкармливая носящегося по «новому домику» ребенка. В какой-то момент, увлекшись разговорами друг с другом, они не заметили, как входная дверь распахнулась и впустила на порог долгожданных гостей. Зулейха, по уже сложившейся традиции, застыла у туалетного столика на входе, разглядывая дивные украшения матери и вынуждая Демира отправиться на «поиски». Первым нашедшимся оказался Селимчик, прыгающий от радости на руках любимого брата и сдающий точные координаты расположения своих «очень влюбленных» родителей. Следом были найдены те самые родители, повергшие и без того борющегося со своими обидами молодого мужчину в еще большую растерянность.

- Кажется, я больше не знаю свою маму... - прошептал последний, застыв у порога и наблюдая за матерью, расслаблено покачивающейся из стороны в сторону в обнимку с Али Рахметом. 

Он, действительно, не знал ее такой. Не знал не потому, что ему не хотелось замечать в ней женщину. Не знал, потому что она никогда прежде этой женщиной не была. Он не видел ее заливисто хохочущей или по-девичьи капризной... Не видел ее весело танцующей или заигрывающей... Не видел кокетливой... Не видел ласкающей... И уж точно никогда не видел ее такой любимой... Женщина, которая стояла в тот момент в нескольких метрах от него, была просто неотразима, и он не мог оторвать от нее своего взгляда. На ней не было привычных бриллиантов, нарядов от именитых модных домов и безупречного макияжа, но... Но рассыпающиеся из нежного пучка волосы, легкое льняное платье с отстегнутыми пуговицами на декольте и проглядывающим кружевом, искренняя улыбка, залитая солнечным светом из маленького окошка... Ах, могло ли быть что-то еще прекрасней?.. Она так жадно обнимала своего мужчину, периодически целуя его спину или шутливо покусывая... Так искренне смеялась над его шутками и казалась такой счастливой, что наблюдающему за ними Демиру, вдруг, стало невыносимо стыдно... Прикусив губу и опустив голову, он вышел в гостиную, забрал на руки лисенка и прошептал на ухо:

- Селимчик, ты можешь позвать нашу маму?

- Брат Демир, ты странный такой, - разводя ручками и хитро улыбаясь. – Если мама с папой долго обнимаются, значит они соскучились и им нужно побыть наедине. Но... - потягиваясь к его лицу и прищуривая глазки. – Но мои монстрики могут тебе помочь. Ты только дай нам три тортика и все!

- Ай, Аллах... Лисенок, ты вообще бесплатно делаешь какие-нибудь добрые дела?

- Я вообще-то все бесплатно делаю, большой ты дурачок... - разочарованно покачивая своей рыженькой головкой, а затем хватаясь за животик и добавляя, - это же мооо-о-о-о-нстрики все просят!

- Эй, братья, вы чего тут разлеглись?! Где мама?! М-а-а-а-ам! Мама, мы приехали! Ма... - прерываясь в один миг и бросаясь на шею выбежавшей из кухни Хюнкяр. – Мамочка! Аллах, будто сто лет не видела тебя! Ты же из-за этого своего дурного сына не злишься на меня? Мам, не злишься?

- Зулейха, ради Всевышнего, у меня сейчас живот лопнет, ты так тесно меня прижала! – смеясь и гладя девушку по волосам. – Не злюсь, мамина единственная... Дай лобик...

- А-а! Мам, ты прям как с лисенком со мной! – проговаривая сквозь смех и прикрывая глаза в ответ на нежный материнский поцелуй. – Мам, спасибо. Мы так огорчаем тебя, а ты все равно продолжаешь прощать нас... Я не знаю, смогла бы я так.

- В этот раз мне очень тяжело дочка... - меняясь в голосе и выражении лица. – Очень тяжело... Хоть раньше причины были намного серьезней, но... Ладно... Али Рахмет, мы можем уже проходить к столу?! Лисенок, ради Аллаха, что это опять со штанишками твоими?! Ну-ка иди сюда! – намеренно игнорируя Демира, забирая на руки хохочущего ребенка, пытающегося спрятать растаявшие на солнце и прилипшие к новым брючкам карамельки, а затем подталкивая Зулейху в сторону столовой.

Около четверти часа спустя, над застольем, открытым искрометными шутками маленького проказника и еще более забавными пересказами выдуманных рецептов от господина Фекели, повисла тишина... Тишина, которая подводит человека к перезревшим, но никак не срывающимся с уст разговорам...  За столом к этим разговорам был готов каждый, но не каждый имел мужество их начать... Вдоволь насмотревшись на маму, скучно водящую пальцем по горлышку бокала, Демир собрал все оставшиеся силы в кулак, крепко его сжал под столом и проговорил, непривычно запинаясь:

- Ма... Мама... Мама, посмотри на меня пожалуйста... Я не знаю, что мне говорить сейчас. Честно... - вздыхая обреченно. -  Я давал тебе слово уже тысячу раз, а пару дней назад в тысячу первый раз тебя обидел... Прости меня. Перед всеми прошу пр...

- Демир, послушай меня... - прерывая мужчину, гладя поднявшую на него свой удивленный взгляд жену и продолжая, как никогда, уверенно. – Я сейчас буду говорить это для каждого из вас троих, дети. Даже для тебя, Селим. Моя... Моя жизнь всегда была очень сложной... Всегда... Меня предавали, ранили меня в спину, отдавали на съедение шакалам, а я... А я все... Все прощал... - вздыхая невозможно глубоко и трогая своей искренность каждого, - потому что я - не Всевышний, и не знаю зачем они так поступают, но... В этой жизни есть единственное, чего я не могу простить и это... Это слезы моей жены... Ч-ш-ш, любимая...  Дай мне договорить, - целуя ладонь супруги, поднесенную к его устам, и продолжая еще уверенней. – Я сорок лет, сорок проклятых лет ждал дня, когда смогу взять свою Хюнкяр за руку и, никого не смущаясь, пойти гулять с ней по всей Адане... Сорок лет я ждал хоть какого-то малейшего от нее знака, но она молчала... Молчала ради тебя, Демир. Ради тебя терпела все. Ради тебя отказалась от себя самой и свою жизнь расстелила под твои ноги! А ты что сделал в ответ?! Посмотри мне сейчас же в глаза, ты что сделал ей в ответ?! – ударяя кулаком по столу, но вовремя останавливая себя, увидев напуганные глаза ребенка. – Я... Я говорю вам всем это в первый и последний раз. Второго раза не будет, Демир, понял меня?! – немного повышая голос, а затем проговаривая медленно. - Хюнкяр – самое дорогое, что есть в моей жизни. Самое. Дорогое. Я... Я люблю в ней все. Я люблю ее сердце, ее тело, ее голос... Я люблю ее мысли и то, как она относится к жизни... Я люблю запах ее волос и их золотые переливы на солнце... Люблю, как она дышит, как ходит и как говорит... Я люблю ее... Люблю! И считаю себя самым счастливым человеком, каждый день осознавая, что она любит меня также сильно и также глубоко... И если сегодня, спустя столько лет, наши дети могут позволить себе извалять эту любовь в грязи только лишь потому, что малодушничают... Я таких детей ни возле себя, ни возле своей жены видеть не хочу! Нравится вам это или не нравится, а я буду продолжать ее любить, целовать тогда, когда мне хочется ее целовать, носить ее на руках и возвращать ей счастье, которого она была так несправедливо лишена...

- Фекели, я...

- Не говори сейчас ничего, Демир... - выдыхая напряженно и вставая из-за стола. -  Поезжайте домой, обдумайте все хорошо и, когда решитесь быть частью нашей любви, приезжайте обратно. Мы будем ждать вас до последнего вздоха...  Но огорчать свою жену я вам больше не позволю...

Хюнкяр плакала вновь... Отвернувшись от детей и опустив глаза, она прислушивалась к совершенно незнакомому чувству, рождающемуся внутри нее.  Прокручивая у себя в голове на ускоренном режиме прожитую жизнь, начиная с самых первых ее дней, она пыталась найти хотя бы одну секунду в этой длинной временной ленте... Одну секунду, в которой кто-то защитил ее...

- Защитил... Защитил... - прокручивалось у нее в голове и открывало совершенно новую, обрушившуюся на нее, как холодный поток ключевой воды, истину. – Меня впервые кто-то защитил... Впервые кто-то защитил...

Все ее тяготы и лишения, пытки и удары судьбы, подлости и предательства людей, вдруг, встали перед глазами безмолвно и поклонились. Поклонились перед силой воли и терпения женщины, до сегодняшнего момента сражавшейся в одиночку. Хюнкяр смотрела на них сердцем, отстукивающим какими-то новыми ритмами, и прощалась... Та легкость, которая рождалась в ней и которую она никогда себе не могла позволить, наконец, заговорила... Заговорила и окутала свою новую хозяйку чудной дымкой, в которой уютно и хорошо...  Не дождавшись, пока совершенно растерявшиеся дети выйдут за порог, она подошла к своему супругу и обняла его так, как не обнимала, кажется, никогда... Она не шевелилась и не дышала, но он чувствовал каждый отстук ее сердца – в себе... Все ее существо, вдруг, оказалось где-то глубоко внутри него, и он задрожал от этой близости и от этой невозможной нежности... Она же, почувствовав как тело его покрывается крохотными дрожащими волнами, прижалась к нему еще крепче, чтобы он смог привыкнуть... Привыкнуть к ней такой... Такой для него открытой и такой безнадежно с ним связанной...

- Папа, - послышалось тихо где-то в области их слившихся друг с другом ног. – Пап, я все-все-все понял... - протягивая свои пухлые ручки и заползая в объятья родителей. – Я никогда, пап, никогда нашу мамочку не обижу. Ты же знаешь, что когда мама грустит, у меня даже моо-о-нстрики плачут. Пап... - потягиваясь к уху прослезившегося мужчины и тихо шепча. – Пап, только ты не будь дурачком, а то лисичка точно откусит твой носик. Что это такое, - манерно разводя ручками и повторяя фразы Али Рахмета. – «Я люблю тебя, я люблю тебя, моя Хюнкяр», а конфетки где, а?!

- Ай, Аллах, ну что это у меня за радость такая?!.. Мамин котенок... Мамин ангел маленький... Носик мой... Носик... - прижимаясь крепко к своим любимым и рассыпая на лице ребенка нежные поцелуи. – Лисенок, маленький мой... Просто знай, что ты каждый день делаешь меня самой счастливой на свете мамой... Я тебя очень люблю, сыночек... Очень тебя люблю...

- Мам, ну ты тоже странная, - покачивая головой, а затем указывая своим пухлым пальчиком на нахмурившегося Фекели. – Вот этот папа сейчас опять начнет... Мам, быстро говори, что ты и папу очень любишь!

- Люблю... - улыбаясь и потягиваясь через головку малыша к губам мужа. – Люблю... - целуя протяжно и чувственно, прерываясь лишь на очередное признание. – Люблю... Я очень... тебя... люблю...

P.s. Любимые мои, дорогие мои друзья и читатели, счастлива приветствовать вас у себя вновь!)

Надеюсь, вы дочитали, дотерпели и пришли к моему маленькому посланию с радостным сердцем. Если нет, то прошу у вас прощения.  Я старалась, как могла😊

Многие из вас держали пост, Великий, для православных, и Священный - для мусульман. Думаю, что каждый, даже если не был к этому причастен, очистился молитвами тех, кто всем сердцем хотел стать немного лучше. Я, пройдя через это сама, прошу у вас прощения, если неосознанно чем-то огорчила, и сердечно благодарю за каждое мгновение, в котором вы были рядом.

Глава сегодняшняя предполагалась совсем иной, но герои мои решили ее за меня. Им тоже хотелось очиститься и выйти в своей любви на следующий, еще более прекрасный уровень. Она больше о слабостях внутри нас... О том, как мы порой не считаемся с чувствами других и думаем лишь о том, что наши собственные переживания – особенны. Еще она о том, что каждый человек... Ладно, не каждый... Пусть будет тот, чье сердце способно реагировать. Нуждается... Нуждается в любви...  Зная это, отдаю вам сегодня все, что есть в моем сердце... Пусть убережет вас, отогреет и поможет идти дальше.

Всегда вас люблю...

Ваша.