Рождённая дважды

Глубокое угольно-черное полотно чукуровской ночи рассеивается воздушными, ангельски чистыми лучами первого утреннего света. Они скользят по шумящей от встречи с колким ветерком листве, приветствуя и успокаивая, продолжаются на влажных лепестках цветов, отпивая свежую росу и отражаясь в ее хрустальном одеянии, запрыгивают на черепицы крыш, освещают запылившиеся за ночь следы на стеклах и пробуждают жизнь во всем живущем...

- Смотри-смотри! Кто это там?! – светя на раскрытое окошко в кабинете господина Фекели и пытаясь разглядеть улыбку, встречающую это их утреннее сияние с такой неподдельной радостью.

- Ну ты что, совсем перегрелся?! – отвечая на глупый интерес своего «небесного» друга, вбирая в себя еще больше света и опускаясь на нежное женское лицо. – Это ведь жена того господина! Я каждое утро пытаюсь пробраться к ним, у них так тепло всегда!

- Кажется, что не просто тепло, а жарко! Они же раздетые! Стыдно ведь! – прерывая свою романтичную спутницу и размахивая поблескивающими руками.

- Эх, ты... Глупый лучик! Это тебе стыдно, потому что ты подглядываешь... Это твой стыд! Он точно им не принадлежит! Они всего лишь любят друг друга, никому не мешая и никого не беспокоя... Ты сиди тут на дереве, а я пошла! – вспыхивая страстно, проскальзывая внутрь и опускаясь на обнимающиеся силуэты.

Лицо госпожи Фекели становится еще нежнее, а руки, все это время беспрерывно ласкавшие волосы супруга, перемещаются на теплое солнечное сияние, разлегшееся на его груди. Она проводит по нему кончиками своих дрожащих пальцев и прикрывает глаза, воспроизводя в сознании прожитое в уходящей ночи желание и растворяя его в этой утренней невинной чистоте...

- Однажды... - прикрывая глаза в ответ на прикосновения любимой женщины и глубоко вздыхая. – Однажды... во время одной из наших паломнических поездок моя покойная жена... То есть... Рана... остановила меня у выхода из мечети. По ее глазам я понял, что она собирается задать мне те вопросы, от которых я так долго убегал... Мы... Мы присели на лестнице у закрытого входа. Хюнкяр, ты знаешь, - поднимая взгляд на мирно улыбающуюся и продолжающую свои ласки женщину. – Она ни слова не произнесла... Молчала... а я помню каждое свое слово... каждое... «Потому что когда я дотрагивался до ее ладони, я чувствовал, что я дотрагиваюсь до самого прекрасного, что есть во мне самом... Когда она смотрела на меня, слегка смущаясь, я видел в ее изумрудных глазах - глаза Бога... Моего Бога, Рана... Рядом с именем моего Бога я мог произнести лишь ее имя... Прости меня, но лишь Аллах может отнять то, что было даровано его щедрыми руками. Он отнял у меня любимую, но оставил мне ее любовь... И я... Я никогда от этой любви не смогу отказаться...»

- Али Рахмет...Ах... - сжимаясь от пронзающей ее нежное сердце боли, прикрывая лицо ладонями и покачивая головой. – Это очень тяжело, любимый... Очень тяжело... Я умерла бы от боли, если бы когда-нибудь услышала от тебя такие слова о другой женщине... Я умерла бы от боли... - опускаясь на его плечи и уже в голос плача, в очередной раз ощущая на себе тяжесть судьбы, которую им всем пришлось прожить.

- Душа моя... Чш-ш-ш... Красавица моя... - приподнимаясь на диванчике и забирая ее к себе на руки. – Прости, я ведь совсем не для этого поделился с тобой. Хюнкяр... Хюнкяр, посмотри на меня, - касаясь лица супруги и сжимая его между ладоней. – Мы были всего лишь двумя людьми, которые последовали за волей родителей. Рана не была моей возлюбленной, а я не был хозяином ее сердца... Она стала мне другом и матерью моих детей, именно поэтому мы могли разговаривать обо всем спокойно... Не терзай свое сердце попусту, милая...

- Лю... Любимый, - очаровательно всхлипывая и стирая слезы со своего лица. – Я все это понимаю, но не хочу больше об этом говорить. Пожалуйста, Али Рахмет... Это и горечь сожалений, и глупая моя ревность... Я не в силах все это опять переживать... Будто ты не знаешь, как сжимается мое сердце каждый раз, когда я думаю, что у тебя была другая женщи...

- Чш-ш-ш... - прерывая слова супруги чувственным поцелуем и проговаривая в ее раскрытые от неожиданности губы. – У меня... никогда... не было и не будет... другой... женщины... Хюнкяр моя... - заглядывая в глаза и продолжая целовать еще нежнее. – Единственная моя... Ревнует меня моя красавица... Ревнует?.. – останавливаясь, улыбаясь светло в ответ на опущенные смущенные реснички и касаясь губами кончика носа. – Как это возможно вообще, Хюнкяр?.. Разве минутами назад не я молил тебя стать еще раз моей, в очередной раз не справившись со своим чувством к тебе? Не я устроил вот это вот все, - окидывая взглядом кабинет с разбросанными хаотично канцелярскими принадлежностями и предметами ночного «гардероба», - лишь потому, что не вынес бы и секунды больше без тебя?.. Хюнкяр, я не смог выдержать даже расстояния до нашей спальни... А ты допускаешь мысли о другой женщине... Любимая, я... Я даже сегодня... Сегодня, когда увидел Нериман в комнате лисенка... У меня внутри все затряслось, потому что у моего дома и у моего сердца только одна хозяйка...

- А-а, Феке... Фекели... - вытягиваясь на руках у супруга, так неожиданно опустившихся к самым чувствительным частям ее тела, и пытаясь вырваться. – Любимый, я ведь не могу так беспрерывно, ради Аллаха... - возмущаясь, еле сдерживая улыбку и опуская глаза.

- Моя госпожа... - забирая ладони своей женщины и нежно целуя. – Прости меня, пожалуйста... Ты столько чувств мне подарила сегодня, столько желания отдала мне, что... Мне показалось, что меня было недостаточно... Ничего не поделать, - пожимая плечами в ответ на очевидное возмущение жены на лице и улыбаясь. - Иногда я схожу с ума, Хюнкяр...

- Кажется, Али Рахмет, что это твое «иногда» слегка преуменьшено. Неу... Неужели и в близости нашей я не смогла показать тебе свои чувства?.. - делая паузу и всматриваясь искренне в глаза мужа, а затем освещая свой взгляд совершенно новым для него пламенем. - Прикоснись ко мне... - медленно убирая свои локоны с тела и раскрываясь для него по-особому чувственно. – А теперь губами... - углубляя дыхание в ответ на скользящие по ее ключицам ладони. – Немного нежнее, любовь моя... - не отрывая взгляда от разволновавшегося мужчины и загадочно улыбаясь. – Теперь... теперь к сердцу... Вот так... - касаясь медленно его ладони, позволяя оставить последние поцелуи на груди, а затем прижимая крепко к дрожащему под кожей сердцу. – Слышишь?.. Любимый, ты слышишь?..

Но он не знал, что ответить... Ему казалось, что тело мгновенно налилось совершенно необъяснимой подкожной дрожью, а по ладони, опущенной на сердце любимой госпожи, застучали маленькие ловкие молоточки. Они сбивались с ритма, делали паузы и, очевидно, очень волновались. Фекели улыбался и покачивал головой, знакомясь, словно впервые, с голосом сердца своей возлюбленной... Улыбался, ласкал ее взглядом и осторожно вздыхал, боясь спугнуть нежданное счастье, наполняющее его грудь...

- Оно бьется так каждый раз, когда мой желанный прикасается ко мне... - подаваясь слегка вперед и шепча на ухо. – Каждый раз, когда он опускает свое дыхание на мое тело... Мне достаточно лишь одного прикосновения, чтобы вновь наполниться... Одного прикосновения, чтобы насладиться... Но... - делая паузу, возвращаясь обратно и останавливая свое дыхание на его губах. – Но хватит ли мне жизни, чтобы насытиться?..

- Аллах... - шепча невозможно проникновенно, рассеивая лучи пытавшегося пробраться к ним в окна утра и продлевая ночь, способную сохранить таинство их трогательной близости.

«Таинство... Близость... Чувственность... Естество... Естество и сокрытые в нем ответы.

Желание... Тяга... Дрожь... Наслаждение... Наслаждение и сокрытая в нем святость.

Чистота... Честность... Хрупкость... Доверие... Доверие и сокрытая в нем слабость.

Откровение... Откровение... Откровение... Откровение... Откровение и запреты... Запреты... Запреты.

Поделись со мной всем и воспользуйся смелостью...

Забери мое сердце... и душу... и тело...

На тебе мое чувство и оно пахнет зрелостью...

Это я... Это я... Тебя... Захотела...»

Ночь у книг. Х. Фекели...

На часах у изголовья софы в кабинете господ Фекели около девяти, но стрелки застыли... Зачитавшись набросками госпожи, оставленными спешно в качестве единственного свидетельства такой долгой и трепетной ночи, они приняли решение не идти дальше... Не идти, потому что так трогательно... Трогательно и одновременно горестно... Горестно от того, что все эти долгие сорок лет разлуки двух мирно спящих в объятьях друг друга влюбленных - они пробегали мимо... Пробегали мимо, закрывали глаза и забирали с собой время у любви... Забирали... Забирали... А она становилась больше... А она становилась глубже... А она скользила по бегущим металлическим телам этих жестоких стрелок и наполнялась верой в свое могущество... Наполнялась, росла и, наконец, достигла вечности. Вечности, в которой у времени нет права определять, нет права лишать и нет права судить. В этой их выстраданной вечности им можно любить так, как хочется... Там, где хочется... Тогда, когда хочется... И пусть это время ждет... Пусть оно ждет...

- Аллах! – раскрывая дверь кабинета, выкрикивая и нарушая тихий сон господ Фекели. – Ради Аллаха, я... Я не думала, что вы здесь спи... - окидывая взглядом пространство и осознавая происходящее. – Ой, как мне стыдно!.. Простите... - мгновенно закрывая дверь и сбегая по лестницам, оставив на заспанных лицах пары растерянные улыбки.

- Оооооох... - выдыхая спокойно и потягиваясь. - Любимая, все же мне никогда не нравилась эта Нериман! Такое утро испортила...

- Оф, Фекели, оф! Хоть бы секунду смутился для приличия! Бесстыдник! – улыбаясь, мгновенно оборачиваясь в плед, стянутый с мужа, и выбегая из кабинета.

- Всевышний... - оборачиваясь к окну и обращая свой благодарный взгляд на небо. – Кажется, я все же сделал в этой жизни что-то правильное...

Несколько часов спустя, получив благословение на день от Всевышнего и разделив свой завтрак с близкими, жители особняка разбрелись по своим делам. Мужская половина, нехотя оторвавшись от тех половин, которых принято называть «прекрасными», направилась на «обзорную» экскурсию по бесчисленным фабрикам, заводам, полям и производствам. Последние же, обменявшись самыми свежими событиями мира «девичьего», принялись за приготовление к обещанному и такому долгожданному обеду от хозяйки всея...

- Хюнкяр, я с самого утра хочу спросить тебя, но сдерживаюсь... - произнесла Нериман, передавая нарезанные под строгим контролем госпожи ингредиенты для овощного супа, как правило, поражающего рецепторы даже самых капризных гостей. – Просто как ты... Как ты можешь быть спокойной после такого нашего неожиданного утра?! Не пойми меня неправильно, пожалуйста, я интересуюсь лишь потому, что не понимаю причину и корень этого спокойствия. Тебе не стыдно было?..

- Ах, Нериман... - смеясь и оборачиваясь к женщине, параллельно помешивая томящиеся в сливочном масле томаты с луком. – А я все думаю, когда же ты заговоришь?! Это конечно не совсем стандартный для меня случай, и я немного растерялась, но стыд?.. Между мной и моим мужем... В том, что происходит между нами... В том, что мы так бережно храним и пытаемся укрыть от всего мира... В том, что принадлежит только мне и ему – нет и не будет места для стыда... Ты лишь случайно в это вмешалась. К тому же, что ты такого увидела постыдного, ради Аллаха?.. Тебя муж не обнимает во сне?

- Хюнкяр, но не в рабочем ведь кабинете... Аллах, да я даже комнату хотела попросить отдельную, потому что мне как-то было не очень удобно, но Назар сказал, что я совсем сошла с ума... И тут вы такие себе спокойные лежите на диванчике, вокруг какой-то погром, ах... - прерываясь неожиданно, опираясь руками о край стола и опуская голову. – Хюнкяр, я... Я завидую тебе... Я, кажется, завидую! Я всю ночь проплакала, увидев эту твою крепкую связь с Селимчиком, понимая, что я никогда так не смогу, а Назар хочет ребенка! – выпаливая все в одном предложении, неожиданно всхлипывая и стирая с лица слезы, смешивающиеся с запахами свежей зелени, осевшими на ее руках. – Назар хочет, чтобы я была с ним женщиной! Назар хочет, чтобы я позволяла себе быть с ним слегка распущенной! Он постоянно на меня смотрит этими жадными глазами, а я, Хюнкяр... Я так не умею! НЕ У-МЕ-Ю! – оборачиваясь и всматриваясь с отчаяньем в глаза встревожившейся собеседницы, погасившей мгновенно огонь на плите и приблизившейся. – Хюнкяр... Помоги мне...

- Чш-ш-ш... Милая моя... - искренне сочувствуя своей гостье, обнимая и как-то по-матерински ласково поглаживая по голове. – Милая моя... Ну, зачем ты опять так себя измучила? Себя и своего этого простака-мужа... Нериман, послушай меня, пожалуйста... Вот здесь вот у тебя, - касаясь солнечного сплетения, - так устроено все сложно, что иногда ты совершенно не понимаешь почему у тебя не получается то, что так просто выходит у других... «Не злись, Нериман! Будь хорошей девочкой, Нериман! Прекрати кричать, Нериман! Прекрати возмущаться, Нериман! Будь послушной, Нериман! Будешь слушаться нас – все получится, Нериман!» - проговаривая совершенно посторонним тембром и интонацией, а затем возвращаясь к «себе» и продолжая. – Нас с самого детства учат давить в себе эмоции и чувства, которые считаются по каким-то выдуманным нормам не очень правильными. Ты давишь в себе это, вытесняешь, выпускаешь через другие внутренние системы и, вдруг, когда настает время любить или проявлять иные, пусть даже самые позитивные чувства, у тебя совершенно ничего не откликается... Не откликается, потому что вся эта сложнейшая система эмоциональная дала сбой... Чтобы восстановить ее, моя любовь, нужно время и помощь тех, кто знает как это сделать... Поговори откровенно со своим Назаром, расскажи о том, чего боишься и что тебя беспокоит, и попроси у него немного терпения... Если хочешь, я могу помочь с ним этот разговор начать... Нериман?..

- Оф, Хюнкяр... - прижимаясь к женщине еще крепче и покачивая головой. – Почему ты такая хорошая?.. Я со всем согласна, но так боюсь в этом признаться и попросить помощи. Видимо, мне нужно было опять увидеть жизнь, наполненную этой абсолютной любовью, чтобы понять как много препятствий во мне самой на пути к этому чувству... Эх, ладно... Извини, давай продолжим... - разрывая объятья, подходя к раковине и ополаскивая руки.

Запах зелени на ладонях женщины, перемешавшийся с соленым осадком от выпущенных слез, смыт под теплой проточной водой. Она проходится своими мокрыми пальцами о мягкую ткань домашнего платья, улыбается и усаживается за столик, восхищенно наблюдая за ловкостью хозяйки дома, нежностью улыбки, застывшей на ее мирном лице и забавным прищуром, появляющимся в тот момент, когда детали рецепта «ускользают» из памяти.

- Мама! – осторожно заглядывая на кухню, покусывая свой пухленький пальчик и жалостливо продолжая. – Мамочка, а ты еще до-о-о-лго?..

- Что такое, мамина душа?.. Чего опять хочется моему маленькому лисенку? – улыбаясь игриво и продолжая помешивать масляный соус для вторых блюд.

- Ничего не хочется, лисичка! – подбегая и обнимая за ноги. – Мне просто очень нужно побыть с тобой вдвоем, мамочка... Я соскучился немного... Даже мой монстрик уже начал там стучать! – хитро прищуриваясь, прижимаясь тесней, а затем сморщивая бровки, заметив внимательно наблюдающую за ними гостью.

- Ах, мое счастье маленькое! Мамин самый ласковый на свете сыночек... - поглаживая свободной ладонью по рыженьким растрепанным волосикам. – Селим, дай мне буквально две минутки, я все доделаю быстро и до приезда нашего папы можем обниматься сколько тебе захочется! Ладно, мамин носик? Посиди вот возле тети Нериман.

- Как прика-а-ажешь, моя красавица, - пытаясь повторить интонацию Али Рахмета, громко смеясь и запрыгивая на стул.

- Ай, Аллах, что это за мальчик такой у вас, Хюнкяр... - хохоча в ответ, оборачиваясь и застывая в удивлении, заметив, как секундами ранее скачущий ребенок совершенно спокойно уселся на стул, покачивая ножками и сложив свои крошечные ладошки на коленях. – А-а! Лисенок, ну ничего себе! Вот это я понимаю мама вас тут запугала! Я еще никогда не видела, чтобы кто-то так послушно выполнял приказы родителей... Ах, слад...

- Тетя Нериман, - прерывая женщину и недовольно сморщивая лобик. – Никогда так не говори больше про мою мамочку... У меня вот здесь вот... Вот здесь... - суетливо кладя ладошки на сердце и сжимая глазки. – Вот здесь что-то сразу обижается на тебя! Даже... Даже самые мои любимые конфетки не обрадуют больше монстриков, если про мамочку кто-то будет говорить недобрые слова...

Хюнкяр, моментально отреагировав на маленькую бурю, разгорающуюся в таком хрупком сердце ее ребенка, подошла спокойно к столику, забрала растерявшегося малыша в свои объятья и присела рядом с не менее встревоженной гостьей. Оставив на его взъерошенных кудрях череду своих ласкающих материнских поцелуев, она крепко сжала его поникшие плечики и прошептала:

- Мамин храбрый защитник, кажется, зря огорчил свое маленькое сердечко... Тетя Нериман еще просто не видела мальчиков, которые по собственному желанию слушают своих мам и пап. Давай, сыночек, поделимся с ней?..

- Это правда, Селимчик! – радостно подхватывая идею Хюнкяр и пытаясь «выкрутиться». – Расскажи мне теперь, почему ты так слушаешь свою эту самую прекрасную мамочку?

Успокоившийся в нежности рук любимой матери малыш лишь посмотрел снисходительно на свою «ничего не понимающую» собеседницу, ловко приподнялся в объятьях и, взяв в ладошки лицо Хюнкяр, провел своим сопящим носиком по ее губам. Ему было совершенно безразлично, что тетя, находящаяся от него на расстоянии двадцати сантиметров, ждет его ответа... Было безразлично, что ее «посторонние» глаза могут увидеть нежность «секретных поцелуйчиков», рассыпающихся на его лице... Он лишь гладил свою маму по векам, заботливо заводил за уши прядки, покалывающие ее нежную кожу, смотрел в ее добрые глаза, напоминающие ему зеленые луга за домом дедушки, и улыбался... Этой улыбкой он рассеивал все озвученные глупые вопросы взрослых, считающих себя такими осведомленными. Этой улыбкой он успокаивал сердце своей матери, давая понять, что ничего, кроме любви, не может быть законом в этих их трогательных отношениях. Этой улыбкой он целовал ее вновь и громко смеялся, замечая, как она сморщивается от вкуса не очень любимых ею шоколадных конфет на его губках. Демонстративно потираясь о край платья женщины и готовясь к новой «порции» нежности, он вдруг заметил, как глаза Хюнкяр внезапно осветились и наполнились жизнью. Распознав в этой радости такие знакомые ему блики, малыш мгновенно спрыгнул с ее колен и с громким криком «Па-а-а-а-а-апа» выбежал в гостиную.

- Селим! Селим, сыночек, не открывай пока, рано! – суетливо взбегая по небольшим лесенкам в гостиную, пытаясь отдышаться и шутливо подхватывая ребенка. – Лисенок, пожалуйста, можно я сегодня встречу нашего папочку?! Ну, пожа-а-а-а-луйста...

- Ладно, мам! Ты должна мне пять конфеток! – вырываясь из рук, громко хохоча и обрушиваясь на мягкий диванчик.

Госпожа Фекели лишь покачала головой, нежно улыбаясь, и направилась в сторону прихожей. Взволнованно выдохнув и прикрывая глаза, она позволила свету своей любви наполнить каждый миллиметр ее подуставшего за домашними хлопотами тела. Собирая накопившуюся за день тоску по мужу, она обсыпала ею ткань своего молочно-кофейного платья, убеждаясь в том, что каждая ниточка «насытилась». Мгновения спустя, увидев яркое сияние солнца, пробравшегося на ее ладони через маленькие стеклянные кирпичики над входом, женщина нежно улыбнулась, подошла к двери и настежь распахнула обе створки.

- Всемогущий Аллах... - застывая с заведенной у звонка рукой и прищуриваясь от необъяснимого света, вырвавшегося наружу вместе с улыбкой его супруги.

Али Рахмет больше не дышал... Он смотрел на сияние, обрамляющее такой родной ему женский силуэт, словно ангельский лик, и не мог от него оторваться. Выпустив из рук пакеты со сладостями к столу и оставив их у входа вместе с отпрянувшим от неожиданности Назаром, Фекели лишь сделал один шаг и переступил порог своего дома, который вдруг показался ему священным. Нерешительно, как-то по-юношески осторожно он прикоснулся ладонью к сияющему лицу своей жены и нежно притянул ее к себе. Проводя кончиком носа по ее источающим золото волосам, но так и не касаясь их, опускаясь щекой к мягкой ткани ее платья, и глубоко вбирая запах, он медленно прикрыл глаза и, не удержав в себе этого нежданного счастья, заплакал. Все его тяготы, все огорчения и накопившиеся за день усталости, вдруг, растворились в запахе его нежной госпожи. От нее пахло домом... Пахло ранним весенним утром и свежестью горных родников... По ее гладким, собранным в аккуратный пучок волосам скользило теплое всходящее солнце, а глаза... А глаза были похожи на дивный райский сад... Зеленый-зеленый и освещенный бликами летающих по нему ангелов...

- Добро пожаловать домой, мой единственный... - прошептала она, немного смущаясь.

- Да благословит всемогущий Аллах медовые уста моей возлюбленной... - улыбаясь ласково в ответ и забирая ее лицо к себе в ладони. – Да благословит он день, в котором я встретил тебя, моя Хюнкяр... - улыбаясь сквозь слезы и взволнованно дыша. – Да благословит он каждый миг разлуки, очистившей нашу любовь от всего зла... Любимая... - покачивая головой и засматриваясь невозможно проникновенно в ее налившиеся изумрудными слезами глаза. – Благослови тот свет, который ты зажгла в моем доме... Дай коснуться ладоней твоих и омыть ими все свои грехи... - забирая ее дрожащие от волнения ладони, нежно целуя и проводя ими по своему лицу... - Пусть защитит Всевышний чистоту глаз твоих, моя ненаглядная, и наполнит сердце твое радостью...

- В моих глазах и в моем сердце есть радость от твоей любви, Фекели... Для других радостей во мне не осталось больше места...

- Произнеси еще раз мое имя своими благословенными устами и осчастливь этого беднягу Фекели, моя госпожа... - накрывая своими ладонями руки супруги, нежно сжимающие его лицо.

- Госпожа любит тебя больше всего и всех на всем белом свете, мой Али... Рахмет... Будь всегда под защитой Аллаха и моей огромной к тебе любви... - прикрывая глаза и касаясь его лба губами.

Какое-то мгновение и лучи солнца, все это время заигрывающие с одеяниями Хюнкяр, решили взойти на месте ее нежного поцелуя. Происходило что-то волшебное, а может даже и магическое. Всю прихожую, серые кирпичики порожка и мрачноватые кованные перила вдруг окутал теплый свет. Назар и Нериман, находящиеся все это время по обе стороны порога и наблюдающие за этим чудом, не могли поверить своим глазам. Простирая одновременно ладони к небу и принимая эту необъяснимую милость, они осознавали причину, по которой их туристическая поездка закончилась именно в этом особняке. «Бисмиллях» - шептали они тихо и вбирали в себя благодать любви, созданной Богом на этой бренной земле. «Бисмиллях» - омывали они свои грешные лица и мгновенно очищались. До вечера никто из них не промолвил и слова. Крепко обняв радушных хозяев и пообещав вернуться, они выпорхнули из стен особняка, ставшего их святыней, и продолжили путь к себе... Путь, благословленный святостью истинной любви...

- Милая, почему ты так крутишься постоянно, тебе не очень удобно? Хочешь пойдем в спальню, ты сегодня очень устала... – поглаживая голову любимой у себя на плече и отрываясь от невозможно красивого пламени огня в камине.

- Али Рахмет, у меня тут просто... - поджимая губы и очаровательно смущаясь. – У меня весь вечер чешется поясница и я как-то не хотела тебе говорить, так все у нас красиво сегодня...

- Ради Аллаха, Хюнкяр, разве можно так?! Ну-ка, повернись скорее! – возмущаясь, разворачивая жену спиной и опуская молнию платья. – Ах, вы ж! Хюнкяр, тут вставка шерстяная... Расчесала, зараза, спинку моей красавицы... Все, маленькая, давай снимем и пойдем наверх... Я тебя полечу сейчас...

- Фекели, только пообещай, что нормальными... Ну, человеческими средствами будешь лечить... – смеясь игриво и обвивая руками шею заботливого супруга, мгновенно стянувшего с нее платье и забравшего на руки.

- То есть мои методы лечения тебе не нравятся значит, госпожа? – наигранно возмущаясь и поднимаясь по лестницам. – Аллах, Хюнкяр, больно же, я чуть не выронил тебя!

- Будешь думать значит, когда соберешься произносить глупости! Очень больно?.. - виновато всматриваясь в глаза и целуя красноватые следы от пощипываний на его плечах.

- Очень... - изображая невыносимую боль на лице и еле сдерживая смех. – Ты только... Ты только пообещай, что не совсем нормальными... То есть... Моими любимым методами будешь мне эту боль снимать...

- Ах, ты! – громко хохоча в ответ, падая на кровать и утягивая за собой блаженно улыбающегося мужчину. – Али Рахмет, я такая с тобой счастливая... - прижимаясь тесно-тесно кончиком носа к его шее, а затем выпуская свой шепот в его раскрытые уста. – Кажется, всех моих прожитых страданий не будет достаточно, чтобы расплатиться за тебя, мое счастье...

- Никаких больше страданий, Хюнкяр... - шепча в ответ и вдыхая в себя терпкость ее теплого дыхания. – Мой маленький, мой самый красивый на свете ангел отныне будет только радоваться...

- Тогда... Тогда обними меня как можно крепче, любимый... Чтобы эта неземная радость... началась... сейчас...

P.s. Ах, мои прекрасные друзья!!!

Как же я счастлива, что смогла поприветствовать вас всех еще раз, но уже в новом 2023 году.

Счастлива и огорчена одновременно, т.к. хотела сделать это немного раньше... Хотела, чтобы праздники ваши проходили под светом любви моих героев... Но так случилось, что свет этих прекрасных праздников эту любовь и наполнил...

Под своей маленькой елочкой, украшенной самой прекрасной Вифлеемской звездой, я просидела две ночи и прожила в очередной раз чувства, от которых мне лично стало светлей...

Сколько раз я говорила себе, что пора уже ставить точку... Сколько раз пыталась отпустить их в вечность... А они возвращаются... Возвращаются и возвращают меня к вам. Я, наверное, когда-нибудь расскажу всему свету о том счастье, которое вы мне подарили... Кто-то из знакомых сказал мне недавно, что я проживаю иллюзию, потому что в сети нет правды...

Я же думаю, что правда там, где любовь...

Вы мне ее дарите щедро и не жалея себя. Я в очередной раз склоняюсь перед вами и благодарю. Нежно целую каждого заглянувшего и радуюсь, если он остается.

Спасибо и с Праздниками!

Ваша!