Нравлюсь ли я тебе?
На раскаленные лучами летнего солнца окна особняка Фекели опустился холодный свет луны. Опустился и опустил за собой бархатные золотые шторы, изящно спадающие по нежному телу дневного тюля. Их глубокие гладкие складки как всегда спокойны и сдержаны. Они не поддаются ветру, не поддаются мольбам без умолку щебечущих любопытных птичек, не поддаются пронзающим ядовитым взглядам случайных прохожих, не поддаются страху и искушению... Не поддаются... В их благородной ткани хранится таинство самых теплых вечеров, невозможно трогательных откровений, улыбок, проглядывающих через чувственные поцелуи, касаний, от которых невыносимо ласково звенит под кожей, и любви... Таинство истинной любви...
Сегодняшним вечером у главной хранительницы этой самой любви накопилось слишком много «бумажной» работы. Закрывшись наглухо в кабинете супруга и оставив на него все домашние хлопоты, госпожа Фекели погрузилась в такой понятный ей, но совершенно далекий всем ее любимым людям мир цифр, бюджетов, смет и расчетов. Знак за знаком, строка за строкой, таблица за таблицей, вдруг, стряхнули с себя непозволительный «налет беспорядочности» и встали на заранее отведенные госпожой места. Очевидно, они боялись ее... Боялись ее острого ума и ловкости, с которой она так беспощадно разбрасывала их в разные углы, пытаясь найти наиболее выгодную для всех комбинацию. Посаженные на желтоватые листки руками не очень талантливых сотрудников, они проживали свою беззаботную жизнь, ловили на себе испуганные взгляды бухгалтеров, понимающих плачевность таких праздных «посиделок», и цинично посмеивались. Однако стоило лишь коснуться... Стоило госпоже лишь коснуться уголка запылившейся бумаги, как все эти нахальные финансовые зарисовки самовольно сдавались в ее очаровывающий плен.
- Любимый, что это за грохот такой?! – реагируя на хохот супруга и неприлично громкие прыжки ребенка, доносящиеся из гостиной. – Фекели, ну-ка зайди ко мне немедленно! – выкрикивая несвойственно возмущенно и строго.
- Эйвах - эйвах! Сынок, мы с тобой попали кажется! – приподнимаясь с пола, заваленного беспорядочно разбросанными игрушками и покачивая головой. – Так, лисенок, давай готовься к нашему танцу, только он нас и спасет теперь, - смеясь и засматриваясь на раскрасневшегося, взъерошенного, но такого счастливого малыша, моментально соскребающего остатки молочного печенья с дивана, в надежде скрыть свои маленькие преступления.
- Пап, ты только подольше там целуй мамочку, а то у меня ножки устали, надо отдохнуть...– сморщивая носик, улыбаясь хитро, а затем обрушиваясь на гору мягких игрушек, смакуя удовольствие от режима «папской» вседозволенности.
Секундами спустя, театрализовано наигранно вздохнув и набрав смелости, Али Рахмет взбежал по лестницам. Осторожно приоткрывая дверь и обнаруживая на себе взгляд супруги, очаровательно строго приспустившей оправы своих очков, мужчина вдруг замер. В ее искренней увлеченности рабочими материалами, в изумрудных глазах, наполнившихся непостижимой глубиной, в маленькой морщинке на переносице, появляющейся лишь тогда, когда она погружена в свои мысли, было столько красоты... Красоты природной, естественной, цветущей... Красоты восхищающей и влюбляющей в себя совершенно неосознанно... Красоты от Бога... Красоты от плоти его...
- Всемогущий Аллах... - глубоко вздыхая и забывая обо всем, что было минутами ранее. – Я не видел тебя пару часов, Хюнкяр, а ты стала в тысячу раз краше...
- Любимый, прекращай сейчас же! – еле сдерживая улыбку, покачивая головой, а затем поддаваясь его объятьям, приподнимающим ее с кресла и забирающим в свое исцеляющее тепло. – Ну что ты за человек такой, Фекели?.. Оставила тебя на один вечер с ребенком, а ты?.. – присаживаясь к нему на колени, сжимая лицо в ладонях и проводя кончиком носа по подбородку. – Любимый, ну почему вы так шумите, а?..
- Потому что мы соскучились по нашей мамочке... - улыбаясь и нежно касаясь ее сомкнутых губ. – Не сердись пожалуйста... - поглаживая по волосам и убирая со лба маленькие непослушные прядки. – Хюнкяр, любимая... Ну, пожалуйста... Ты же знаешь, как у меня внутри все переворачивается, когда ты так далеко от меня... Ты словно совсем не моя...
- Оф, Фекели, оф! - выдыхая протяжно и похлопывая по губам. – Я двадцать восемь часов в сутки у тебя на руках... Все свое время я отдала полностью тебе... У меня иногда губы болят от того, что я беспрерывно тебя целую, а ты что мне такое говоришь, а?! Как это не твоя?! Как это не твоя?! – заводясь неожиданно для себя же самой и протягивая непозволительно громко.
Али Рахмет в ответ не мог произнести ни слова. Он внимательно смотрел на ее внезапно встревожившееся лицо, разглаживал руками напряжение, сокрытое в маленьких морщинках на лбу и веках, вдыхал ее запах и слушал... Слушал свое сердце, предательски подло не заметившее то, что беспокоило единственную причину, по которой оно все еще бьется... Прижав ее отстраняющее тело как можно крепче к груди, оставляя тысячи маленьких ласкающих поцелуев на ее волосах и осторожно покачивая, он нашептывал самые трогательные слова и забирал усталость, так очевидно истощившую ее тревожную натуру.
- Все, маленькая... Все, моя душа... Прости меня, пожалуйста... Я не заметил, что ты так устала, Хюнкяр... Прости меня, единственная... - невозможно ласково поглаживая по спинке и прижимая, прижимая, прижимая...
- Родной мой... Что ты... - забирая его ладонь со своих волос и нежно ее целуя. – Это ты меня прости... Я никогда себе не позволяла повышать на тебя голос... Видимо, когда я погружаюсь в работу эта моя натура нервная не успевает переключиться на «домашний» режим... И еще я, кажется, правда немного устала...
- Мамочка... - осторожно стучась в дверь кабинета и еще более осторожно заглядывая. – Мамочка, папа не виноват, не ругай его... - опуская нижнюю губку и забиваясь от волнения в угол у двери. – Мам, это я баловался, а не папа...
- Ай, Аллах, мой ребенок... - подскакивая моментально с колен мужа, подбегая к малышу и забирая его к себе в объятья. – Селим, мамин храбрый львеночек... Мамино сердце нежное... Мы напугали тебя с папой?.. Все, малыш, все... Идем к папочке и поговорим все вместе... - подходя к еще более встревожившемуся мужу и усаживаясь в его объятья вместе с ребенком на руках. – Сыночек... Лисенок, посмотри на меня... Иногда бывает, что человек так устает... Так устает, что не замечает своих поступков... Я сейчас совершенно случайно вскрикнула на папу, но я совсем этого не хотела...
- Па-пааа, - отрываясь от груди Хюнкяр и всматриваясь в лицо Али Рахмета. – Пап, ты ведь не сердишься на маму? Она не хотела тебя обижать, пап! Мама... Мамочка же самая добрая, - поджимая губки и касаясь носиком опустившегося к нему улыбающегося лица матери.
- Сынок мой, - улыбаясь в ответ и поглаживая по волосам. – Какой ты у нас оказывается маленький защитник! Разве я могу на нашу красавицу сердиться, а? Разве могу обидеть ее, лисенок? Ты же сам прекрасно знаешь, что никого дороже твоей мамы у меня нет на всем белом свете... Красавица моя... - дотрагиваясь до лица любимой и потягиваясь к ее устам. – Ммм... Единственная... - целуя как можно нежнее, а затем касаясь кончиками пальцев ее слегка покусанных от волнения губ. - Жизнь моя, принести тебе помаду эту твою прозрачную? Не болят губки?
- Не хочу помаду, любимый... Поцелуй меня еще раз и все пройдет... - смущенно опуская глаза и проводя кончиком носа по его шее, так трепетно реагирующей на каждое прикосновение. – Родной мой... Ты такой у меня родной...
- Ура! – спрыгивая с рук совершенно забывшихся в своей любви родителей, засматриваясь на их счастливые обнимающиеся силуэты и вприпрыжку выбегая из кабинета, не забыв выкрикнуть при этом свое хозяйское «последнее» слово. – Долго только не целуйтесь! Мои монстрики в животике уже начали просить конфеток!
Слышали ли они задорный голос своего ребенка? Видели ли счастье на его извалявшемся в сахарных крошках личике, когда он смотрел на их любящие друг друга улыбки? Кажется, не слышали... Кажется, не видели... Но их теплые родительские сердца, вдруг, успокоились... Успокоились и прикоснулись к друг другу... Прикоснулись кожей, кончиками пальцев, сминающимися от тесных объятий тканями их домашней одежды... Прикоснулись лбами, висками, скулами... Прикоснулись веками, морщинками, веснушками... Прикоснулись губами... Прикоснулись губами... Прикоснулись губами и снова губами... Невозможно остановиться... Невозможно остановить... Невозможно оторваться и оторвать... Так нежно... Так чувственно... Так глубоко...
- Я, кажется, умираю любимый... - пытаясь вырваться хотя бы на секунду и выдохнуть, а затем, не выдержав, поддаваясь вновь его чувственным губам. – Я люблю тебя, Фекели... - проговаривая еле слышно в его уста.
- Я больше жизни люблю тебя, моя госпожа... - останавливаясь на миг, улыбаясь нежно и целуя кончик ее носа. – Больше жизни тебя люблю...
- Ах... - выдыхая протяжно и запрокидывая голову назад. – Почему, любимый?.. Почему это происходит со мной каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне? Почему я дрожу?.. Почему мое тело становится совершенно бестелесным?.. Любимый, почему я умираю и оживаю только в твоих руках? Почему?..
- Сердце мое... - покрывая ее напряженную шею ожерельем из нежных поцелуев. – Потому что Всевышний когда-то очень давно создал на небесах одну душу, разделил ее надвое и поселил в совершенно разные тела. Твое и мое... - улыбаясь и приподнимая ее головку. – Ты и я, Хюнкяр – две половины одной души... Когда наши тела соединяются, эта душа становится цельной, единой, наполненной... Ей становится радостно и трепетно... Именно поэтому, моя единственная... Именно поэтому...
- Я люблю тебя... Я люблю тебя... Я так люблю тебя... - приподнимаясь мгновенно в его объятьях и прижимая к себе как можно крепче. – Никогда, Али Рахмет, никогда больше не отпускай меня... Пусть наша душа всегда будет целой...
Она нашептывала и нашептывала, а он целовал ее и целовал... Она знала, что он никогда не сможет отпустить ее, а он был уверен в том, что она никогда не захочет от него уйти... Им было так хорошо друг с другом, что все невзгоды, сталкиваясь с их влюбленными лицами, вдруг, умножались на ноль и исчезали. К ним не липли пересуды, бесконечные интриги недоброжелателей или семейные дрязги. Они проживали каждый день, борясь для своей любви за каждую его минуту. Когда к госпоже Фекели подходили давние подруги из клуба с вереницей бесполезных подробностей о чужих личных жизнях или списком проблем, которые непременно нужно решить, она смотрела на свои часы и понимала, что время ее счастья безостановочно уходит. Уходит и уносит за собой сотни несказанных нежных слов и объятий, в которых тепло. И тогда она делала свой выбор. Выбор, который может позволить себе не каждый. Выбор, который осуждается. Выбор в пользу личного счастья. Своего счастья.
- Все, Хюнкяр, ты сейчас все эти документы оставляешь в том виде, в котором они есть, а я доделаю все ночью, - приподнимаясь, обнимая жену со спины и осторожно подталкивая к выходу. – Давай, родная, не упрямься... Слышишь, там ребеночек уже для тебя танец приготовил. Пойдем, посмотрим на нашу хитрющую радость... Пойдем?..
Хюнкяр конечно же намеревалась возмутиться такому бескомпромиссному решению супруга, однако, его светлый чистый взгляд и такая родная сердцу музыка, доносящаяся из гостиной, сделали свое дело. Нежно улыбаясь и утягивая за руку любимого мужа, она сбежала по лестнице и замерла в умилении. Маленькое, пухленькое, неуклюже притопывающее своими ножками создание, кружило посреди разбросанных плюшевых друзей и подпевало «смешной тетеньке» из проигрывателя, обещающей сделать их жизнь слаще, чем мед. Подбежав к растрогавшейся Хюнкяр и танцуя еще активней, маленький господин окончательно похитил ее сердце и вызвал громкий искренний хохот, в один миг заполнивший все пространство.
- Мамочка, ну потанцуй красиво! Мам, ну потанцуй со мной, как с папой! – выкрикивал рыженький лисенок, невольно вовлекающий хохочущую маму в свой очаровательный танец.
Как же им было весело! Как же красиво и задорно танцевали эти трое, минутами ранее пережившие небольшую семейную драму. Али Рахмет, бесконечно обнимая свою жену, кружил ее в танце, пытаясь хоть на секундочку отобрать ее внимание у такого серьезного соперника. А последний же смеялся, запрыгивал ловко в их танцующие объятья, размахивал своими пухленькими ручками и чувствовал себя самым счастливым на этой планете. Такое громкое представление не могло остаться незамеченным. Высыпав из кухни и удивленно оглядываясь, очарованные этой радостью помощницы по дому лишь хлопали громко в ладоши, смеялись и неосознанно очищались, прикоснувшись к истинной любви.
- Твою ж... Фекели! – внезапно раздался смеющийся мужской голос и вмиг остановил это маленькое семейное представление. – Старик, если б я знал, что у вас так весело! Да клянусь своей лысиной, я бы бросил этот чертов Стамбул и стал бы у тебя управляющим!
- А-а!!!!! Не могу поверить! — промаргиваясь и округляя глаза прокричала Хюнкяр, заметив замершие у входа силуэты. – Любимый, ты это тоже видишь?! – оборачиваясь к мужу и пожимая плечами.
- Ну уж не-е-е-е-т! – выкрикивая, наконец, и мигом подаваясь в сторону смеющейся пары. – Назар, старый дурак! Если ты собрался переехать ко мне насовсем, то знай, что я против! – громко смеясь и обрушиваясь на мужчину с крепкими объятиями. – Бра-а-а-ат! Что это за сюрприз такой?! Каким ветром вас сдуло?! Нериман, невестка, добро пожаловать! – отрываясь от мужчины и пожимая руку его смутившейся супруге.
- Я не знаю, против ты или нет, Фекели, но сестру я свою сейчас задушу в объятьях! Хюнкяр, что это ты застыла так?! Иди уже ко мне! – широко раскрывая руки и крепко обнимая госпожу Фекели, так очаровательно улыбающуюся и осторожно отвечающую на объятья. – А-а! Посмотри только на этого своего мужа! Фекели, я что тебе Дон Хуан какой-то?! Какого черта ты так ревностно смотришь на нас?! Сам мне все уши прожужжал со своей любовью, а теперь хочет, чтобы я оставался равнодушным! П-ф! Ой, я кажется много болтаю! – смеясь еще громче и еще раз крепко сжимая своего единственного друга. – Эх, брат, как же хорошо, что наша машина так вовремя сломалась! Я скучал по тебе!
Хюнкяр, опомнившись от пережитого шока, нежно обняла необъяснимо зажатую и слегка потряхивающуюся спутницу Назара и пригласила всех в дом, заранее извиняясь за беспорядок, талантливо организованный ее любимыми «мальчиками». Раздав необходимые указания своим помощницам и возвращаясь к удобно развалившимся на диванах гостям, женщина заметила легкую потерянность в глазах ребенка, бродящего вокруг неизвестных для него людей и не находящего себе хоть какого-либо комфортного места. Резко подхватив его на руки и прижимая к груди, госпожа Фекели села на подлокотник кресла супруга и весело произнесла:
- Папочка, ты почему не представил гостям нашего маленького танцора, а? – нежно поглаживая по волосам и улыбаясь, а затем возвращаясь к ребенку, прищурившему свои хитрые любопытные глазки и внимательно наблюдающему за реакциями хохочущих гостей. – Селим, мамина радость, ты, кажется, забыл поздороваться с нашими самыми любимыми друзьями – дядей Назаром и тетей Нериман. Иди, маленький.
- Ну, мам! Я не забыл, мне просто надо было отдохнуть! У меня ножки знаешь как долго танцевали?! – улыбаясь хитрюще, быстро целуя кончик носа и спрыгивая с рук. – Ладно... - отряхиваясь демонстративно, тем самым приведя присутствующий в состояние еще большего умиления, а затем делая пару шагов в сторону Назара. – Добро пожаловать, дядя, я – лисенок!
- С добром пожаловал, лисенок! – улыбаясь и целуя протянутую пухленькую ручку малыша. – Как же ты похож на маму свою!
- Дядя Назар... - делая небольшую паузу, забирая свою ладошку из рук мужчины и подходя к нему как можно ближе. – Дядя Назар, а ты знаешь, что мою маму только папа может обнимать?! Другим дядям нельзя!
- О-о-о-о-о-о, - округляя глаза и оборачиваясь на блаженно улыбающегося, непозволительно довольного словами ребенка Али Рахмета. – Фекели, вот это я понимаю школа! Ничего себе смена поколений, мать их... - покачивая головой и смеясь в голос.
- Ради Аллаха, что это за безобразие?! Любимый, ты так и будешь спокойно себе сидеть?
- Маленькая, а что мне делать?.. – целуя ткань платья, покрывающую ее живот, и еще шире улыбаясь. – Меня вообще-то все устраивает! – уже громко смеясь.
Хюнкяр в ответ лишь недовольно покачала головой, привстала с ручки кресла и подошла к совершенно ничего не понимающему ребенку. Ее чуткое материнское сердце видело, что малышу страшно. Видело, что его маленький теплый мир, который они все вместе выстраивали, сейчас оказался в опасности. Забрав его на руки и вернувшись на кресло к мужу, Хюнкяр совершенно спокойно и выдержанно расставила по местам все спутавшиеся в его головке пазлы, рассказала пару забавных историй из прошлого, создавая тем самым эмоциональную связь и делая его частью их многолетней дружбы, а затем, попросив прощения, унесла раззевавшегося малыша в комнату.
- Али Рахмет, - тихо прошептала Нериман, все это время не проронившая ни слова и внимательно наблюдавшая за Хюнкяр. – Твоя жена – особенная женщина... Особенная... Грех за мной, я считала ее очень поверхностной и практичной, использующей все и всех во имя своего блага. Я слышала о ней столько страшных историй... А она... А она такая чистая, что мне становится стыдно, когда я с ней рядом... Аллах, даже плакать захотелось... - проводя пальцами по векам и зажимая подступившие слезы. – Даже родные... Даже родные матери не открываются так своим детям, а она... Можно... Можно я поднимусь к ним, пока на стол накрывают? – засматриваясь с надеждой на Али Рахмета и, получив утвердительный кивок, направляясь в сторону детской.
А в детской... А в детской мама ласкала своего ребенка. В этой детской мама была краше и нежнее всех самых добрых сказочных фей, поблескивающих своими крыльями с обложек книг, разложенных аккуратно на полке у кроватки. Мама целовала, напевала мелодичные колыбельные. Мама укачивала, кормила, рисовала в воздухе самые яркие картинки. Мама улыбалась, забирала все страхи и внимательно слушала. Мама понимала, мама защищала, мама никогда не судила. Мама любила... Мама просто любила...
- Лисичка, - приподнимая головку с груди и опираясь подбородком о ключицы Хюнкяр. – Лисичка, почему ты стала моей мамой?
- Ты мой маленький проказник! Я уже думала, что носик сопит, а ты все не спишь у меня?! Ай-ай! Раздавишь, сыночек, осторожно, - смеясь и возвращая на место подпрыгнувшего на ее животе ребенка. – Счастье мое хитренькое... Дай скорее губки, мама соскучилась, - вытягивая к себе мордочку, впитавшую в себя запах детского мыла, и нежно целуя. – Ох, какой сладкий... Давай, малыш, клади головку обратно и будем спать...
Мгновения спустя, послушно исполнив просьбу своей «лисички», маленькое рыженькое чудо громко засопело на ее шее, оставляя свои слюнки на белоснежном вороте ее домашнего платья. Нежно улыбнувшись и уложив ребенка на кровать, Хюнкяр привстала как можно осторожней и обернулась. У двери, крепко прижавшись к косяку и тихо плача, стояла Нериман.
- Нериман, милая, что с тобой?.. – протягивая ей руку и усаживая на маленький детский диванчик у кровати.
- Ты такая счастливая, Хюнкяр... - опуская голову и стирая руками льющие ровными блестящими линиями слезы. – Ты умеешь любить... Умеешь... Я смотрю на то, что ты делаешь для своей семьи и у меня перехватывает горло от отчаянья, потому что я никогда не смогу столько себя отдавать кому-то...
- Ради Аллаха, Нериман, - улыбаясь искренне и поглаживая по щеке. – Разве у кого-то есть четкое понимание того, как нужно любить?.. Каждый любит так, как умеет... Требовать от кого-то «другой» любви, пытаться вынудить его любить иначе, как это вообще? Я не понимаю такого... Я вот смотрю иногда на Али Рахмета и думаю, что возможно другая бы и не поняла его такой самоотверженной манеры проявлять свое чувство... У него такая осязаемая, такая густая и наполненная любовь... Я... Я купаюсь в ней, потому что мне так ее не хватало... Я прикоснулась к этой его любви, когда была совсем юная, и поняла какой она может быть... А потом... А потом мне всего было недостаточно... После него я во всем и во всех видела такую... как же определить это... - поджимая губы и задумываясь. – словно во всем всегда была какая-то прореха... Письма любви, которые я получала от моего бывшего мужа еще до брака, казались мне недописанными... Из каждого подарка словно была вынута его главная часть... Он пытался коснуться моей ладони, а я ничего не чувствовала... Он заказывал еду, а мне казалось, что из нее вытянули каким-то магическим образом весь вкус... Я сопротивлялась, пыталась принять свою судьбу и заполнить эту прореху в нем, но не понимала, что эта глубокая брешь была во мне самой... А он был шайтаном... Таким жестоким, Нериман... Таким жестоким... Оф-ф-ф, прости... - неожиданно прерываясь и выдыхая протяжно.
Нериман, тронутая внезапными откровениями от женщины, жизнь которой казалась ей непозволительно праздной и светской, не смогла отреагировать словами. Прикоснувшись к руке Хюнкяр и сжав ее крепко, она пыталась передать свои глубокие сожаления и просила прощение за свои совершенно безосновательные и жесткие суждения. Несколько мгновений спустя, набрав необходимое количество трогательных слов в уголках своих губ, она раскрыла их, широко улыбаясь, но внезапный детский плач развернул эти слова у самого «выхода» и забрал внимание той, кому они предназначались.
- Маааам... - всхлипывая и пытаясь вдохнуть воздух, все так и не раскрыв свои спящие глазки. – Мама, носик опять.... – ворочаясь на подушке, сопя и кашляя.
- Аллах, ребенок мой... - подрываясь моментально, забирая малыша и укладывая на себя вертикально. – Мамино сердце... Мамина радость, тише, сыночек... Сейчас пройдет... Нери... Нериман, - отрываясь от головки ребенка и шепча. – Позови, пожалуйста, Али Рахмета. Чш-ш-ш... Малыш, папа придет сейчас, потерпи немного...
- Любимая, что случилось, - распахивая дверь и влетая в комнату. – Носик опять?.. – игнорируя растерявшуюся от неожиданности Нериман, так и не успевшую встать с дивана, и опускаясь на кровать к жене и ребенку. – Все, маленькая... Давай мне лисенка... Вот так, сыночек... Все-все-все... - забирая малыша у Хюнкяр, укладываясь на кровать и вытягивая руку, вмиг обвитую ладошками Селима и зажатую его подбородком. – Жизнь моя, я капельки в прошлый раз оставил в нашей комнате, они не здесь, - останавливая Хюнкяр, потянувшуюся за лекарством к прикроватной тумбочке.
Хюнкяр в ответ лишь молча поцеловала его ладонь и встала с кровати, параллельно забирая с собой Нериман и выводя из детской. Прикрыв на секунду глаза и приводя дыхание в порядок, женщина обернулась к своей совершенно ничего не понимающей гостье и тихо прошептала:
- Прости, пожалуйста... Я, кажется, не смогу вам сегодня уделить должного внимания... Но вы ведь дома, Нериман?.. Мне же не нужно беспокоиться о том, чтобы вы не стеснялись и чувствовали себя комфортно?
- Конечно, Хюнкяр... - улыбаясь и поглаживая по плечу. – Скажи мне только где у вас тут кухня, я накормлю Назара, а то он мне весь мозг проест.
- Что ты, я обо всем уже позаботилась. Стол уже вероятнее всего накрыт, комнату вашу подготовили. Если будут какие-то вопросы, сразу зови Назире или меня. Мне просто сейчас нужно снять отек ребенку, чтобы он задышал... - выдыхая тревожно и поджимая губы.
Обменявшись еще парой троек добрых фраз и забрав друг у друга совершенно бессмысленные «бытовые» переживания, женщины разошлись по своим неотложным делам. Одна из них лечила своего нежного и такого ранимого малыша, параллельно утоляя накопившуюся за день тоску супруга непрекращающейся лаской, вторая – восхищалась. С каждой новой минутой, проведенной в особняке Фекели, восхищение к его госпоже становилось все крепче и крепче. Мир Нериман, считающей себя лучшей хозяйкой и обладательницей самого тонкого вкуса, кирпичик за кирпичиком рассыпался о такие тонкие, такие деликатные и ненавязчивые детали интерьера, правила поведения, очевидней всего отражающиеся на глубоком уважении помощниц к своей хозяйке, ее нежность по отношению к тем, кого она любит, ее строгость по отношению к тем, с кем это необходимо, ее безустанность и терпеливость, сострадание и милосердие, любовь... Больше всего ее потрясала любовь... В гардеробе выделенной для них комнаты - комплекты свежайшей ночной одежды, легкие платья для дома и разнообразные пледы на всякий «непредвиденный» случай. В гостевой ванной белоснежные халаты, наборы уходовой косметики, ароматные расслабляющие соли и масла. В каждой маленькой детали лишь любовь и забота... Любовь и забота, о которых сама гостья никогда не задумывалась, украшая золотом свои царские покои и отнимая у них намеренно право на жизнь. Почему не задумывалась?.. Почему в ее сердце до сегодняшнего дня не возникала потребность любить, отдавать и делиться?.. Почему она только требовала и просила?.. Почему?.. Почему?.. Почему?..
Этой ночью вопросами задавался и господин Фекели, засматриваясь на свою спящую жену и слыша спокойное дыхание ребенка, развалившегося на подушке и выпустившего его потягивающую от усталости руку. Прокручивая в голове все, что происходило с ними сегодня, анализируя долгие монологи Назара, рассказывающего о нескончаемых проблемах в семейной жизни, холодность и требовательность его супруги, Али Рахмет лишь мысленно благодарил Всевышнего за подаренное ему счастье, гладил по золоченым волосам самую большую ценность в его жизни, целовал нежно ее сомкнутые веки и влюблялся, влюблялся, влюблялся...
Часами спустя, вспомнив о документах по фирме, которых так аккуратно и терпеливо редактировала весь вечер его любимая жена, он отправился в кабинет, выполняя обещание и намереваясь завершить начатое ей дело. Желтоватый свет ночной лампы оттенял каждую оставленную на листках буковку и придавал этому действу еще большей трогательности. Ни одной бодрствующей души вокруг... Абсолютный покой... Треск уличных фонарей, проникающий в особняк через распахнутые окна, и улыбка мужчины, смиренно расчерчивающего кривоватые таблицы для расчетов...
- Моя единственная... Моя умница... - бесконечно шепчет тот самый мужчина, перелистывая страницу за страницей и целуя каждую маленькую пометку от супруги. – Какая же ты у меня умница, Хюнкяр... Какая же умница...
- Это все про тебя, родной... - появляясь словно из ниоткуда, опускаясь к мужу и нежно-нежно обнимая со спины за плечи. – Родной мой... Заботливый мой... Ну зачем ты себя так измучил?.. Не спал ведь совсем, а скоро утро...
- Аллах... - закрывая глаза и растворяясь в ее мягких поцелуях, медленно покрывающих его шею и плечи. – Хюнкяр моя... Моя Хюнкяр... Мне столько всего хочется сказать тебе, любимая... - запрокидывая голову и засматриваясь в ее чистое, не успевшее отойти от ночных грез лицо. – Столько всего ласкового хочется сказать тебе... Хюнкяр, я так... Я так тебе благодарен...
- Любимый, ну что ты... - улыбаясь светло, осторожно обходя спинку кресла и опускаясь в его объятья. – Сердце мое... Такой у меня красивый... - поглаживая по лицу и целуя кончик носа. – Ты же знаешь, что ты у меня самый красивый?.. – улыбаясь еще нежнее и оставляя десятки коротеньких поцелуев на его губах.
- Любимая... - как-то смущенно пожимая плечами в ответ на так редко произносимые супругой комплименты. – Ты... Ты никогда не говорила мне такого... С... Спасибо... - еще больше смущаясь и опуская глаза. – Я, честно говоря, не был уверен нравлюсь ли я тебе внешне... То есть... То есть я знаю, что ты очень меня любишь, но нравлюсь ли я тебе...
- Какой же дурной, а... Ну как так, любимый?.. Разве я каждый день не говорю тебе об этом, когда засматриваюсь на тебя неосознанно во время наших разговоров?.. Я же даже не могу пройти мимо, когда вижу тебя переодевающимся, застегивающим запонки на рубашке или разглаживающим свою бородку... Разве во взглядах моих, в прикосновениях моих ты не видишь этого?
- Не вижу, моя красавица... Не вижу... - поглаживая по щекам и целуя ее говорящие уста. – Не вижу, потому что глаза мои всегда ослеплены тобой... Всегда заняты только тобой... Я ничего, кроме красоты твоей, не вижу, Хюнкяр...
- Значит, я буду иногда тебе в этом признаваться словами... Мой самый привлекательный... Мой самый желанный... - проводя ладонью по рубашке, отстегивая несколько пуговиц и касаясь неожиданно чувственно его кожи. – Фекели, ты... Ты в полном порядке, правда... Никогда больше не сомневайся и прости, что я упустила это... Прости, моя любовь... Пр... Ах... Что ты делаешь?.. – выдыхая чувственно и вытягивая спину в ответ на поцелуи, так густо и вязко опустившиеся на ее тело.
- Ничего особенного... Просто люблю тебя... - проговаривая еле слышно и оставляя эти слова на ее груди.
Ей хочется ответить хоть как-то, но это дрожащее, тянущееся от всех пораженных его губами участков тела чувство отнимает ее дыхание и голос... Она пытается приподняться и взять хоть какой-то контроль над своей плотью, но эта плоть становится все мягче и уязвимей, все чувственней и чувственней... Он касается ее кожи как можно нежнее, но огонь, продолжающий раскаляться до невыносимых пределов в области ее живота, отвечает на эти прикосновения языками своего алого пламени и оставляет на теле свои следы...
- Лю... любимый... Любимый... - пытаясь произнести хоть как-то связно и обрывисто дыша. – Пойдем в нашу спальню, мне тяжело... - сдерживая все собравшиеся в ее нежной шее звуки и отдавая должное уважение гостям, отдыхающим за тонкой стеной.
Неспособный оторваться от такого манкого и родного запаха, он уверенно привстает с кресла, держа ее на руках, пытается направиться в сторону выхода, но тонкие пульсирующие жилки на ее вытянувшейся шее, раскаленное дыхание, выпускающееся из полураскрытых губ... Он больше ничего не видит и ничего не слышит... Один миг и острые канцелярские принадлежности громко ударяются об пол, освобождая место для любви... На ее обнажающейся, покрывшейся испариной спине холод стеклянной поверхности рабочего стола... Она улыбается, с облегчение выдыхает и прикрывает глаза... Доли секунд и она слышит треск ткани, раздающийся в области ее бедер... Ощущает воздух, оседающий мгновенно на ее кожу... Плечи сами по себе сжимаются от необъяснимого никому, кроме них двоих, наслаждения... Ничего еще даже не произошло, а тел их больше не существует... А плоти этой вязкой больше не существует... Существует лишь громкий отстук сердца, разделенного на две грудные клетки и душа, в очередной раз наполнившаяся и танцующая свой самый красивый танец над телами, так страстно друг друга любящими и так трепетно ее оберегающими...
p.s. Доброго вечера, мои незаменимые, мои самые прекрасные и любящие сердца!
Теперь я точно знаю, что вы меня ждете и поэтому спешу. Пусть это «спешу» для кого-то кажется невыносимо долгим, но я делаю, что могу... Правда...
Я заметила, что в сообществе этом нашем маленьком и теплом появляются новые люди. Я вижу их греющие мои сердце звездочки и мысленно всех приветствую. Добро пожаловать ко мне, я очень вам рада. Если вам хочется как-то выразиться, но вы не решаетесь, то пусть это доброе послание станет для вас зеленым светом. Каждый из вас мне очень интересен и дорог.
Для тех, кто уже давно в моих сердцах... Для тех, кто так верно и чутко любит меня и моих героев... Для тех, кто ни разу не позволил себе хоть как-то немножко задеть или ранить, а напротив отдавал все свое сердце – эта очередная глава...
Она как взгляд со стороны на то, что происходит внутри тебя. Как соприкосновение двух миров, после которого в каждом из миров происходят какие-то движения. Ведь то, что отлично от нас, может так много в нас самих же и открыть. Стоит лишь присмотреться к этому терпеливо и принять.
А еще она как всегда о любви, без которой порой становится невыносимо сложно. Я с вами этой любовью делюсь и очень надеюсь, что вы уйдете сегодня от меня хоть немного наполнившимися.
Я вас нежно люблю! Я так нежно вас люблю!
Будьте всегда.
Ваша.