Ты что, забыл, что я женщина?
Двое суток Али Рахмет сражается со временем: бьет волнующимися пальцами по стеклу карманных часов, защищающему медлительную стрелку, слоняется по небольшому гостиничному комплексу в надежде забыться или же просто забыть, считает каждый маленький отстук циферблата и отнимает секунды, оставшиеся до встречи. Пытается проспать все это тянущее временнὁе пространство и проснуться рядом с любимой улыбкой и запахом, исцеляющим все его самые глубокие раны. Прошедшей ночью он и вовсе не смог сомкнуть глаз – искал голос, нашептывающий самые сокровенные слова из пластмассового корпуса телефонной трубки, всматриваясь в маленькие черные отверстия и пытаясь увидеть ту, что так с ним нежна и так ему нужна. Не найдя никого за глубокой беспросветной темнотой этих точек, он принимает решение дождаться утра, чтобы хоть немного приблизиться к ней. Утро наступает, но время тянется, как густая карамельная смесь, не успевающая застыть, и все больше скрывает образ, улыбающийся сквозь незримую пелену из тысяч пространств. Теперь ему остается ждать вечера и легких многотонных крыльев самолета, способного эти пространства преодолеть. Вечер наступает, крылья взвивают в небо, пересекают сотни километров и опускаются на жирную плодородную землю Аданы. Али Рахмет бежит – счастливый, не слыша ничего и ни о чем, кроме ее ждущих глаз, не думая. Бросается к автомобилю, открывает багажник, чтобы сложить конверты с изящными подарками, приобретенными за время внезапной командировки, и застывает на месте, глядя на свои пустые ладони и вспоминая о том, что так и не смог этого багажа дождаться.
- Четин! Четин! – кричит он растерянно наблюдающему за ним парню и запрыгивает на водительское место. –Забери, пожалуйста, мой багаж и оставь в гараже. Мне нужно спешить! Мне очень нужно спешить!
Автомобиль заводится и с громким скрипом, давя под своими колесами мелкий гравий и покрывая два округлившихся глаза Четина клубнями пыли, скрывается на вечерней трассе. Десять минут. Двадцать три. Двадцать восемь. Ноги касаются брусчатки, выложенной у особняка, и взбегают по лестницам.
- Хюнкяр!– судорожно осматривая каждый уголок просторного холла. – Любимая, где ты? – поражаясь загадочной тишине и останавливаясь у перил лестницы, ведущей на второй этаж. – Хюнкяр! Ну, где же ты?!
Совершенно неожиданно тишина прерывается громким шумом сыплющегося песка и барабанными переливами, разливающимися по всей гостиной со второго этажа. Мужчина растеряно оглядывается, поднимает голову и замирает: яркая вспышка, взмах тонкого женского запястья и парящая серебряная шаль, скатывающаяся на его лицо и дурманящая источаемым ароматом. Секундная пауза. Мужчина не может выдохнуть, но усиливающиеся восточные мотивы и глубокий женский голос, выдающий трели невероятной красоты, возвращают его в себя. Сорвавшись с места, он бежит к заветной лестнице, пытается сделать шаг, опуская стопу на первую ступень, но неожиданно застывает на весу и теряет дыхание.
- Аллах... - шепчет он и закрывает глаза, не веря в то, что предстает перед ним. – Аллах...
Силуэт любимой женщины, облаченный в полупрозрачное черное одеяние, сродни тем, что являются как мираж истосковавшимся гостям пустыни, горделиво приподнимает лицо, занавешенное наполовину серебряной повязкой и медленно подается вперед. Стройная нога, скрывающаяся под слоями чувственной шелковой ткани, соприкасается со ступенью и поражает своего зрителя откровенностью глубокого разреза, за которой теперь ей не удастся спрятаться. Мгновение. Взмывающие вверх руки, рисующие в воздухе незримые волны, открывают стройное тело и аскетичные черные полоски, укрывающиеся под прозрачным шелком и укрывающие самые чувственные участки. Еще одно мгновение. Ему кажется, что он больше не дышит. Извивающийся силуэт подбирается к той самой первой ступени, опуская застывшую в воздухе мужскую стопу, и медленно прикасается к полураскрытым потрясенным устам своими скрытыми под серебряным шелком губами. Моментально реагируя на прикосновение, мужчина осознает реальность происходящего и протягивает руки, пытаясь захватить свою таинственную красавицу. Губы моментально отстраняются, уносят тело в бесконечных вихревых кругах, расстилающих по внезапно взбудораженному воздуху лоскуты шелковой ткани, и выпускающих манящие бронзовые ноги, сбрасывающие ритм арабских барабанов с бедер на вытягивающийся «носочек». Завершив очередной музыкальный рисунок силуэт вновь подается к пылающему какими-то удушающими чувствами мужчине и утягивает его на сооруженный из самых благородных подушек, обитых золотыми тканями, трон. В очередной раз ускользая из его объятий госпожа подается в сторону и легким прикосновением ладони гасит свет ночных ламп. Магия. Магия, начавшаяся с восточных переливов, переходит на внезапно загорающиеся вокруг свечи. Серебряные бусы набедренной повязки отвечают ускоряющейся музыке и звонко бьются друг о друга, захватывая почти ослепшие глаза наблюдающего за ними мужчины. Волны с рук переходят на стройный живот и, совершенно необъяснимо, а может даже и невозможно, отвечают в такт разыгравшимся на бедрах бусинам и еще более чувственной музыке. Глубоко вдохнув и не сдержав звук, походящий больше на что-то хищническое, мужчина подрывается с подушек и бросается к своей женщине.
- Хюнкяр! – срывается с его жадных уст, поглощающих ее пылкое тело. – Хюнкяр... - раздается по всей гостиной и опускается пеленой на все любопытно наблюдающие за этим цунами предметы. – Хюнкяр... - смешивается с рыком и заглушает проживающую свои последние сюжеты мелодию. – Хюнкяр... - вырывается вместе со стоном с захваченных золотых подушек. - Хюнкяр... - обрывая дыхание и медленно затихая. – Хюн...кяр...
Некоторое время спустя совершенно ошарашенные, одурманенные пережитой сумасшедшей страстью супруги одновременно выпустили успокоившиеся вздохи и крепко прижались к друг другу.
- Али Рахмет, - приподнимаясь на груди и игриво улыбаясь. – Привет! Добро пожаловать домой!
- Ах, Хюнкяр, ах! Что... Что ты со мной сделала? Безумная! – покачивая головой и гладя супругу по лицу. – Что это с нами было?! Я молю тебя, красавица моя, не делай больше таких сюрпризов... Особенно после разлуки... Я тебе честно говорю, я чуть не умер... Я...я.. – немного заикаясь и теряясь. – Я такого не испытывал никогда... Ты... ты свела с ума меня, любимая...
- Шшш, - нежно прикасаясь к губам и оставляя на них невесомые поцелуи. – Ну, во-первых, я официально тебе заявляю, что больше ты никуда один не поедешь... НИ-КУ-ДА, - прерывая каждый слог очередным поцелуем. – А, во-вторых, я тоже тебе честно признаюсь, что совсем не думала, что ты так быстро от этого ума откажешься... Я... я... сейчас так уверенно обо всем говорю, но сама пока пребываю в каком-то шоке.
- Хюнкяр, - неожиданно бодро приподнимаясь и переворачиваясь на бок, все также не размыкая объятий и глядя супруге в глаза. – Ты где научилась так танцевать? Когда ты это все подготовила, мы ведь практически не разлучаемся?
- Ну-у-у, любимый, этого я тебе точно не расскажу. Ты что, забыл, что я женщина?
- Думаешь, после всего, что ты мне сейчас подарила, я способен об этом забыть?
- Али Рахмет... Знаешь... - внезапно задумываясь и проводя кончиками пальцев по его лицу. – Знаешь, о чем мне это напомнило? О нашей первой ночи... Точно... Мы и тогда всего лишь пытались утолить свою тоску друг по другу... Только я... - внезапно убирая руку и опуская глаза.
- Что, моя радость? – целуя ее веки и нежно поглаживая. – Что такое? Почему ты вдруг закрылась?
- Не знаю... - вновь соприкасаясь взглядом и глубоко вздыхая. – Я думала, что не скажу тебе об этом никогда... Но... Я тогда очень испугалась...
- Испугалась? – неожиданно приподнимаясь и забирая ее лицо в свои ладони. – Чего испугалась? Нам ведь так было хорошо... Так радостно, что мы наконец познали друг друга...
- Да... Да... Все так... Только я не понимала, что со мной произошло... Мое тело вдруг перестало быть моим... Я не могла его больше контролировать и не могла его понять... Та страсть и чувственность, которые отвечали на каждое твое прикосновение, не были мне знакомы... У меня был мужчина до тебя, и он каждый раз пытался показать мне, что я не создана для любви. И, возможно, был прав... Потому что с ним, каждый раз по принуждению, была его жена, а женщина... А женщина принадлежала только тебе... Но тогда, в ту первую ночь, я этого не понимала... Думала, что это все случайность... Думала, что меня не хватит на тебя и я не смогу дать тебе того, что ты ждешь от меня... А потом вторая ночь... третья... любое утро и время суток... и я успокоилась... И все, что казалось мне постыдным, теперь кажется правильным...
- Хюнкяр, - тихо шепча и сдерживая свои слезы. – Почему ты не поделилась со мной этим? Почему держала это в своем нежном сердце? Любимая... Как же... Как же так... Я в жизни своей не мог представить то, что смогу еще раз прикоснуться к твоей руке. Пересчитывал ресницы твои по воспоминаниям, которые жили во мне... Разве мог я ждать чего-то? Разве мог я заслужить тебя? Даже если бы ты никогда не приблизилась к моей постели, а просто сидела в моем доме, встречая меня своей улыбкой, я и тогда бы щипал себя каждый раз, не веря в происходящее. Я любил тебя каждый день этих сорока лет. Но ты... ты позволила мне... Ты позволила мне видеть то, о чем другие и подумать боятся... Позволила прикоснуться... Позволила познать твое тело... Помимо ресниц я начал считать родинки на твоей коже... Целовать каждый ее миллиметр... Я знаю вкус твой и запах... И схожу с ума... Каждый раз схожу с ума... и это не заканчивается... И ничего я с собой поделать не могу... Думаешь, почему я сегодня чуть не умер от удушья или приступа какого-то? Потому что даже не украшая себя ничем, не предпринимая никаких усилий, а просто находясь со мной рядом, ты вызываешь во мне самое огромное и неутолимое желание... А тут еще такая немыслимая красота...
- Ах... Почему-то мне трудно дышать, – немного подрагивая и сжимаясь от нахлынувших чувств.
- Чшш, милая, ты мерзнешь, кажется. Потерпи, секундочку, - отрываясь от жены, потягиваясь к пледу, сложенному на диване, а затем, укрывая им свою супругу и крепко прижимаясь. – Все, моя маленькая... Все, моя красавица... Сейчас согреешься, - растирая ладонями спину и прижимаясь губами ко лбу.
- Аллах... - облегченно выдыхая и еще крепче прижимаясь к мужу. – Я так скучала... Я так по тебе скучала, Али Рахмет. Никогда... Никогда мне больше не разрешай себя отпускать...
- Не разрешу, Хюнкяр... Никогда больше не... Ай, Аллах, это еще кто? В такой час? – приподнимая голову и реагируя на пронзительный телефонный звонок, разразившийся по всей засыпающей ночной гостиной.
- Ты лежи, любимый, я отвечу, - вырываясь из рук и бросаясь к телефону, параллельно обматывая себя в платье. – Алло! Слушаю... Алло-о!
- Дочка... - раздается тихий голос господина Кемаля и пробирается в тревожное женское сердце. – Дочка, прости, я поздно тебя беспокою, но...
- Что-то с Селимом?! – прерывая и нервно крича в трубку. – Отец, не тяни, что-то с ребенком?!
- Успокойся, Хюнкяр... Ничего катастрофического. Селим жив и здоров, просто очень в тебе сейчас нуждается. У нас был неожиданный гость. Это все, что я могу тебе пока сказать, ребенок рядом, - переходя на шепот, а затем прерываясь. – Да, с мамой твоей говорю. Сейчас. Хюнкяр, поговорить с тобой хочет.
- Давай, конечно, сейчас же! Дай мне его голос услышать! – делая небольшую паузу и прижимаясь спиной к моментально бросившемуся к ней мужу.
- Але, мама? – протягивает тихий заплаканный голосок. – Мам, это ты?
- Лисенок, малыш мой, ты почему такой грустный? – нежно-нежно шепчет в ответ Хюнкяр.
- Мамочка, - немного срываясь и запинаясь. – Ты.. ты п.. пр.. приедешь за мной сейчас?
- Ах, мой маленький, ах, мой ребенок родной... Разве может мама своего сыночка оставить таким грустным? Подожди, малыш, секунду, мы сейчас папу попросим собрать быстро вещи и машину подготовить, - откладывая трубку и целуя Али Рахмета. – Любимый, принеси мне что-то из вещей пожалуйста, нам срочно нужно ехать.
- Мама! Мамочка! – громко выкрикивая.
- Я слышу тебя, лисенок, что такое?
- Мамочка, постой! - немного приободрившись. - Скажи папе, чтобы он взял мою тетрадку.
- Которую, Селимчик, у тебя же их много здесь, - задерживая вырывающегося Али Рахмета. – Синюю, что ли?
- Мам, ты смешная, - тихо хихикая и протягивая. – Я же еще не выучил цвета. С самолетиком которая, с таким страшным.
- Любимый, с самолетиком тетрадка. – тихо шепча мужу, а затем возвращаясь к ребенку. - Подожди, сынок, что-то нужно еще? Игрушки какие-то? Паровозик взять твой любимый?
- Паровозик?! – еще звонче и радостней. – А ты на нем быстрей приедешь, мам?!
- Ай, Аллах, Селимчик! – облегченно выдыхая и улыбаясь. - Ладно, мамин сладкий мальчик, ты сейчас будь умницей, не расстраивай дедушку, возьми какую-нибудь из книжек, которые я привезла тебе и полистай пока. А мы скоро с папой приедем к тебе, ладно?
- Ладно, мам, я тебе обещаю. Маааам, - внезапно протягивая в трубку. – Ты забыла что-то!
- Что, маленький? – немного удивленно и заинтересовавшись.
- Наш секретный поцелуйчик, - тихо смеясь и шурша в трубку. – Все, отправил!
- Словила, моя жизнь... - нежно прикасаясь губами к пластмассе, укрывающей микрофон, и сдерживая слезы.
- Не плачь, мамочка, я тоже тебя люблю, - тиха шепча и укладывая трубку на место.
Помогая друг другу собраться в кратчайший срок, набросив первые попавшиеся вещи, встревоженные супруги выбежали из особняка, крепко держась за руки и усаживаясь в автомобиль. Дорога в Мерсин, кажущаяся в обычных условиях абсолютно пустяковой и быстрой, этой ночью превратилась во что-то не способное закончиться, извивающееся в бесконечных поворотах и однообразных ландшафтах. Не желая расстраивать друг друга, каждый из прокручивающих в своей голове десятки возможных причин родителей, ушел в себя и, практически не моргая, наблюдал за дорогой. Первым сдался Али Рахмет, судорожно подгоняющий свой немного сонный автомобиль и выжимающий до упора педаль газа.
- Тише, родной, - опуская ладонь на его бедро и поглаживая нежными успокаивающими движениями. – Мы уже почти на месте. Я уверена, что все будет в порядке.
Около десяти минут спустя их соприкасающиеся ладони забежали во дворик уютного дома господина Кемаля и, еле слышно постучав в дверь, ворвались в гостиную, так и не дождавшись ответа хозяина.
- Папа, на тебе лица нет, что случилось, - опускаясь на колени у слегка вздремнувшего на кресле старика. – Мы чего только не выдумали, пока пытались понять произошедшее.
- Хюнкяр, красавица, вот поэтому я и не хотел тебя вообще в это все ввязывать. С тобой ведь как на уснувшем вулкане, не знаешь, когда вспыхнет. Успокойся, - поглаживая дочь по голове и кивая присевшему рядом Али Рахмету. – Так... Как же укоротить это все... В общем, несколько часов назад объявилась та женщина... Мать Селима... Сын хотел выставить ее на улицу сразу, а я помешал, пригласил в дом. Она, кажется, была под воздействием чего-то, очень странно вела себя. Кричала, денег просила... Малыш выбежал на эти крики и тут началось... Вроде бы сначала она очень спокойно себя повела с ним, но когда он сказал, что не знает ее... Как снаряд подорванный, начала крушить здесь все, ребенка трясти. Потом сын выкинул ее все же...
- Аллах, как же так, - нервно вздыхая и хватаясь за голову. – Он же крошечный совсем... Что ему довелось пережить сегодня... Папа, где малыш?
- Он... он, - оглядываясь. – Должен быть у себя в комнате. У окошка вас ждал...
- Все, дайте мне возможность успокоить его, не заходите к нам пока, я сама его выведу, ладно? – смотря на мужа и прикрывая от отчаянья глаза.
- Конечно, любимая, зови только сразу, если почувствуешь, что нужен вам...
Поскрипывающая дверь детской, залитой серебряно-голубым лунным светом, поддается осторожной материнской ладони и выпускает ставший таким родным сладковатый запах. Хюнкяр делает несколько осторожных шагов и моментально замирает. Маленький... трогательный... пухленький комочек... Все в тех же пижамках с паровозиками... Опустив свою головку на холодный подоконник, тихо посапывает. Еще несколько неуверенных шагов и сердце практически останавливается, замечая под детскими локоточками книгу, раскрытую на рисунке с весело шагающими мамой и ребенком. Сопящий носик касается руки смеющейся иллюстрированной женщины, а платье, пораженное капнувшими на него слезами, вздымается маленькими волдыриками и грустно дожидается высыхания.
- Мамин послушный мальчик, - тихо шепчет Хюнкяр, забирая на руки малыша и присаживаясь на его стульчик. – Шшш... Спи, сыночек... Спи, мой маленький...
- Ммм, - капризно протягивая и судорожно размахивая ручками. – Ты не моя! Ты не моя мам... – неожиданно прерываясь, узнавая родные прикосновения и открывая глаза. – Мамочка! Моя мамочка! – бросаясь на грудь женщины, обвивая своими пухлыми ручками и беззвучно, выливая всю боль из маленького сердца, плача.
- Ах, мой малыш... Ах, мой сладкий... Все, маленький, теперь можешь поплакать, не сдерживай себя, мама с тобой рядом, - осыпая прижавшуюся к груди головку поцелуями и укачивая нарастающие печальные звуки.
- Мам, - всхлипывая и крепче сжимая пальчиками ворот женщины. – Давай, придумаем опять песенку про лисенка?
- Мамин носик любимый, - крепко целуя ребенка и вдыхая его запах. – Давай, придумаем. Устраивайся поудобней, - укладывая на руки и продолжая покачивать. - Таааак, с чего же нам начать:
«Мама с папой для лисенка
Смастерили теплый домик!
Все друзья пришли на праздник:
Кролик, зайчик, котик....
- Ммм... - задумываясь и делая паузу. – Кролик, зайчик, котик и кто еще, сыночек?
- Гноооооомик!!! – радостно выкрикивая и в миг приободряясь.
- Ах, мой умница. Значит...
Кролик, зайчик, котик, гномик!
Кролик съел его капусту,
Зайчик сжал пушистый хвостик,
Котик приобнял до хруста,
Гномик спрятал ценный гвоздик.
- Мам, почему они такие бандиты, - дергая ножками и в голос хохоча.
- Потому что, - делая паузу и продолжая напевать.
Потому что для друзей,
Самых добрых и красивых
Тех, с кем в жизни веселей,
Домик будет терпеливым.
Мама приготовит ужин,
Распушит поджатый хвостик.
Папа, зная, как тот нужен,
Купит сыну новый гвоздик.
Веселясь, круша, играя,
Разбегутся все печали.
А лисенок, обнимая,
Маме скажет – «Мы устали»!
- Мама, - неожиданно приподнимаясь, обвивая ножками талию женщины и потягиваясь к уху. – Я не хочу другую маму. Я только тебя люблю.
-Тише... тише, мое счастье. – прижимая ребенка еще тесней. – Разве мама отдаст своего любимого сыночка кому-то, Селим?
- Та страшная тетя... Она злая очень... Она не любит меня и тебя не любит, мама...
- Нет, маленький, не говори так. Она просто немножко потерялась и не умеет себя вести.
- Ну, мама... Я же просто сказал ей, что у меня есть другая мама... самая добрая... А эта тетя меня... - неожиданно обрывая фразу и бросая грустный взгляд на Хюнкяр.
- Что, малыш? – встревожившись и сжав его щечки в ладонях. – Что она сделала?
- Сказала слово, которое дедушка не разрешает мне говорить. И... и... - внезапно запинаясь и опуская глазки. – Ударила меня...
- Что? – повышая тон, а затем через силу сдерживая себя. – Куда ударила, Селим?
- Вот... - поднося свой маленький пухлый пальчик к губам. – Сюда...
- Ах, моя жизнь... Ах, мой мальчик храбрый... Мой маленький защитник... Все, теперь... Иди сюда, мама сейчас поцелует своего мальчика и все пройдет, - нежно поглаживая по щечкам и оставляя теплый материнский поцелуй на тянущихся к ней пухлых губках. – Ах, какой у меня сладкий лисенок! Прошло, сыночек?
- Прошло-о-о-о, - потягивая, а затем внезапно прищуривая глазки и хитро улыбаясь. – Мама, а еще глазки ударила...
- Ааааа, вернулся мой маленький хитрюшка! – нежно целуя смеющиеся глазки. – Еще что болит?
- Все, мам, все болит, - крепко обнимая Хюнкяр и громко хохоча под набросившимися на него щекочущими руками.
В это время Али Рахмет, заметно нервничающий, но пытающийся скрыть свои чувства от без того расстроенного старика, замер, прислушиваясь внимательней к звонкому детскому смеху, доносящемуся из комнаты.
- Ну, все, зятек, можешь вздохнуть спокойно, - смеясь и поднимаясь с кресла. – Успокоила его твоя красавица. Я пойду прилягу, мне пока нельзя так долго на ногах находится. Вы точно там поместитесь в комнате?
- Конечно, отец, вообще не беспокойся. Доброй тебе ночи, - уважительно вставая и провожая до комнаты.
Пройдя несколько шагов до детской и осторожно приоткрыв дверь, переживший ранее не самые приятные эмоции мужчина осветил свое лицо неожиданной улыбкой и протяжно выдохнул. Смеющаяся, красивая, заботливая жена расправляет кроватку их малыша и весело перепрыгивает с места на место, пытаясь словить его ускользающую рыжую головку.
- А кто это у меня здесь убегает от мамочки? – еще шире улыбаясь и хватая ребенка на руки. – Полетеееееели! Сейчас мама нас точно не догонит! – кружа его смеющееся тело в воздухе и выполняя практически цирковые трюки.
- Паааапаааа! У меня сейчас тортик залезет в голову! – громко смеясь и пытаясь вернуться в нормальное положение.
- Ой-ой-ой, любимый, ребенок видимо ел что-то, опусти скорей, - подбегая и пытаясь перетащить малыша к себе на руки.
- Нееет, мама, я же по папе тоже скучал, - обвивая его шею ручками и повисая, как маленький зверек, на тронутом этими словами Али Рахмете.
- Сынок мой, родной мой, - еле сдерживая слезы и крепко обнимая мальчика. – И я по тебе очень скучал. Знаешь, сколько подарочков я тебе привез из Стамбула?
- Подарочков?! – неожиданно отрываясь и начиная пританцовывать на руках. – Урраааа! Подарочки! Подарочки! – а затем внезапно останавливаясь и смотря удивленно отцу в глаза. – Папа, а где они?
- Селимчик, мы с мамой заняты были вечером, - бросая взгляд на смущенно покачивающую головой Хюнкяр и игриво улыбаясь. – Не успели разобрать еще сумки. Завтра поедем домой и все разберем, ладно?
- Лаааадно, - снисходительно протягивая и возвращая голову на крепкое плечо отца.
- Так, мальчики мои, давайте ложиться! Ночь на дворе, а мы не спим еще. Давайте-давайте, - подгоняя театрализовано надувших губы отца и сына к кровати.
- Селим, тебя уложить? Идешь ко мне на ручки? – нежно шепчет Хюнкяр, потягиваясь к головке ребенка и оставляя свои поцелуи.
- Мама, а давай как у вас дома? Вместе поспим... Чур, я на этой стороне, - спрыгивая с рук Али Рахмета и укладываясь ближе к окну.
- Ладно, нам с папой без разницы. Правда, папочка? – оборачиваясь к мужу и касаясь кончиком носа его шеи.
- Правда, моя красавица, правда, - нежно обнимая со спины, смыкая руки на ее животе и медленно подводя к краю кровати.
Несколько минут спустя, удобно разлегшаяся в объятиях друг друга, совершенно неожиданно рожденная семья, пыталась заснуть под нежный голос мамы, напевающей колыбельные ее детства и раскрывающей в своих незамысловатых песенках самые сокровенные и святые воспоминания. Вслушиваясь в каждое слово жены, вылавливая каждую незаметную интонацию, Али Рахмет, поддев руки под ее рубашку медленно поглаживал нежную кожу на спине, расслабляя и снимая легкую тоску от внезапных беззаботных картин из прошлого. Дождавшись самой последней и пронизывающей ноты, потянувшись через торс супруги к заснувшему лобику сына и оставив на нем свое тепло, Али Рахмет развернул к себе растрогавшуюся и немного подрагивающую любимую и заключил в свои крепкие объятия.
- Я ведь так и не утолил свою бесконечную тоску по тебе... По тебе, Хюнкяр... По тебе - такой нежной и никому, кроме нас двоих, не известной.
- Ммм, - глубоко вдыхая и прижимаясь носом к теплой груди мужа. – Единственный мой... Этот твой запах... Один только глоток, и я снова чиста и наполнена... Что в тебе такого целительного спрятано? Из чего состоит эта твоя кожа?
- Из тебя, Хюнкяр... Из тебя и твоей огромной любви...
p.s. Милые мои люди!
Как-то я неожиданно пришла, но эта тоскующая парочка и маленький сорванец, хотящий пробраться в каждую главу, не дали мне возможности от них отвлечься.
Глава для меня очень трепетная и, кажется, даже самой нравится в отдельных участках. Но это, как правило, работает иначе. А мое личное ощущение часто бывает обманчивым. Дарю ее вам вместе с безграничной любовью и самыми добрыми пожеланиями. Очень надеюсь, что вы не зря потратите свое время и уйдете от меня с чем-то хорошим.
Я вас очень всех люблю. Вы, кажется, самые лучшие и щедрые читатели!
Всегда Ваша.