Освобождение
За холодным больничным стеклом, отражающим переливы прервавших свой вечер драгоценностей, лежит спасенное тело Зулейхи. Мягкие женские пальцы, осторожно касающиеся зеркально гладкой поверхности, отдают сквозь режущие хрусталики стекла свою воскрешающую любовь. Все непрерывающиеся молитвы, все невысказанные слова благодарности и сожаления сконцентрировались сейчас в нервных окончаниях мягких подушечек материнской руки, пытающейся воззвать к жизни, спящей за поблескивающей преградой. Некогда отливавшие изумрудным сиянием глаза временно скрывают свой свет за поволокой из слез, тревог, ожидания и боли.
- Мог ли ты сделать с ней это? – проносится в успокоившейся голове Хюнкяр. – Все, что сказали мне врачи, совсем не похоже на намеренное нанесение вреда... Что же произошло с вами, дети?..
Ускоренно бегущей строкой мчатся вопросы, на которые очень сложно найти правильный ответ. За вопросами - заключения. За заключениями – кадры из прошлого. Видела ли она когда-нибудь сына в подобном состоянии? И снова – поиск... Снова – картинки... Видела... Кажется, что видела... Случайный порез на руке Сание, спешно приложенный к белоснежной рубашке, оставляет свои алые следы. Подросток, вошедший в кухню, впадает в оцепенение от вида маленьких красных пятнышек, а затем, учащенно дыша и захлебываясь, начинает крушить все стоящие рядом предметы. Пятиминутное сумасшествие, пятиминутный припадок, оправданный переходным возрастом, сегодня предстает перед Хюнкяр совсем в ином свете. Мог ли ребенок перенять на себя травмы, которые пережили его родители? Может ли этот внезапно возникший приступ быть реакцией на что-то, напомнившее ему о пережитых родителями событиях? Словно услышав все эти вопросы, тревожащие Хюнкяр, Зулейха медленно открывает глаза и пытается оглянуться.
- Зулейха! Дочка! Слава Аллаху! – подрываясь со стула и направляясь к врачам, прокричала Хюнкяр. – Мюжгян! Сабахаттин! Кто-нибудь! Зулейха... Зулейха очнулась.
Некоторое время спустя врачи, осмотревшие девушку, обрадовали волнующуюся мать хорошими новостями и прогнозами скорейшего выздоровления и позволили пройти в реанимационный покой. Хюнкяр, облачившись в стерильную больничную униформу, бросилась к мирно лежащей Зулейхе и, не сдержав радости, обрушила не нее шелковое покрывало из осторожных прикосновений и поцелуев. Девушка, не способная пока на движения, лишь слегка улыбнулась и тихо прошептала:
- Мамочка... Не беспокойся... Де... Дем...
- Все-все... Дочка... Не надо сейчас... Не вспоминай об этом... Я с тобой... Я больше никому не позволю тебя обидеть...
- Обидеть?.. – еле выдавила девушка и удивленно посмотрела на мать. – Мама... Демир... он не виноват... Я... не знаю, что на нас нашло обоих... Он не специально... Где он?.. Что с ним?.. Я не видела его таким никогда, мама...
- Чшш... - нежно поглаживая по голове. – Все в порядке. С ним все в порядке. Не утруждай себя сейчас этим, - и, сделав паузу, добавила. – Я могу что-то для тебя сделать?
- Ммм... - осторожно кивая и улыбаясь. – У меня нос чешется, мам...
- Моя сладкая! Моя умненькая девочка! Ну-ка... Так нормально? – с нежностью почесывая нос Зулейхи.
- Да, спасибо. Все хорошо... Даже спать вдруг захотелось опять...
- Ну, вот и хорошо. Спи, моя маленькая, – нежно поцеловав в носик. – Восстанавливайся поскорей, нам очень тебя не хватает.
Зулейха, убаюканная нежными словами и касаниями Хюнкяр, провалилась в глубокий и крепкий сон. Женщина, наблюдающая за тем, как целебная энергия сна накрывает дочь, затягивает маленькие свежие ранки на теле, обнимает шероховатые бинтовые повязки, исцелялась сама. Все, что было частично вылечено объятьями любимого мужа, сейчас нашло свой окончательный покой в случайно подрагивающих и просматривающих какой-то интересный сюжет из страны грез, ресницах дочери. Смятые лоскуты атласной ткани, все также неизменно подчеркивающие все достоинства красивого зрелого тела, напомнили о восхищенных взглядах мужа и его страстных прикосновениях. Хюнкяр приложила ладонь к губам, оставила на ней свой поцелуй, а затем, дотрагиваясь до сердца, прошептала:
- И это прошли с тобой вместе, любимый... И это прошли...
В это же время в особняке Яманов Али Рахмет, прикорнувший в гостиной, вдруг почувствовал небольшое покалывание в сердце. Прислушавшись к нему, мужчина улыбнулся, погладил его ладонью и тихо ответил:
- И я тебя... И я тебя очень люблю, Хюнкяр...
Детский плачь, вошедший через открытые двери, поднял Али Рахмета с теплого дивана и понес в уютную комнатку, заставленную разноцветными предметами. В белоснежной кроватке, накрытой просвечивающим тонким балдахином, не выпуская ни единой слезинки, громко плакала маленькая Лейла. Али Рахмет, отпустивший ранее всю прислугу, глубоко вздохнул, подошел к кроватке и отодвинул струящуюся ткань. Два маленьких изумрудных глаза смотрели на него с искренним удивлением и, нехотя сдерживая свой плач, прищурились. Внимательно рассмотрев вновь пришедшего гостя и найдя в нем что-то подозрительно родное, пухлые детские ручки поднялись с матраса и потянулись к мужчине.
- Ах, моя маленькая красавица! Ах, моя мини Хюнкяр! Что это за глазки такие блестящие? Что за щечки?! Идешь к дедушке?! Ну-ка! – забирая девочку из кроватки и кружа в воздухе. – Вспомнила самолетик, который тебе так понравился?.. А ну-ка, полетеееееелии! Ах, как же мог забыть! Братика твоего я поцеловал ночью, а тебя нет, - и, прикладываясь губами к лобику, прошептал. – Твоя бабушка просила передать, что очень любит тебя, малышка.
Лейла, словно почувствовав родное тепло, улыбнулась. Сейчас, совсем ничего не подозревая о том, что происходит в больнице, эти двое почувствовали, что все плохое уже позади. Крохотная малышка приняла это долгожданное спокойствие и радость через кровь, внезапно переставшую бурлить, а Али Рахмет все понял по сердцу, замедлившему свое учащенное биение. Спустя несколько минут, немного подустав от «полетов в воздухе», мужчина присел на край кровати Аднанчика и, прижав к сердцу пухленькое тельце девочки, прошептал:
- Ты такая же, как и твоя бабушка, Лейла... Такая же красивая и такая же тревожная. Ай, Аллах, какое же счастье, что моя любовь продолжилась в тебе, малышка...
А любовь его в это время уже подъезжала к дому на виноградниках, так и не дав возможности половине своего сердца, хранящей любовь к единственному сыну, разгореться и сжечь ее в очередной раз до иссиня черной золы. За небрежно прикрытой входной дверью сегодняшним утром правила холодная тишина. Ни единого огонька, ни единого дополнительного света, лишь тусклые лучи только просыпающегося солнца, пробирающиеся сквозь маленькие расщелины в шторах и падающие на покрытые лаком деревянные стены и каменный пол. В этом полумраке, едва различая собственный силуэт и вытянувшись по ровной линии спинки кресла, сидит Демир. Сидит неподвижно, холодно, безжизненно. Боясь прикоснуться к этой оледенелой массе мышц и кожи, держащей несгибаемую голову, Хюнкяр медленно присаживается лицом к лицу с сыном и, глядя в стеклянные глаза, произносит:
- Демир, сынок... Зулейха жива, все теперь позади, милый... Ну же, впусти радость в эти глаза.
Демир, никак не отреагировав на сказанное физически, хотел было продолжить это бесчувственное и безмолвное состояние, но сердце, отреагировав на имя любимой женщины, произнесенное голосом любимой матери, разбило эту стеклянную пелену и выпустило слезы освобождения.
- Мама, - прошептал мужчина. – Зулейха точно жива? Что я наделал, мама?
- Чшш, Демир, - прикасаясь ладонями к лицу и стирая слезы. – Все теперь позади. Она жива и беспокоится о тебе.
- Что?! – удивленно выкрикнул Демир. – Беспокоится?! Обо мне?! Это ведь я причина всех ее бед, а она беспокоится?!
- Все-все, не стоит начинать... Прошу тебя, сынок, расскажи мне о том, что произошло с вами вчерашним вечером.
- Что рассказать, мама? – тихо, опустив голову, вымолвил Демир. – Я ведь толком ничего и не помню... Не помню и не могу связать все в одну картину. Словно есть во мне какая-то другая память, хранящая очень болезненные картинки, которые мне сложно объяснить... Но если вдруг что-то напоминает мне о них, то я не понимаю, что со мной начинает происходить... Вчера вечером... я... я зашел в комнату Зулейхи, чтобы пожелать ей добрых снов. Зашел без стука и застал ее в тоненьком шелковом платье, которое она надевала ночью в самые наши счастливые дни... Я немного приблизился и замер... вдруг забыл, что дал ей слово... Что она пока не хочет мне принадлежать... Я подошел и хотел поцеловать ее плечи, но она отпрянула от меня и с глазами, выражающими необъяснимый ужас начала кричать, что я не дотронусь до нее больше никогда. «Ублюдок, уйди! Убирайся прочь животное!» – услышал я из ее уст и во мне вдруг что-то перемкнуло. Я не помню, что было дальше... Помню, что начал все крушить вокруг, усиливая тем больше ее истерику, а она... Она, бедная, в страхе выбежала из комнаты и бросилась в сторону лестницы, скорее всего за детьми... Я не понимаю почему я выбежал за ней мама... У меня вдруг в ушах возникли женские крики и мужской смех... Все, как на кадрах сменялось один за другим... Я выбежал за ней... Она, испугавшись, что я приближусь к ней, разбила тонкую фарфоровую вазу о ступени лестницы и, подняв один из осколков, направила его в мою сторону. Я понемногу начал осознавать, что со мной происходит что-то очень неадекватное... И с ней тоже... Что это не на меня она так реагирует... А на что-то, когда-то ее затронувшее... Я подался вперед, захотел обнять ее, чтобы она не боялась меня больше, но она... случайно споткнулась и падая на осколки, разбросанные по ступеням, скатилась вниз, повредив голову. А дальше... Дальше я ничего больше не понимал... Я рыдал... кричал... задыхался... Что со мной, мама?.. Я ведь даже тебе вчера ничего не смог объяснить.
Хюнкяр, уже предполагавшая что-то подобное, перенеслась в воспоминания, которые казались ей пройденным этапом, накрепко закрытой книгой. Все, что она глубоко зарыла в своем сердце, пытаясь проигнорировать и убежать от своего прошлого, настигло ее сегодня в лице ребенка, которому она эту травму передала. Первые месяцы беременности и постоянный страх. Страх того, что человек, который стал ее мужем, войдет в комнату, покрытый запахами алкоголя и порока, и попытается силой принудить ее к близости. Страх этот, стоящий в глазах и сформировавший в сознании женщины крепкие нейронные связи, передался ребенку внутриутробно. Он уже родился с навыками защищаться и нападать, не соотносящимися со спокойной реальностью, в которой он жил. Согнутая от боли, держащая себя в области правой груди и истекающая кровью мать, выбегавшая из комнаты, стала символом, усилившим эти травмы и страхи. Вся эта нелюбовь родителей накопилась в сыне, отложилась в памяти в виде маленьких обрывков и создала опасные модели поведения и жертвы, и насильника, способные проявиться в моменты, которые хоть как-то отдаленно напоминали о событиях родителей, переданных ему «в наследство». Хюнкяр, не способная уже сдержать своих слез, вспомнила об иностранном враче, который пробовал с ней говорить на эти темы, но в какой-то момент она закрылась. Сейчас же, освобождаясь от негативного опыта из прошлого, она, возможно, передала сигнал своему сыну, и он тоже вступил в эту борьбу.
- Демир, жизнь моя... Посмотри на меня, пожалуйста... - крепко сжав за руки и внимательно смотря в глаза, произнесла Хюнкяр. - Все, что произошло с тобой вчера, тебе не принадлежит. Это не твоя судьба и не твоя проблема. Мы, родители, не понимая какой вред наносим, не обладая никакой информацией, бессознательно передали тебе сценарий, в который ты вчера случайно попал. Мне кажется, что ты прожил прошлое, тебе не принадлежащее. У меня была очень сложная жизнь, и я справлялась с ней, как могла. Но разве кто-то может все уложить на чистый лист, ни разу не остановившись и не совершив ошибок? И я их совершила. Давай закроем вместе этот круг и пойдем по нашим раздельным дорогам, зная, что и ты, и я – счастливы в одиночку, но при этом всегда готовы подставить плечо друг другу.
- Ах. Мама... - уже захлебываясь в слезах и уткнувшись Хюнкяр в плечо. – Я очень бы этого хотел, но как это сделать?..
- Для этого конечно есть врачи и мы к ним обратимся, однако, давай для начала попробуем один способ, который очень мне помог однажды. Закрой глаза, сыночек. – опуская веки Демира своими нежными руками. – и постарайся воссоздать тот момент, который принес тебе наибольший вред и страх... Только попытайся все восстановить: звуки, запахи, ощущения, чувства. Получается?
- Да, получается...
- Отлично. А теперь представь в этом моменте из прошлого себя сегодняшнего. Увидь, как ты входишь в это событие, осторожно берешь себя маленького за руку и уводишь из места, которое причинило тебе столько боли. Ну, как? Есть?
- Да... есть – спустя несколько минут прошептал сын.
- Умница... А теперь посмотри на себя маленького, возьми за ручки и произнеси: «Я здесь, я всегда рядом с тобой и я всегда готов о тебе заботиться».
Несколько минут спустя Демир, глубоко выдохнув и широко улыбнувшись, взял маму за лицо, крепко расцеловал в обе щеки и, заключая в объятия, произнес:
- Я не знаю, откуда тебе все это известно, мама... Но ты опять меня спасла... Не думай обо мне больше и дай мне время. Теперь я, кажется, в состоянии о себе позаботиться.
Хюнкяр, совершенно счастливая, сбросившая с себя и своего сына годами накапливающийся груз, вызвала такси и отправилась в особняк Яманов, чтобы, наконец, принять свое самое любимое, суетливое, неуклюжее, временами сумасшедшее, но очень эффективное лекарство. Выпорхнув из машины и вбежав по лестнице, Хюнкяр не обнаружила никого. Потеряв счет времени, женщина совсем позабыла о том, что день, так рано начавшийся для нее и принесший столько событий, еще не успел начаться для остального мира. Комнаты, залитые солнечным светом, молчаливо приветствовали свою истинную хозяйку и, отливая солнечное золото, праздновали это внезапное возвращение. Добежав до детской спальни и обнаружив своих маленьких ангелочков, сладко спящих и посапывающих, истосковавшаяся бабушка поцеловала их маленькие лобики, подправила пушистые одеяла и побежала в свою комнату. Практически беззвучно приоткрыв дубовую дверь, Хюнкяр, мило улыбнувшись, облокотилась о дверной проём и немножко посмеиваясь, наблюдала за мужем. Али Рахмет, разлегшись на кровати Хюнкяр, сжимал в руках ее подушку, периодически поднося к носу и глубоко вдыхая, а, затем, отложил ее рядом, и, повернувшись спиной к двери, произнес:
- Как же я люблю тебя, моя незаменимая...
- Я люблю тебя больше, счастье мое, - осторожно укладываясь рядом и крепко обвивая мужа со спины, прошептала Хюнкяр.
Али Рахмет, размякший от одного ее прикосновения, не мог найти в себе сил, чтобы повернуться к любимой, не мог разомкнуть руки, так жадно его обнимающие. Хюнкяр, почувствовав это обреченное «бессилие», медленно, захватывая каждый миллиметр его тела, перелезла через мужа и нежно-нежно, боясь спугнуть эту тишину, коснулась его губ. Мужчина, не медля ни секунды, с неподдельной страстью ответил на поцелуй и, обретая, наконец, временно утерянную половину своего тела, крепко прижал ее к себе, не давая возможности и маленькой пылинке пробраться между их слившимися, сросшимися, пылающими телами.
- Что это ты тут делал? – отрываясь от мужа и указывая глазами на подушку, прошептала женщина.
-Ну, Хюнкяр... Ты все равно этого не поймешь. – игриво смеясь и опуская взгляд, ответил Али Рахмет.
- Ну, нет... так не пойдет. Расскажи, пожалуйста, вредина!
- Ладно... я... ну, я просто пообщался с твоим «пуховым другом». Это в него ведь ты прятала все пережитые потери и пожирающие тебя секреты, не так ли?
- Так... - немного поникнув и отводя взгляд, прошептала Хюнкяр.
- Так вот, жизнь моя, - поворачивая к себе лицо жены. – Теперь я все эти секреты и печали вдохнул в себя, опустошил эту твою подушку. Иди ко мне, дай мне вдохнуть еще то, что в тебе осталось. – захватывая губами каждый свободный участок тела.
- Ну, все, милый... Кажется, не осталось больше ничего, – улыбаясь и отрывая от себя мужа, произнесла спустя некоторое время Хюнкяр. – Что теперь мы будем с этим делать? Ты же не собираешься носить мои боли в себе?
- Мы будем их освобождать! – резко вскакивая и утаскивая жену в сторону террасы, прокричал Али Рахмет.
Минутами спустя, двое ослепленных своей любовью людей, стояли на краю балкона с широко расставленными навстречу взошедшему солнцу руками. Али Рахмет, воодушевленный этим трогательным моментом, крепко сжал поднятую руку Хюнкяр, продолжительно и громко выдохнул все, что тянуло ее сердце годами, и прокричал:
- Ты теперь свобоооооодна, Хюнкяяяяяр! Свооооо-бооооод-нааааааа!
Хюнкяр, бросаясь в раскрытые объятья мужа, помахала вслед тому, что улетает от них безвозвратно и, нежно поцеловав счастливо улыбающиеся губы, прошептала:
- Я, наконец, свободна! Но при этом... навеки... с тобою... связана...
p.s. Доброй ночи, мои любимые!
Я, после полученной от вас обратной связи в прошлой главе, подумала о том, что удовольствие и счастье иногда приходят в совершенно непредсказуемых образах.
Вы такие разные и такие открытые! Любящие, думающие, чувствующие, отдающие!
У вас такая разная манера воспринимать и реагировать. Ни один не похож на другого, ни один не теряет в своем весе для меня никогда.
Я безмерно благодарю каждого из вас! Вы открываете для меня совершенно новые, чистые грани человеческих характеров и способов взаимодействия.
Сегодняшняя глава о многом. О предвзятых суждениях, о том, что за каждым поступком стоит какая-то история. О том, что не всегда происходящее с нами выстроено нашими собственными реакциями и опытом. Об освобождении. О свободе. И, как всегда, о ЛЮБВИ!
Приношу извинения за излишнюю эмоциональную насыщенность, но для освобождения наших героев нам нужно было и это тоже прожить.
Люблю вас всех и, надеюсь, что это взаимно!
Пишите, спрашивайте, реагируйте! Этим Вы даете жизнь мне и моим персонажам!
Всегда ваша !