Рождённая дважды

Мокрые песчаные крупинки, тесно прижимаясь друг к другу и сливаясь в единую, бесформенную, тягучую массу ждали своей очереди, чтобы попрощаться. Никто из них не понимал, почему человек, бессрочно стремящийся постигнуть невообразимых высот, приблизиться к тайнам, сокрытым за невидимым небесным полотном, находит вдруг свой покой под многоступенчатыми земляными покровами. Почему дух, все также отказывающийся снять свой «плащ-невидимку», получает право на вечность, на обретение бессмертия, а тело, так усердно таскавшее в себе эту эфирную, но очень ощутимую субстанцию, осознает свою неизбежную бренность, укрываясь этими подвижными песчаными частицами? А что, если человек слишком плотно привязал свой дух к плоти? Сможет ли он обрести покой? Сможем ли мы удержать этот дух под своим практически невесомым содержанием?

- Почему земля?.. Почему мы отдаем любимых земле?.. – тихо, словно услышав разговор недоумевающих песчинок, прошептала Мюжгян, приближаясь к одиноко стоящей среди упокоенных и успокоенных каменных плит Хюнкяр.

- Мюжгян... милая... ты успела? – гладя по голове растерянную девушку, произнесла Хюнкяр. – Прости, дочка... Возможно, я – причина всего этого... Я не знаю... Но я всего лишь защищала свою жизнь и жизни своих близких. Прости...

- О чем Вы говорите, госпожа Хюнкяр...Мне...

- Просто Хюнкяр, милая. – перебивая девушку.

- Хорошо... Хюнкяр, папа рассказал мне все. Я очень удивилась, увидев Вас сейчас здесь. Мы не можем подойти попрощаться, но хотя бы издали я могу... я могу ведь ее благословить в вечный путь, Хюнкяр?..

- Благослови всем сердцем, которым ты так ее любила, дочка. Благослови, чтобы то добро, что она совершила в твой адрес, легло на весы Всевышнего в момент высшего суда...

Безликий белый саван, поднятый к солнцу четырьмя безмолвными мужчинами, замер в ожидании благословления. Мюжгян вытянула свои руки, мысленно коснулась ими ищущей покой головы своей тети и перенесла их на сердце. Ах, сердце... Ему ведь не объяснишь, почему тот, кого ты так искренне любишь, совершает чудовищные, непростительные поступки. Именно это непослушное сердце заставляет человека находить в себе милость тогда, когда и мысль о ней, казалось бы, не допустима. Так произошло и с Мюжгян. Отказавшись от всего услышанного и доказанного, сердце юной красавицы помчалось проститься с той, в которой она не смогла увидеть проросшего зла. Не смогла или не хотела? А может оно испарялось в минуты, когда два любящих любопытных глаза маленькой Мюжгян обращались к уже черствеющему сердцу ее тети? Этот ответ будет найден позже, когда душа покойной предстанет перед создателем обнаженная, неся в руках свои грехи и добродетели. А пока... А пока - последняя горстка земли приземляется на белоснежную ткань и закрывает ворота в мир наш бренный, отправляя душу в вечность.

- Дочка, что с руками? – гладя по израненным пальцам Мюжгян, произносит Хюнкяр.

- Ничего страшного... нервы просто... немного не справилась и расцарапала себя...- и, сделав паузу, добавила. - Хюнкяр, смогу ли я когда-нибудь найти ее еще? Смогу ли встретить ее где-то?

- Ах, милая... Ты ведь спросила меня о земле? Почему мы отдаем земле тех, кого любим?.. Я так долго пыталась найти ответ на этот вопрос, теряя близких один за другим. А потом, однажды, вышла на улицу, опустилась на землю, прикоснулась к ней ладонями и прислушалась... Я услышала... услышала все родные мне голоса, собрала на этих своих ладонях все забытые прикосновения. Я поняла, что предавая человека земле – мы делаем его вечным, связываем его с собой, даем возможность продолжиться в нас и вместе с нами, следить за нашими неуверенными шагами и благословлять их... Возможно, я ошибаюсь, но так подсказывает мое сердце...

- Хюнкяр, ты понимаешь, как сильны твои слова? Я ведь никогда об этом не думала... То есть, если мне захочется, если я открою своё сердце, то найду тех, кого потеряла, вокруг себя, так?

- Кажется, что так... Я говорю лишь о том, что пережила сама, милая. Когда не стало папы – мир мой рухнул. Он был очень жестким человеком, но любил нас. Совершал от этой любви много ошибок, но что поделать... Такова была судьба... Внезапно потеряв его, я решила, что теперь не стану больше той прошлой Хюнкяр... И, думаю, что была права... Думаю, что потеря близких дает возможность человеку возродиться... Снова найти себя, уже без них... И я собралась. Я поняла, что отняв у меня физически, телесно тех, кого я люблю, судьба в единственном никогда не сможет меня одолеть. Никто, слышишь, никто не сможет забрать у тебя то, что ты хранишь здесь – дотрагиваясь до лба и гладя по голове, ответила Хюнкяр.

- И ты оживила их в своем сознании, так? – улыбаясь, спросила девушка.

- Так... Именно так... А потом, оживив их в голове, я смогла оживить себя... Я смогла опять чувствовать, радоваться, открываться. Смогла не бояться быть вновь брошенной, потому что больше никто теперь бросить меня не мог. Он мог уйти, но я бы не вычеркнула его из себя, если бы не захотела. А потом... а потом я, однажды, целуя нежные ножки своего Демира, вдруг почувствовала, что прикоснулась к отцу. Я начала судорожно, суетливо гладить своего ребенка и поняла, что он унаследовал эту нежную кожу своего дедушки... Вглядываясь в зеркало, я улавливала его интонации, выражения лица и поняла, что они все теперь не только в сознании... А в каждом из нас... Ох, дочка, ты сейчас утомишься, Йылмаз куда подевался с папой?..

- Ах, Хюнкяр... Как же хорошо, что ты пришла сегодня... Как же хорошо, что ты вообще у нас появилась! – прижимаясь к женщине и заключая ее в свои нежные девичьи объятья, прошептала Мюжгян. – Ты, возможно, еще не поняла всего, но посмотри только, - указывая на Али Рахмета, мирно сидящего под деревом в трех метрах от них и вслушивающегося в каждое произнесенное женой слово. – Папа больше не способен ни на что... Видит только тебя... Слышит только тебя... Похороны ведь, а он? Ты когда-нибудь видела такие счастливые глаза на похоронах? И ничего он с этим не может поделать, да и спрятать никуда это тоже не может.

- Вижу, милая... Я только ради этих глаз счастливых и дышу сейчас... Ладно тебе, оставь наши стариковские дела... Ты скажи мне, вы с Йылмазом вместе приехали и... и готовить ли вам комнаты у нас с папой дома, или вы в маленький особняк поедете?

- Хюнкяр, мы пока совсем не понимаем, что с нами происходит. Да и сейчас не время об этом думать. А так – однозначно в маленький особняк, мы не хотим вас стеснять... И вообще, - приподнимая голову и внимательно рассматривая улыбающееся лицо Хюнкяр. – Прости, что я так разоткровенничалась и позволила себе эту близость. Возможно, ты к ней не готова была. Мне просто так необходимо было чье-то нежное, но устойчивое плечо...

- Мюжгян, девочка... - нежно прикасаясь губами ко лбу. – Я не знаю, как вы это воспринимаете, но для меня дети Али Рахмета – это мои дети. И даже если вы и в сторону мою не будете смотреть, я все также тепло буду к вам относиться.

- Будем, Хюнкяр, будем смотреть... Не хочу больше этих страданий...

Хюнкяр хотела уже повторно задушить в объятиях ставшую от пережитого горя такой нуждающейся, такой маленькой Мюжгян, но внезапное согревающее прикосновение на шее заставило ее повернуться. Глаза в глаза, дыхание в дыхание, чувство в чувство, улыбающийся, родной, любимый муж. Стоит... застывший... замерший... уже в который раз влюбившийся...

- Хюнкяр, - тихо шепчет он. – Меня тебе мало? Ты и детей моих похитила, да?

- Мало... - шепчет на ухо. – Мало... мне всегда тебя мало...

- Ну, а я о чем говорила,- сквозь улыбку произносит Мюжгян. – Теперь и ты, Хюнкяр, присоединилась к этому нашему обезумевшему отцу. Ау-у! Молодые! Я еще здесь.

- Дочка, - смущенно отвечает Хюнкяр, поворачиваясь снова к девушке. – Кстати, а почему ты все еще здесь? Вон Йылмаз уже заждался, машет даже – указывая на мужчину. – Беги, но только пообещай, что приедете к нам, нужно многое обсудить, хорошо, Мюжгян? И, не забывай то, о чем я тебе говорила. Береги свою умненькую головку.

- Ох... спасибо... Папа... И тебе спасибо за все... За то, что организовал похороны, за то, что не проявил малодушие... И за... и за Хюнкяр... Я, кажется, спасена ее нежным материнским голосом сегодня.

Девушка, крепко обняв своих близких на прощание, обратилась к еще не остывшей могиле, поклонилась, прижав руки к сердцу, и побежала к заждавшемуся ее мужу. Хюнкяр, мелкими иглами простроченная произошедшими минутами ранее диалогами, посмотрела на мужа и, не в силах больше сдерживаться, рухнула в готовые исцелить эту боль любящие руки.

- Али Рахмет... прости... не могу больше держать в себе, меня это очень все тронуло... Эта бедная одинокая девочка, эта еще более одинокая женщина, так и не преуспевшая в обретении хоть каких-либо сердечных связей на земле... Я ... я – ее жертва... и я же – единственный человек, который ее понял... Ах... пусть найдет покой...

- Чшшш... Сердце мое... Ну-ка, посмотри на меня, - забирая плачущее лицо жены в свои ладони, - я сейчас все твои эти слезы... поштучно... уберу с моего любимого лица... Смотри, первая... вторая... третья... - губами прикладываясь к каждой слезинке. – тридцать первая... тридцать вторая... Ну, все? – улыбаясь, спросил. – Тридцать две, милая... Давай, договоримся, что в следующий раз будет хотя бы на одну слезинку меньше? Ладно?

- Ай, Аллах... Ну почему же ты у меня такой чудак, милый... И почему я так влюблена во все эти твои странности? Почему, а? Почему ты одним своим невесомым прикосновением можешь избавить меня от всех смертельных бед.

- Потому что ты меня очень любишь, знаю. Ладно, Хюнкяр, полно болтать. Бежим!

- Куда бежим?! Что происходит, пациент? – стараясь угнаться за тянущими ее за собой мужскими руками, прокричала Хюнкяр.

- Лечиться, госпожа новоиспеченный доктор! Лечиться бежим!

Али Рахмет, охваченный очередной идеей, мигом домчал свою любимую до главной площади. Небрежно бросив машину в первом попавшемся месте, он на руках вытащил Хюнкяр из автомобиля, покружил ее в воздухе, заставляя рассмеяться и опустив, наконец, на землю потянул к главной улице. Сотни выглядывающих из бесконечных, наваленных друг на друга лавок и кафе глаз, нарастающий шепот, удивленные вздохи и возгласы, натянутые улыбки, не способные приобрести естественное положение на лице... И пара... Счастливая, смеющаяся, растворившаяся друг в друге пара, уверенно вышагивающая и собирающая все сегодняшнее внимание на своих сомкнутых руках.

- А-а! А-а! Али Рахмет! Мои любимые профитроли! Только не это!!! Я ведь никогда здесь не была, милый! – удивленно выкрикнула Хюнкяр.

- Самое время, любовь моя! – открывая дверь уютной французской пекарни, произнес мужчина.

- Оооо, мьсе Али Рахмет! Как я рат Вам, даракой! – с очевидным акцентом и еще более очевидной радостью, поприветствовал пожилой француз.

- Я тоже, мьсе Жак. Я сегодня к Вам пришел с большим сюрпризом... Это... - восхищенно смотря на свою красавицу-жену. – Это та самая госпожа, которой Вы столько лет готовили ее любимые сливочные профитроли, мьсе. Моя госпожа... То есть, наконец, ставшая моей госпожой – Хюнкяр Фекели.

- Мой Бог, я уже тумал, ч-то эта не свершится. Как я рат за вас! Мадам Хюнкяр, позвольте прикоснуться к Вашей руке...

- Мсье Жак, Вы очень милы. Отчего же не позволить, - улыбаясь, с присущей ей царственностью, протянула руку Хюнкяр. – Очень рада познакомиться с тем, кто столько лет меня радовал своими творениями. Я Вам благодарна.

- О, эта такая честь! Глятя на Вас, мадам, я понял печаль этого Вашего возлюбленного.

Пара, обменявшись дополнительными порциями любезностей, получила в подарок от вдохновленного француза коробку с ассорти из самых редких и необычных видов профитролей и спешно покинула шумную, «глазастую», оживленную часть города.

Спустя некоторое время, возвысившись над городской суетой, счастливые молодожены сидели на скалистом выступе, свесив босые ноги над бушующей стихией никогда не засыпающей Аданы. Бегущие люди, несущиеся машины, обленившиеся птицы, скучно наблюдающие за такой удручающей их активностью, смешавшиеся воедино запахи, соблазняющие любопытные носы, и ветер... Ветер... Ласкающий, веселый, заигрывающий с краями струящегося платья Хюнкяр, оживляющий ветер... Никакого страха, никакой опасности, только ветер... Ветер и небо... Небо и свобода... Свобода и любовь... Никому не понятная... Никого не задевающая... Тихая... но такая глубокая в этой бездонной тишине – любовь...

- Али Рахмет, аааа! Ты опять съел мою любимую со сливками? Ооооофффф – весело ударяя по плечу жующего что-то мужа, довольного своей вырванной победой, выкрикнула Хюнкяр. – Ах, ты! Это была последняя такая!!! Ну, все Фекели!!! Сейчас сброшу тебя за такую аферу!

- Ой, страшно-то как! – ехидно протянул Али Рахмет, немного сжавшись от щекочущих его женских рук. – Хюнкяр, ты сейчас прям напрашиваешься! Ну – кА! – подхватывая за талию и с особой страстью захватывая смеющиеся губы жены.

- Мммм... Али Рахмет... прекрати... - тяжело дыша сквозь такой желанный поцелуй. – Али Рахмет, я сейчас скачусь со скалы, милый... Честно... Меня нельзя так врасплох. – улыбаясь.

Али Рахмет, моментально отреагировав, подхватил жену на руки и, отползая от края скалы, уложил свое хрупкое счастье на иссиня серую, гладкую, успевшую охладиться за вечер поверхность. Темное струящееся платье, практически сливаясь со скалой, небрежными волнами ложилось на женское тело. Медные, вобравшие все утреннее солнце волосы, выпустили себя из аккуратно собранного пучка и набросились на прохладную гладкую поверхность скалы, жадно обнимая и пытаясь остудиться. Хюнкяр лежала, широко раскинув руки, и вдыхала эту опьяняющую свободу. Казалось, что сейчас, взобравшись на эту высоту, крепко держась за руки, им удалось покорить время. Они вдруг заново стерли все прожитые беды и годы, стерли все спрятанные в мелких морщинках горести, обнулили свои сердца и исцелили все иногда напоминающие о себе раны. А в глазах... А в глазах неизменно искрилось никем и ничем негасимое пламя. В какой –то момент прохлада, пытающаяся отдать себя без остатка этим разгоряченным сердцам, перестала справляться со своей функцией. Ветер, старающийся ей все это время подсобить, заметил, что только лишь раздувает этот пока еще тлеющий костер. Продержав еще некоторое время свой пост, стихии безнадежно... сдались... Задыхающиеся от этого жара грудные клетки, бросились в спешно обнажающиеся объятия и разгорелись в безудержное пламя... Неизменно жадные... Боящиеся не успеть... Горящие... Касающиеся... Утоляющиеся... Удаляющиеся и Разбивающиеся во вновь обретенном единении... Отдающие... Не сдающиеся... Насыщающиеся... Опустошающиеся... Поглощенные... Поглотившие друг друга... Раскаленные...тела...

- Хюнкяр, - наконец усмирив свою задыхающуюся грудь, прошептал Али Рахмет, с жаждой вбирая с желанной шеи супруги следы практически испарившегося аромата. – Я так боюсь... Боюсь, что однажды, испив тебя до конца, я "закончусь"... меня не станет...

- Чшшш... - нежно целуя пальцы мужа и поднося их к груди. – Слышишь?.. Слышишь как бьется?.. Как наполняется то, что минуту назад было тобою испито...

- Слышу... жизнь моя... слышу...

- Именно поэтому... Именно поэтому ты ... никогда... не закончишься...

Доброй ночи, мои любимые друзья-читатели!

Я, конечно, считаю себя очень счастливым человеком. Встречи с вами, диалоги с вами, любовь с вами – не прекращается. Не дает мне спать... Не дает расслабиться... И самое главное, мне этого всего и не нужно. Пусть будет, пусть продолжается наша любовь!

Сегодняшняя глава – о потере и обретении... Личная... Сокровенная...

От той, кто терял – тем, кто терял. От той, кто приобрел себя в потерях – тем, кто не может приобрести.

А тем же счастливцам, никогда это не проживавшим, мои искренние пожелания! Пусть эта ваша нетронутость будет бессрочной!

Люблю Вас безмерно, безудержно, ежесекундно!

Всем моим новым заглянувшим – теплые приветы! Старым и верным – теплые объятья!

Всем вместе – мое сердце!

И еще, просьба как-то отреагировать, не загружаю ли я вас эмоционально? Беспокоюсь.

Ваша!