Двадцать три счастливых дня
«На руках твоих крепких – бездыханного тела дрожь.
Поцелуем своим терпким – меня заново растревожь.
Золотые мои косы - обласкают твои плечи.
Не нужны мне твои грезы, не сладки мне твои речи.
Этой ночью попала в плен твой, дребезжат в животе осы.
На лице твоем жгуче-медном – изумрудные мои слезы...»
Казалось, что поток этих чувственных слов обрел какой-то необъяснимый, неиссякаемый, не устающий источник. Женщина, годами высыхающая от жажды, не имела больше сил от этого источника оторваться, не способна была им напиться.
- Почему я приросла к тебе так мгновенно? – проносилось у нее в голове. – Почему не могу больше видеть себя - без тебя, вне тебя, до тебя?.. Почему, вдруг, это добровольное заключение в твоих не размыкающихся объятьях стало моей свободой?.. Смогу ли?.. Смогу ли я любить тебя больше, чем сейчас?.. И каждый день мне приносит с собой неизменный ответ – Смогу... Каждый день глубже и сильней, чем предыдущий... Смогу!..
- Госпожа Хюнкяр, - тихо произнесла Назире, прервав разливающиеся теплыми пенными волнами воспоминания женщины о прожитой первой ночи в их общем доме и надежды на счастливое будущее, - я не знала, что Вы так рано просыпаетесь. Почему не позвали меня?
- Нет необходимости, дочка, доброе утро и тебе! – улыбаясь, ответила Хюнкяр. – Я сама все приготовила и уже успела накрыть на стол. Здесь – указывая на печь и кухонный столик, - оставила для вас. Накормишь свою девочку и рабочих, я сегодня что-то разошлась не на шутку.
- Вы меня очень удивили, госпожа, я и подумать не могла, что Вы все это умеете.
- Твоя госпожа все умеет! – смеясь заглядывая на кухню, выкрикнул Али Рахмет.
- Али Рахмет, что это с тобой сегодня? – все также улыбаясь, спросила Хюнкяр. – Ты даже не опоздал к завтраку? – и, внезапно поворачиваясь к Назире, - А, кстати, дочка, пригласи, пожалуйста, Бехидже ханым. Скажи, что мы без нее не начнем свою трапезу.
Назире спешно покинула кухню, а Хюнкяр, взяв мужа за руку, потянула его в столовую.
- Хюнкяр, любовь моя, что это за красота? – указывая на стол, удивленно произнес Али Рахмет.
На развалившемся в просторной столовой дубовом господине, одетом в белый шелковый кафтан, своего «дебюта» дожидалась тонкими разноцветными мазками созданная композиция. Пышные манящие симиты с кунжутной россыпью на «руках», спокойно отдыхающие лепешки, сбежавшие от проворных женских рук, стесняющиеся своей очевидной зрелости оливки, веселящиеся в томатных объятьях желтки, сыры, варенья, фрукты, орешки, брошенные случайно в кружевные серебряные блюдца, и множество других, не уловимых заспанным утренним взглядом деталей.
- Милая, - еще раз обратился к жене Али Рахмет, - зачем ты утруждалась так? Я такого красивого утреннего стола лет сорок уже не видел.
- Правильно, - оставляя короткий поцелуй на губах мужа, произнесла Хюнкяр, - сорок лет. Сорок лет назад я последний раз тебя чем-то кормила. Ладно, садись уже. Ничего сверхъестественного. К тому же, я вчера тебе дала свое слово. Ну, вот – выполняю.
- Доброе утро, господа Фекели! – вдруг пронеслось за спинами обнимающейся пары. – Ай, Аллах, какой сегодня стол нам подготовили. Назире-е-е! – выкрикивая в сторону кухни, - Здоровье твоим рукам, очень красиво!
- Это все госпожа Хюнкяр, Бехидже ханым. – выглядывая из дверей, спокойно ответила Назире.
- А-а! Госпожа Хюнкяр?! Вот уж никогда бы не подумала! У Вас ведь всю жизнь толпы помощников по дому. Неужели не разучились? – ехидным металлическим голосом протянула Бехидже.
Хюнкяр, медленно садясь за стол рядом с мужем, спокойно ответила:
- Разве можно разучиться, Бехидже ханым, когда вокруг тебя столько любимых? Могу ли я лишить своих детей и внуков того, что создано моими любящими руками? Присаживайтесь и Вы, дорогая, доброго Вам завтрака. Я от всего сердца.
- Ах, моя милая, умру я за твои эти любящие руки! – тихо прошептал Али Рахмет, осторожно поглаживая сложенные на столе ладони Хюнкяр.
- Спасибо. В таком случае, приятного всем аппетита. – произнесла внезапно поникшая Бехидже.
Продолжающаяся утренняя трапеза проходила под воздействием невидимого, невесомого, освежающего чувства любви, как минимум, для двух из троих на ней присутствующих. Али Рахмет, беспрерывно что-то роняющий и рассыпающий, подвергался очереди колких шуточек своей жены и, в качестве компенсации за эту «вредность», требовал выполнения второй части обещания, согласно которой руки его хозяйки должны быть обеспокоены лишь обеспечением сытого завтрака мужа. Хюнкяр это требование демонстративно исполняла, периодически подкармливая его из своих уже заметно подуставших рук. Бехидже была практически безмолвна. Это тяжкое для нее испытание должно было хоть как-то закончиться, но план все не созревал. Внезапно, спокойное течение этой сцены прервал громкий крик Хюнкяр:
- Ай, Аллах! Совсем забыла! У нас ведь сегодня утреннее собрание в клубе, я уже почти месяц не появлялась. Бехидже ханым, Вы разве не собирались идти сегодня?
- Я?.. Эммм.. Да, наверное, собиралась.
- Ну, давайте тогда вместе сходим. Али Рахмет, ты довезешь нас или мне Раджи попросить?
- Какого еще Раджи, Хюнкяр! Отныне никаких Раджи, я буду стараться самостоятельно тебя сопровождать. Я не доверю тебя больше никому.
- Аллах-Аллах, Али Рахмет! Что за тиранию ты у нас развел?! – смеясь и вставая из-за стола, произнесла Хюнкяр.
- Самую настоящую тиранию, милая. Этот вопрос обсуждению совсем не подлежит.
- Бехидже ханым, ну вот разве можно с таким человеком ужиться, а? – продолжая смеяться, спросила Хюнкяр.
- Ну, этого мне точно не знать, госпожа Хюнкяр. Мои мужья все были со мной добры.
- Что очень странно... - уже практически под нос проговорила Хюнкяр и отправилась на скорые сборы к собранию.
Некоторое время спустя машина подъезжала к клубу. Всю дорогу Хюнкяр, расположившаяся рядом с мужем на переднем сидении, занимала его своими искусственно созданными микро проблемами: «Ах, смялся ворот, поправь мне, пожалуйста», «Ой, я, кажется, зацепила платье на спине, посмотри, пожалуйста», «Что это у тебя на голове сегодня, дай причешу хоть немного» и т.д. Али Рахмета очень удивляла эта театральная постановка для единственного зрителя, но участие в ней доставляло ему огромное удовольствие. Зритель же был готов выйти и без антракта, вот только двери на тот самый выход были крепко заперты.
- Аааа, Хюнкяр ханым, Хюнкяр ханым, рады Вас видеть снова! – щебетали взволнованные нежданным появлением госпожи женщины. – Вы и Бехидже с собой привели. У нас сегодня двойной праздник.
Хюнкяр, мило поздоровавшись с каждой и уделив должное внимание, приступила к основной повестке собрания. Подойдя к финальному вопросу обсуждения, уже изрядно заскучавшие участницы, вдруг, неожиданно встрепенулись.
- Кого это она себе опять подловила? – указывая на вошедшую под руку с интересным мужчиной жительницу Чукурова, взволновано произнесла одна из дам. – А-а, это же господин министр. Теперь понятно чем она заслужила такое отношение на работе.
- Ай, Аллах, вы только посмотрите, как он держит ее, как откровенно они заигрывают друг с другом. Разве можно так? Да, тем более вдова, совсем не думает о чести своего покойного мужа! – вопрошала вторая, а потом третья, четвертая и опять по кругу.
Хюнкяр, внимательно наблюдающая за разворачивающейся картиной и мысленно проецируя ситуацию на себя, глубоко задумалась: судила бы она этих людей, если бы глаза ее теперь не были покрыты любовью? Была бы та прежняя Хюнкяр все также благосклонна и великодушна? В какой – то момент сердце ее ответило, что была бы. Она бы не судила, но позволила судить другим, так как без этих пересудов и разговоров, эти «другие» могли бы просто-напросто испариться, завершить свою единственную миссию на земле и исчезнуть. Она внимательно посмотрела на каждую из сидящих вокруг женщин.
- Нелюбовь... - пронеслось в ее голове. – В каждой – нелюбовь...
В ярко украшенных разноцветными тканями телах погибали слабой петелькой держащиеся за эти тела несчастливые души. В каждой из низ – сломленная юность, загнанные в бесконечные лабиринты из правил и устоев творческие фантазии, задушенные желания, леденящие страхи, склады чужих суждений и, наконец, порожденная этим тяготящим багажом зависть.
- Берика, милая, ответь мне, пожалуйста, – нежным голосом обратилась к женщине Хюнкяр. – Ты хоть один день своей жизни прожила, не вслушиваясь в шум того, что тебя окружает? А ты, дорогая, - переводя взгляд на другую. – Сколько дней за всю свою жизнь ты была счастлива?
- Хюнкяр, что с тобой? – встревожено спросила Берика. – К чему эти разговоры вообще? Все мы счастливы, у всех есть семьи, дети, дела, что еще нужно для счастья?
- Для счастья... - задумавшись, ответила Хюнкяр. – А ты знаешь, как выглядит это счастье? Ты знаешь, какое оно тягучее, масляное, обволакивающее, забирающее тебя у всех бед и тревог, защищающее, делающее тебя невесомой, невозвратной, непознанной? Знаешь, как растворяется в нем вся твоя плоть, вся телесность твоя, вся твоя заземленность? Знаешь, каким недоступным для огненных пуль и острых стрел покровом защищает тебя это самое счастье? Ты знаешь об этом, Берика? Ты была когда-нибудь к этому хоть на шаг близка? Если была, то как вернула ты в сердце свое это ядовитое кислотное чувство? Чувство, которое заставляет тебя искать в счастливых людях причину «неправильности», «несправедливости» этого их счастья? Берика!?
- Хюнкяр, я не понимаю, к чему ты это... Мы все не понимаем. – оглядываясь на женщин ответила Берика. – Я не чувствовала того, о чем ты мне говоришь. Не видела, чтобы кто-то другой это испытывал. Я живу так, как могу и довольствуюсь тем, что у меня есть. А зависть?.. Ты думаешь, что это зависть?.. Я вот не знаю... Мне просто кажется это не очень понятным, когда люди не живут по каким-то законам, не ограничивают свою плоть и страсти.
- И ты за это их, пусть не осознанно, но судишь. Ведь ты так много усилий прилагаешь для того, чтобы следовать этой норме... Все мне это понятно... только вот... жаль, что все у нас так складывалось...
- Госпожа Хюнкяр, - вдруг не выдержала Бехидже, - Вам так легко говорить о счастье, когда в руках есть все возможности: сила, власть, деньги, поддержка, имя. Вы ведь можете себе позволить жить так, как хотите. А мы, как бы ни старались, возвращаемся каждый день из своих грез в ту действительность, которая нам диктует свои правила. Так что... не надо нам про любовь... Не все на нее имеют право...
Хюнкяр от неожиданности вздрогнула. Она вдруг осознала, что раскопала корень нескончаемого зла у того древа, что постоянно пытается обрушить на нее свои иссохшие ветки.
-Вот она причина. – подумала женщина. – Видимо кто-то заставил ее поверить в то, что право на любовь дают лишь деньги и власть. – сделав небольшую паузу, Хюнкяр ответила. – Да, Вы правы. У меня есть деньги и власть, на которую много лет назад променяли мое сердце. Я своими же руками закрыла его, чтобы то истинное чувство этой властью и силой не было разрушено. Я не хочу свою любовь выставлять на торги, не хочу ставить ее на весы на монетном дворе. Прожив в этом изобилии долгие годы, сегодня я готова отказаться от всего, что есть у меня, ради одного из тех двадцати трех дней счастья, которые мне пока удалось прожить... - и уже вставая, добавила. – Простите, мне нужно идти. Я знаю, что и меня вы осудите в момент, как стопы мои перешагнут через входную дверь. Но... И на это я тоже готова.
Женщина медленно удалялась, оставляя за собой разворошенный улей, покусывающий друг друга растерянным жалом.
- Что это с ней? – вдруг обратившись ко всем, спросила Берика.
- Сошла с ума, не понятно, что ли?.. – с холодным презрением ответила Бехидже.
- Пожалуй, Вы правы... - вздохнув, согласились остальные.
Около часа спустя, прогулявшись по городу и разбросав по ветру настойчиво шумящие мысли, Хюнкяр подошла на набережную, где ее уже ожидал господин Кемаль. Высокий, ладно сложенный, сохранивший следы когда-то пленяющей нежные юные сердца красоты старик мечтательно вглядывался в только зарождающееся беспокойство на тихой речной глади. Хюнкяр замедлила шаг, пытаясь рассмотреть в его серебряном лице источник этого заражающего спокойствия и жизнелюбия. Присев возле старика рядом, Хюнкяр опустила свою измученную голову на его угловатые плечи и, тяжело выдохнув, произнесла:
- Мне тебя не хватало, отец...
- И я соскучился, дочка, - не шелохнувшись ни на секунду, все также спокойно ответил старик.
- Нет, не только сейчас... Мне всегда тебя не хватало...
- Ну, полно, Хюнкяр, что-то ты расчувствовалась. Ну-ка, глянь на меня!
Хюнкяр подняла голову и, нежно улыбнувшись, повернулась к старику.
- Прекрасно выглядишь. И платье у тебя такое нежное, так подчеркивает твой характер и состояние. Мне очень нравится.
- Ай, Аллах! Спасибо, отец. Это Али Рахмет выбирал. Накупил вчера мне гималайские горы всяких вещей, даже не спросив размера. Чудак чудаком, а нигде не промахнулся, отец. Ну, каждую вещь – словно на меня шили. Я давно такого не помню. Не знаю, может и вправду исхудала и в этом причина.
- Исхудала? Кто такое сказал тебе?
- Кто мне может еще сказать такое?! – смеясь, ответила женщина.
- А, ну тогда очень похоже на правду, дочка.
- А-а! Это еще почему?
- Потому что, потеряв свою голову, ты теряешь и в весе! – улыбаясь и игриво подмигивая, ответил старик.
- Оф..оф..офф.. Еще одного юмориста я точно не выдержу! – громко смеясь и слегка подбивая его локтем, произнесла Хюнкяр, а потом, сделав небольшую паузу и, вдруг, поникнув, спросила.- Отец, ответь мне, пожалуйста. Какую пользу приносит прощение? И есть ли смысл давать прощение, когда его у тебя не просят?
- Есть, дочка. Думаю, что есть. Прощение дает свободу. Искренне прощая человека ты освобождаешься сам и даешь право другому на эту свободу. Хочет он этого или нет – уже его дело. Но держа в своем сердце обиду, строя планы на месть, ты непроизвольно перетягиваешь грех своего обидчика на себя и заражаешься им. Хюнкяр, если это то, о чем я думаю, то ты на правильном пути. Я увидел это в твоих глазах сейчас, когда ты садилась.
- Ах, отец... Как же ты прав... Ладно, тогда... - доставая из сумки сложенную пополам бумагу, - передай, пожалуйста, этот документ нашим людям. Пусть убедят Бехидже в своей надежности и ее руками якобы выманят нас послезавтра из дома на небольшой пикник. Сама я этим заниматься не могу, так как любое малейшее движение может вызвать подозрения, отец.
- Не беспокойся, дочка. Что в этом документе? Что ее может заставить это сделать?
- Это.. з.. Ой, - внезапно дернувшись, - я уже совсем потеряла рассудок, или это Али Рахмет идет к нам, отец.
- Ооооооо! Куда же я без своего зятя денусь! – громко выкрикивает Кемаль бей и встает, приветствуя улыбающегося во весь рот Али Рахмета.
- Отец, рад видеть Вас! – обнимая, отвечает мужчина и, повернувшись к Хюнкяр, добавляет. – Любимая, ты меня совсем хочешь свести с ума?! Я уже час кружу по всему городу в поисках тебя! Ты ведь сказала забрать тебя из клуба, что это еще за самодеятельность!?
- Так – так – так! Ну-ка, хватит, сынок, обижать мою красавицу! Мы что не можем без тебя теперь посекретничать?
- Ну, что Вы, отец Кемаль... Я ведь просто... Беспокоясь так...
- Ладно тебе, беспокойный мой, - приобнимая мужа, - нашел ведь. Разве могу я теперь от тебя сбежать? Даже если тебе этого очень захочется, даже если надоем – не оставлю тебя.
- Ну, все! Началось! Опять я тут как та «третья лишняя подруга», закрывающая глаза! Что уж поделать, судьба моя такая! Милуйтесь! А я пошел потихоньку.
- Отец! Ну, что ты! – вдруг возмущенно вскликнула Хюнкяр и, выпустив мужа, крепко обняла старика. – Оставайся с нами, погуляем немного. Если хочешь, то вообще у нас оставайся, мы будем только рады, так ведь, милый?
- Конечно, отец Кемаль, мы всегда Вам рады и обязаны жизнями.
- Спасибо, дети! Растрогали своего старика, но... в следующий раз. Пойду я. Ко мне ведь внука привезли, утолю и по нему тоску.
- А-а! У тебя есть внук?! А я не знала этого! Приведешь его к нам как-нибудь? Хоть познакомимся.
- Приведу-приведу, у нас еще много времени!
Тепло попрощавшись с нетерпеливыми, не выпускающими теперь друг друга из объятий влюбленными, старик медленным шагом побрел в сторону главной площади. Хюнкяр, завороженная поднимающимся на реке бунтом, внезапно подскочила на месте и ринулась вперед, к песчаному берегу, утаскивая за собой растерявшегося мужа.
- Хюнкяяяяр, сумасшедшая, остановииись! – кричал задыхающийся от неожиданного кросса на короткую дистанцию Али Рахмет.
- Не могуууууу, Али Рахмет! Как же красиииивооо!
Женщина, забыв на секунду обо всем на свете, выпустила из рук мужа, сбросила свои туфли и побежала к берегу. Али Рахмет, ослепленный ее живой, неподдельной, такой первозданной красотой присел на песке и наблюдал за той, которая с каждой секундой влюбляла его в себя крепче и крепче. Взбунтовавшиеся по никому не известной причине волны разбивались о струящуюся бледно-розовую ткань платья, придавая прекрасному телу женщины четкие очертания. Хюнкяр заигрывала с этой бушующей стихией, вызывала ее на негласную схватку, соревновалась с ней силой и энергией и, кажется, победила. Оставив на берегу все, что ей дорого, она бросилась к тому, что напомнит ей о себе. Желанная, смеющаяся, грозная, крушащая, милосердная, любящая, разрушающая, бунтующая, непредсказуемая... Непредсказуемая...
- Моя непредсказуемая – тихо произнес потерявший вновь свое сердце Али Рахмет.
Он смотрел на нее со стороны и не хотел дотрагиваться. Она казалась ему такой наполненной, такой цельной, такой счастливой. В какой-то момент, засмотревшись на тень, изгибающимися волнами отражающую такое желанное тело, он увидел, как зеленая речная волна пытается ее размыть. Очнувшись от своего минутного забвения, Али Рахмет рванулся к своей любимой жене, вдыхая доносимый морским ветром запах ее волос. Подхватив Хюнкяр на руки и не отрывая от нее своих глаз, он нагнулся к ее промокшей шее и тихо прошептал на ухо:
- Я и тени твоей... никому... больше... не отдам...
p.s. Доброго вечера, мои самые лучшие, самые любимые и благодарные читатели!
Заскучали? Я – очень! Хотя и Вам, и мне сегодня было, что почитать из раздела «неизменно любимое».
Я к вам с очередной порцией своих фантазий. Сегодня они посвящены каждому из нас... Потому что каждый, как и мои любимые герои, задается вечными вопросами.
Побудьте сегодня наедине с собой, послушайте то, что говорит ваше сердце и дайте ему право хоть на какие-то короткие промежутки.
Люблю вас неизменно и безнадежно!
Благодарю за все и все принимаю! С нетерпением жду и всегда Вас буду тепло встречать!
Мира всем!