Глава 21. Островок терзаний.
Сон не принес исцеления, лишь усугубил раны. Вместо тихой гавани он стал зыбучим песком, затягивающим Элис в пучину кошмаров, сотканных собственным разумом. Забвение обернулось изощренной пыткой: память, словно одержимая жаждой сломить ее, безжалостно вытащила на свет обрывки прошлого, от которого она бежала без оглядки. Ава Пейдж, Джонсон, Джейкобс и другие тени-аналитики, неотступно следовавшие за ней по пятам долгих лет. Холод стерильных лабораторий, шелест архивных записей, змеиный шепот, манящий обратно, к предательству глейдеров – все это слилось в клубок ужаса, обрушившийся на нее лавиной спустя столько времени.
Память, этот коварный архивариус, оказалась искуснее любого палача ПОРОКа. Она не подсовывала ей жуткие картины, нет. Она, словно садист, выуживала из небытия самые обыденные, а потому – самые болезненные моменты. Вот она сидит за чашкой обжигающего кофе в стерильном кафетерии, обсуждая с Джейкобсом последние данные исследований. И слышит свой голос – бесстрастный, аналитический, чуждый эмоциям: «Объект Томас демонстрирует беспрецедентную устойчивость к провокациям. Это может стать ключом к стабилизации поведенческой матрицы».
Объект. Не человек. Не тот самый мальчика с упрямым взглядом и не менее упрямым характером, некогда спасшего ее в тот роковой день, чей мимолетный контакт стал единственной нитью, связующей с реальностью. Не Томас, чье имя теперь отзывалось в душе странным, щемящим теплом, словно далекий отголосок потерянного рая. Не тот, ради которого теперь Элис могла бы пойти на многое, хоть и не признавалась в этом.
Но вот отчетливо, как наяву, зазвучал бархатный, убеждающий голос Авы Пейдж: «Элис, твоя работа – это кирпич в стене, что оградит остатки человечества от неминуемой гибели. Мы – последний оплот на краю бездны. Помни, ради спасения многих порой необходимо пожертвовать немногими. Ты всегда понимала это, Элис. Всегда видела святость наших целей».
И вот она лежит на дне этой самой бездны, по другую сторону баррикад. Граница между спасителем и палачом, между верностью и предательством оказалась пугающе тонкой, почти призрачной. Она не жертва, вырвавшаяся из заточения. Она – дезертир. Чувство вины не острой сталью пронзало сердце, но тяжелым, ядовитым туманом окутывало все тело, поднималось по горлу и застревало там горьким, невыплаканным комком. Она предала не просто организацию – она предала идею, что годами служила оправданием для всего: для Лабиринта, для бесчисленных жертв, о которых ей довелось узнать, для ее собственной, вытравленной годами муштры, бесчувственности.
Но разве эта идея имела право на жизнь? Разве спасение мира могло быть вымощено костями детей, подростков, чьи жизни только начинались? Стоила ли эта цель той чудовищной цены – невинных жизней, искорёженных судеб, невыносимых терзаний? Этот вопрос, обжигающий и неотвратимый, впервые вспыхнул в её сознании здесь, вдали от стерильного света лабораторий. Прежде, в холодной отстраненности науки, сомнения не возникали. ПОРОК был её порядком, её надеждой. Ведь ПОРОК — это хорошо. Это благо. Она оперировала данными, а не судьбами. Видела графики и диаграммы, а не отражение боли и ужаса в глазах «образцов».
Теперь, глядя на эти спартанские, но полные неподдельной жизни условия, окружавшие ребят за пределами стерильных стен ПОРОКа, за границами её искусственно созданного мирка, – глядя на этих изможденных, но не сломленных подростков, – она ощущала всю бездонную глубину обмана. Да, Ава Пейдж стремилась к великой цели. Да, вирус унес миллионы жизней. Но методы... Методы теперь представлялись ей дьявольской сделкой, где человечность стала разменной монетой.
Словно вынырнув из глубокого, пропитанного ложью омута, Элис впервые вдохнула полной грудью. Воздух правды был ледяным, обжигающим, но он был настоящим.
Резкое, властное прикосновение к плечу вырвало ее из вязкой трясины самобичевания. Элис вздрогнула, веки распахнулись, и мир обрушился потоком тусклого дневного света, пробивающегося сквозь распахнутые двери Берты. Машина застыла, словно утомленная, в безмолвии, больше не вздрагивая на ухабах. В зрачках, суженных от неожиданности, отразился не Томас, а Минхо. На скуластом лице играла привычная кривая усмешка, но в глубине темных глаз Элис уловила не насмешку, а настороженное любопытство, отблеск едва уловимого понимания.
— Подъем, Док, — голос его прозвучал негромко, но твердо, рассеивая последние клочья ночного кошмара. Он подхватил ее рюкзак, валявшийся рядом, словно пушинку, а на его собственном плече виднелся увешанный странными самодельными приспособлениями ранец. — Нечего рассиживаться. Хорхе сказал — последний рывок пешком. До цели рукой подать, так что причитать о мозолях не успеешь.
Из-за его плеча вынырнули Арис и сам Хорхе. Испанец, скрестив руки на груди, окидывал суровым взглядом окрестности и измученных путников, словно полководец, оценивающий изрядно потрепанные, но все еще боеспособные войска. В его лице читалась непроницаемая сосредоточенность. Взгляд Хорхе скользнул по Элис, задержался на мгновение, и она вновь увидела в нем тот же сплав решимости, граничащей с отчаянием, — во что бы то ни стало довести их до спасительной цели, исцелить израненные души, привести к Правой Руке, которая теперь маячила где-то совсем близко. Уголки губ Элис дрогнули, складываясь в подобие улыбки, а внутри вновь разгорелось пламя уважения и благодарности к этому человеку. Он стал их щитом, их проводником, их надеждой в этом хаосе. Она понимала, что в нем скрыта целая вселенная нераскрытых тайн, и невольно желала проникнуть в эту загадочную глубь. Хорхе лишь едва заметно кивнул в ответ, после чего вновь погрузился в изучение карты, что-то оживленно обсуждая с подошедшим Томасом.
Элис еще долго смотрела на свои загрубевшие руки, будто пытаясь прочесть по линиям судьбы отпечаток прошлой жизни. Пути назад не было, да и мог ли он быть, когда она сама стала подопытным кроликом в чудовищном эксперименте? Воспоминания о папке «Проект ПАРАГОН» вонзались в сознание осколками ледяного скальпеля, обнажая старые раны. Но внутри уже ковался новый стержень, дарующий силу двигаться дальше. Стиснув кулаки до побелевших костяшек, Элис поднялась, отбросив прочь тень прошлого. Ни ПОРОК, ни упущенная карьера не отравят ее сознание, не заставят предать глейдеров, ставших семьей в этом безумном мире.
— Бренда, что с тобой? — подойдя к подруге, Элис коснулась ее локтя. Бренда была мертвенно-бледна, виски испещрены бисером пота, дыхание – прерывистым и судорожным. Зловещее предчувствие коснулось сердца Элис, но она безжалостно отогнала его, запрещая себе даже думать о худшем.
— Все в порядке... правда, — прошептала Бренда осипшим голосом, в ее взгляде мелькнула благодарность и упрямая твердость. Расправив плечи, она попыталась скрыть слабость, заставить поверить, что нет причин для беспокойства. — Просто устала от поездок с Хорхе. Не волнуйся, со мной всё в порядке.
Элис нахмурилась, пронзительно оглядывая Бренду с ног до головы. Что-то в ее состоянии было не так, какая-то темная тревога сжимала сердце в ледяной хватке, подталкивая к ужасным догадкам. Она видела, что это не просто усталость, видела, как Бренда отчаянно пытается удержать равновесие над пропастью.
— Может, воды? — тихо предложила Элис, протягивая свою флягу. В этом простом жесте — поделиться последним — отражалась вся хрупкость их новой реальности.
— Дамы, нам пора, если вы хотите добраться до безопасного места до заката, — раздался за спиной голос Хорхе, вырывая Элис из мрачных раздумий. Она бросила последний взгляд на Бренду, но та уже торопливо шла к остальным. Элис ничего не оставалось, кроме как последовать за ней, тщетно пытаясь развеять зловещее предчувствие.
Элис торопливо нагнала группу, уже петлявшую сквозь лабиринт проржавевшего металла, останки давно почивших машин. Только сейчас местность предстала перед ней во всей своей угрюмой красе: скалы-исполины, нависшие, словно готовые обрушиться, погребая под собой всё живое; кладбище техники, навеки потерявшей свое предназначение; безжизненная пустошь, не дарующая ни малейшей надежды на существование здесь Правой Руки. Тяжелый вздох сорвался с губ невольно. Она тряхнула головой, отгоняя крамольные мысли.
Нет. Она не смеет допустить и тени сомнения в том, что Правой Руки больше нет. Что ее уничтожили приспешники ПОРОКа. Пока она идет плечом к плечу с глейдерами, с теми, кто верит в их спасение, она не имеет права на подобное малодушие.
Чтобы отвлечься, Элис углубилась в созерцание покореженных машин. В салоне одной из них, прямо перед ее глазами, застыла забытая кукла с единственным, пристально смотрящим стеклянным глазом, прижавшись к треснувшему лобовому стеклу. Эта картина, обыденная и пугающая в своей ненужности, ранила ее сильнее всякого отчета. В других машинах еще теплились призраки прошлой жизни: выцветшие брелоки, истрепанные подушки, мелочи, словно хозяева лишь на минуту отлучились и скоро вернутся. Но это "скоро" никогда не наступит. Кто-то погиб от солнечной вспышки, кто-то превратился в безумного упыря, зараженного Вспышкой, кто-то давно покинул этот кошмар, примкнув к одной из трех сил, борющихся за власть в этом хаосе: ПОРОК, Правая Рука, Повстанцы. В памяти всплыл потертый блокнот, надежно спрятанный ею в тот роковой день, разделивший ее жизнь на "до" и "после". Элис слабо улыбнулась, пообещав себе, что когда-нибудь выкроит время, чтобы перечитать его, чтобы почувствовать, что значит быть человеком, а не машиной, не тем, кем стала она. Внезапно взгляд зацепился за вмятину на кузове одной из машин. Что-то в ней казалось неправдоподобным, слишком свежим.
— Вам не кажется, будто машины изрешетили, словно стаю перелетных птиц? — Элис озвучила свои опасения, ища поддержки во взглядах друзей.
— Я тоже заметил, — отозвался Томас с неприкрытой тревогой в голосе, обводя взглядом лица Элис, Хорхе и остальных. В его глазах плескалось предчувствие беды, эхом отдающееся в душе Элис. Нечто зловещее висело в воздухе, готовое вот-вот обрушиться.
И предчувствие не обмануло.
Первый выстрел вонзился в машину рядом с Хорхе и Томасом, словно удар грома. За ним последовал второй, третий... Свинцовый ливень обрушился на выживших из ниоткуда, превращая реальность в кошмарный сон, где смерть дышала в спину, скрытая за маской неизвестности.
— За машины! — взревел Хорхе, пригибаясь и рывком увлекая за собой Томаса. С яростью отчаяния он принялся рыться в своем рюкзаке, обмениваясь с Томасом короткими, отрывистыми фразами, ускользающими от слуха Элис из-за расстояния, оглушительного ступора и огня, полыхающего в ушах.
— Кто-нибудь видел, откуда стреляли? — голос Ньюта, напряженный до предела, прорезал воздух. Он уже укрылся за искореженной грудой металла, прильнув к ней спиной, словно в поисках защиты от неминуемой гибели, от всепоглощающего ужаса.
Мгновение ока — и чья-то хватка повлекла Элис в пучину. Мир взметнулся, теряя четкость очертаний, пока перед просветлевшим взором не возникло лицо Минхо, искаженное тревогой и гневом. В его глазах, словно в клетке, бились искры ярости. Лишь теперь до Элис дошло: он спас её, вырвал из лап неминуемой гибели.
— Ты совсем с ума сошла? — прорычал Минхо, но, увидев растерянность, застывшую на лице Элис — всегда собранной и целеустремленной, — осекся. Поджав губы, он шумно выдохнул и чуть крепче сжал её запястье. Не желая причинить боль, он просто хотел чувствовать, что она здесь, жива. — Я поражаюсь тебе, Док. Такая собранная, расчетливая, безупречная... И вдруг, в самый ответственный момент, впадаешь в ступор, словно узрела саму смерть или кого-то из ПОРОКа.
Элис виновато опустила взгляд, осознавая всю нелепость, безрассудность своего поступка. Она, машина, отлаженный механизм, дала сбой, замерла в оцепенении перед лицом опасности. Впервые. И это ощущение разъедало изнутри, словно что-то безвозвратно ломалось. Элис Уайлд, аналитик, гордость ПОРОКа, всегда отличавшаяся ледяным спокойствием и сосредоточенностью, оступилась, поставив на кон свою жизнь. Беспрецедентно. Пугающе.
— Приготовьтесь бежать к Берте! И заткните уши покрепче! — прорвался сквозь хаос мыслей голос Хорхе, доносившийся из-за соседней машины.
Элис, сжав губы в тонкую линию и зажмурившись, подчинилась команде, припадая к земле. Взрыва не последовало. Наступила звенящая пустота, оглушительная тишина, куда более жуткая, чем ярость канонады. Она тянулась мучительно долго, казалось, целую вечность, в течение которой Элис слышала лишь безумный барабанный бой собственного сердца. Затем тишину прорезал резкий, словно высеченный из стали, щелчок – где-то со стороны Хорхе. Звук взведенного курка автомата обрушился на нее ледяным душем. Элис распахнула глаза, но не осмелилась поднять взгляд. Страх парализовал ее, сковал каждый мускул, лишил возможности дышать.
— Руки! — ледяной, жесткий голос неизвестной девушки, прозвучавший словно удар хлыста, вонзился в слух Элис. Леденящий душу приговор. Конец.