Глава 20. Неверный путь.
Бесконечность обрела пульс – монотонное, утробное ворчание двигателя «Берты» и пляска опаленных ландшафтов за бронированным стеклом. Дорога, истерзанная солнечной вспышки и появления смертельного вируса, погрузила бегство в подобие медитативного транса, где время потеряло свою линейность. Оно то растекалось тягучим, липким кошмаром между ударами подрессоренной стали, то сжималось в леденящие спазмы при каждом визге тормозов или зловещем шорохе вдали. Элис, прильнув щекой к холодной, шершавой броне, чувствовала себя отстраненным призраком, чье сознание парило над этим стальным чревом, стремительно поглощающим руины погибшей цивилизации. За мутным стеклом мелькали тени прошлого: скелеты небоскребов, обглоданные ветром и временем кости каменных исполинов, ржавые остовы машин, застывшие в траурных кортежах на магистралях смерти. Воздух в «Берте» был спертым и тяжелым, пропитанным запахом бензина, пота и первобытного страха.
Ее тело, измученное ранами и отзывающееся тупой болью на каждую рытвину, перестало быть лишь вместилищем усталости. Теперь это был чуткий инструмент, улавливающий тончайшие вибрации общего напряжения. Она чувствовала, как в такт работы двигателя каменеют кулаки Минхо на штурвале, как замирает дыхание Ньюта при виде любой подозрительной тени на горизонте, как вздрагивают мощные плечи Ариса при резких маневрах Хорхе. Они были единым организмом, сплетенным из стали и боли, где тревога циркулировала вместо крови. Этот организм был тяжело болен, и болезнь, словно разъедающая кислота, протачивала его изнутри.
Взгляд ее, острый, словно скальпель вивисектора, вновь и вновь терзал Терезу. Та не просто хранила молчание – она исчезала, растворялась в стремлении достичь абсолютного нуля собственного существования. Отрешенность ее не походила на усталую апатию остальных. Это был уход вглубь, в темные катакомбы души, где, судя по мертвенной бледности лица и судорожно сжатым на коленях рукам, бушевал безмолвный, всепоглощающий шторм. Элис чувствовала на себе ее взгляд – мимолетный, скользящий, наполненный невыразимым ужасом и чем-то еще, неуловимым, что заставляло кровь стынуть в жилах. Это была не просто вина предателя. Это был липкий, животный страх пророка, узревшего неумолимо надвигающуюся катастрофу и бессильного ее предотвратить, или же фанатичная уверенность в своей правоте, столь же слепая, сколь и опасная.
Томас, напротив, медленно и мучительно возвращался из небытия. Кровь, неохотно, словно взбираясь на неприступную гору, окрашивала его щеки, изгоняя из них трупную бледность. Он больше не утопал в пустоте; он изучал пространство, и мозг его, неутолимый стратег, вновь разворачивал свои карты, высчитывал углы, оценивал укрытия. Но Элис видела и другое – тень, затмившую его лицо при случайном столкновении взглядов с Терезой. Не злоба, не обида – тяжкое, гнетущее бремя осознания. Осознания того, что меж ними разверзлась пропасть, шире любой из трещин Лабиринта, и мосты через нее сожжены. Каждое ее слово, сказанное в Лабиринте, каждый поступок, теперь представали перед ним в ином, зловеще искаженном свете.
— Часа три, не меньше, — голос Хорхе, прорезавшись из кабины, словно нож, полоснул гулкую тишину, заставив вздрогнуть даже «Берту». — Как уже говорил, дорога впереди – кисель из предательства и гнили. ПОРОК не дремлет, его щупальца тянутся из каждой трещины. Придется тряхнуть стариной – бросить «Берту» в объятия бездорожья. Впереди — иссохшее русло реки, израненное временем и песками, единственный, пусть и призрачный, путь. Пока что набирайтесь сил, подлетайте свои раны. Нам нужно быть готовыми к возможным опасностям.
«Берта», отозвавшись на его слова утробным стоном металла, перевалилась через очередную гряду мертвого хлама. Мир за окном растворился в беспросветном небытии. Лишь бесплодные, изъеденные трещинами равнины, усеянные костями машин и проржавевшими скелетами зданий, простирались до самого горизонта, где багровое, отравленное небо кровоточило, сливаясь с землей в едином алом саване апокалипсиса.
Они не мчались по разрушенному миру – они неслись по его погосту, где сам воздух смердел тленом и необратимой гибелью. Пейзаж этот был криком отчаяния, эпитафией всякой надежде.
Именно в этот момент, на фоне этой безжизненной пустоши, случилось нечто, заставившее ледяные иглы вонзиться в позвоночник Элис. Тереза вдруг ожила. Медленно, словно проржавевший механизм, она повернула голову и уставилась в лицо Томасу. В ее глазах не было ни мольбы, ни оправданий, лишь бездонная, чудовищная ясность, словно она увидела саму суть грядущего.
— Мне кажется, бежать бесполезно, — вдруг произнесла она, вперив взгляд сначала в Элис, затем в Томаса, словно ища опору своим словам в их лицах. Голос, охрипший от долгого молчания, звучал ровно, без единой дрожи. — Даже если мы сумеем добраться до Правой Руки, даже если они примут нас... Разве они смогут оградить нас от ПОРОКа? Да и от чего, в сущности, ограждать? Разве ПОРОК не пытался помочь? После Лабиринта они дали нам приют. Они изучали нас, стремясь найти лекарство. Чтобы спасти тех, кто еще жив.
Слова застыли в воздухе, тяжелые, словно отравленные свинцом. Рев мотора ненадолго поглотил их, но эхо осталось, пульсируя в наэлектризованной атмосфере грузовика.
— Помочь? — Минхо, сидевший напротив, резко вскинул голову. Его лицо, обычно искаженное сарказмом или яростью, теперь выражало чистое, неприкрытое изумление. — Тереза, ты в своем уме? Они сделали из нас подопытных зверьков! Они травят нас, как дичь! Ты сама видела, что они вытворяют с теми, кто осмеливается им перечить!
— Они дали нам кров, пищу, защиту, — ее голос звучал монотонно, без намека на оправдание, лишь сухое перечисление фактов, как заученный урок. — Лабиринт был... необходим. Для получения данных. Для поиска лекарства. Без этих данных не было бы и лекарства. Мы были... инвестицией.
— Лекарства? — прорезал тишину голос Ньюта, тихий, но острый, как осколок стекла. Не удостоив Терезу взглядом, он буравил взглядом пыльный пол, но каждое слово его достигало цели, словно отравленная стрела. — Лекарства от чего, Тереза? От человечности, от свободы выбора, от права дышать? Мы были их марионетками, жалкими пешками в руках безумных алхимиков. И ты, как никто другой, знаешь об этом. Ты была частью этой дьявольской машины.
Томас хранил молчание, но в глубине его взгляда, устремленного на Терезу, клокотала буря. Элис видела в нем и боль преданной души, и тлеющие угольки былой привязанности, отчаянно сопротивляющиеся полному уничтожению, и леденящий, рациональный ужас. Перед ним была уже не та девушка, с которой он делил детство, а носитель чуждой, опасной логики, вирус, разъедающий их хрупкий мир. Пальцы его непроизвольно сжались в кулаки, побелели костяшки.
— Они нашли ключ к Вспышке, — в голосе Терезы зазвучали фанатичные нотки, а глаза вспыхнули лихорадочным огнем. Она обращалась исключительно к Томасу, отгородившись от остальных, словно их возмущение было лишь досадным жужжанием мух. — У Авы Пейдж есть план. Восстановление. Порядок. Разве в этом хаосе порядок не предпочтительнее? Разве предсказуемость не лучше этой бесплодной гонки за призрачным убежищем, где нас ждет та же участь? Я не хочу больше хоронить друзей, Томас. Никто не заслуживает такой участи.
— Это не порядок, Тереза. Это ярмо, — произнес Томас тихо, но с непреклонной силой, в которой не было и тени гнева, лишь окончательный, бесповоротный приговор. — Ты предлагаешь нам добровольно склонить головы под это ярмо. Говоришь, что не хочешь хоронить друзей, но именно ты подписываешь нам смертный приговор, предлагая вернуться в клетку. Там умрет не только наша надежда, но и мы сами. Возможно, не физически, но наши души умрут первыми.
Внезапно «Берта» взбрыкнула, словно норовистый конь, и, завыв тормозами в предсмертной агонии, замерла. В тесной кабине разразилась яростная буря голосов – Хорхе и Бренда, казалось, готовы были разорвать друг друга. Пассажиров бросило вперед, будто щепки в водовороте, но эта физическая встряска была лишь слабым эхом той сокрушительной моральной катастрофы, которую обрушила Тереза.
Элис видела, как последние, еле тлеющие угольки мостов между Томасом и Терезой обращались в пепел. Взгляд Томаса, словно осколок льда, отчужденный и нечитаемый, скользил по Терезе. Он пытался переварить ее слова, отыскать хоть искру, за которую можно было зацепиться, чтобы оправдать ее, но находил лишь холодную пустоту. В глазах Терезы плескалось отчаяние непризнанного пророка, отчаяние, в котором змеилась опасная, непредсказуемая решимость. Она хотела спасти их, верила, что именно так сможет уберечь от неминуемой гибели. Тереза, познавшая горечь утраты, не могла допустить повторения этого кошмара. Другого пути она не видела, но никто не услышал ее мольбы, никто не разгадал истинный смысл ее послания. Ее одиночество стало почти осязаемым, словно холодная стена, воздвигнутая непониманием.
Элис почувствовала, как ледяная ладонь коснулась ее спины. Это был не страх перед ПОРОКом, не перед преследованием или оружием. Это был страх перед зияющей трещиной, расползающейся по их хрупкому отряду. И Элис с ужасом осознала, что самая страшная опасность таится не вовне, в багровом кошмаре выжженной земли. Она здесь, среди них, в образе девушки с глазами, видящими сквозь пелену будущего, пророчащей спасение в самом сердце порабощения.
— Тереза просто измотана, вот ее и посещают подобные мысли, — вдруг произнесла Элис, не отрывая взгляда от Терезы. Она не стремилась оправдать ее, но и сгущать и без того плотную атмосферу напряжения не желала. Сейчас, как никогда, ей требовалось вселить в ребят веру в то, что слова Терезы – лишь следствие усталости, помрачившей разум, иначе их шаткий союз рисковал рассыпаться в прах. – Нам всем необходима передышка после пережитого. Давайте не будем рубить с плеча и просто отдохнем. – Заметив, как хмурый и явно кипящий от негодования Ньют уже открыл рот, чтобы возразить, Элис добавила, и в голосе ее прорезался стальной тон ученого, будто выползший из глубин памяти, – Возражения не принимаются.
Легкая, едва заметная улыбка тронула ее губы, но не достигла глаз, в которых застыла сталь непоколебимой воли. Этот тон – холодный, отточенный, лишенный всякой эмоциональной окраски, – был ее недавним, но уже привычным доспехом, щитом, воздвигнутым в стенах ПОРОКа. Он прозвучал чужеродным аккордом в наэлектризованном воздухе «Берты», мгновенно отделив ее от остальных, возвысив до роли беспристрастного арбитра. И это сработало. Ньют, уже готовый извергнуть поток сомнений и горьких вопросов, медленно сомкнул губы. Его взгляд, полный невысказанного упрека, встретился с ее взглядом, но не нашел в нем ни малейшей опоры – лишь ровную, неприступную стену. Он мгновенно раскусил ее маневр. И, хотя в глубине души не соглашался с ним, признал его жестокую необходимость.
Не физическая усталость была тем цементом, что скреплял ее слова, но трезвый, безжалостный расчет. Она предлагала не отдых, а перемирие. Драгоценную передышку, необходимую не для сна, а для перегруппировки, чтобы внутренний враг, чье лицо они только что увидели, не нанес удар в спину в самый уязвимый момент. Элис покупала время – хрупкую песчинку в часах их общего бегства, – и платила за нее ценой сиюминутной правды.
«Возражений не принимается».
Фраза повисла в воздухе, словно гильотина, готовая обрушиться, — тяжелая, властная, как вынесенный, обжалованию не подлежащий приговор. Даже Минхо, чья ярость клубилась, подобно штормовому облаку, сдавленно выдохнул и откинулся на сиденье, устремив взгляд в потолок, будто его бунтарский дух столкнулся с непреложной стеной. Арис, словно каменный истукан, молча наблюдавший из своего угла, лишь едва заметно склонил голову, и в этом безмолвном одобрении чувствовалась стальная хватка дисциплины, столь необходимой в миг надвигающейся катастрофы. Он, как никто другой, понимал цену субординации, когда хаос готов поглотить все вокруг.
Томас первым отвел взгляд от Терезы, взгляд, полный не благодарности, но горького, выстраданного понимания. В его глазах, привыкших просчитывать ходы, читалось осознание того, какую партию разыграла Элис. Это был не оправдательный вердикт, но лишь отсрочка неизбежного. Драгоценная отсрочка, в которой он отчаянно нуждался, ибо рана, нанесенная словами Терезы, кровоточила слишком обильно, застилая разум. Он кивнул Элис, почти незаметно, – печать негласного союза стратегов, рожденного в пламени кризиса.
Тереза же, казалось, и не ждала иного. Ее плечи, на миг расправившиеся в исповедальном порыве, вновь поникли, возвращая прежнюю позу смирения. Но так ли то было? Элис уловила в этом движении не покорность, а скорее отступление. Отступление в неприступную внутреннюю цитадель, откуда и прозвучала некогда ее мрачная исповедь. Ее взгляд, мимолетно скользнувший по Элис, был холоден и непроницаем, словно замерзшая гладь глубокого колодца. Ни тени признательности за заступничество, ни искры раскаяния. Лишь леденящая «ясность», что пугала куда сильнее всякого смятения. Она, словно поняв, что ее слова не доходят до цели, перешла к другой тактике — тактике молчаливого выжидания.
Гул «Берты» вновь затопил все вокруг, но теперь в нем слышался не монотонный аккомпанемент бегства, а зловещий набат, отмеряющий секунды до надвигающейся бури. Краткая физическая передышка обернулась мучительным затишьем перед экзистенциальной бездной.
Ньют нарушил молчание, и тихий, но стальной звон его голоса полоснул по нервам, как лезвие.
— Отдых не изменит сути, — произнес он, устремив взгляд в запыленное окно, где мимо проносилась безжизненная пустошь, словно надеясь отыскать там хоть что-то, способное отвлечь от сомнений, разъедающих его истерзанную душу. — Он лишь даст им укорениться глубже. Как ядовитой плесени. И когда она прорастет насквозь, избавиться от нее будет уже невозможно.
Элис хранила молчание. Она и сама чувствовала эту плесень — враждебные споры, занесенные Терезой, — уже вползающие в трещины их доверия. Она не могла выжечь их каленым железом, не уничтожив носителя. Оставалось лишь изолировать заразу, создать карантин молчания, пока они не достигнут мифической Правой Руки. Если она вообще существовала, конечно.
Ландшафт за окном окончательно стер последние следы былой цивилизации. Растрескавшаяся, пепельно-серая земля напоминала кожу мертвого титана. Ветер, воющий в щелях кузова, приносил с собой тошнотворный запах пепла и проржавевшего металла. Они мчались по самому краю мира, и этот мир диктовал свои жестокие законы: выживание – ценой беспощадности, единство – ценой изгнания слабейшего. И теперь они были обречены играть по этим безжалостным правилам.
Томас зажмурил глаза, притворяясь спящим, но Элис видела пляску его зрачков под напряженными веками. Внутри, словно на заколдованном экране, вновь и вновь прокручивались кадры Лабиринта. Каждый взгляд Терезы, оброненное слово – эхом отдавалось в его сознании. Он отчаянно искал ту едва заметную трещину, предвестие зияющей пропасти, что разверзлась между ними. Но ускользали даже намеки. Абсолютная преданность обернулась абсолютным отторжением, словно по мановению злой волшебной палочки. Эта внезапность, эта необъяснимость делали предательство Терезы вдвойне невыносимым.
Элис же смотрела на ситуацию отстраненно, как врач на больного. В Терезе она видела не предателя, но идеалиста, сокрушенного непостижимым масштабом трагедии и прельщенного леденящей простотой решения, предложенного ПОРОКом. Порядок вместо хаоса. Упорядоченность вместо животного страха. Цена – свобода, душа, право на ошибку? Для разума, взращенного в бездушных стенах лабораторий, эта сделка могла показаться вполне приемлемой. Болезнь логики, доведенной до абсурда, до самоуничтожения. И эта болезнь, казалось, была заразна, словно чума.
«Берта» с рыком сорвалась с места, Хорхе вывел её на подобие дороги, и бегство продолжилось. Но нечто в атмосфере грузовика изменилось навсегда. Прежде они были единой группой, спаянной общей угрозой, пришедшей извне. Теперь же угроза обрела плоть и кровь, затаилась в самом сердце их убежища, дыша с ними одним воздухом.
Элис ощутила на себе взгляд Бренды, скользнувший из кабины, короткий, как вспышка. В глазах – отблеск общего знания, тень настороженности. Безмолвный диалог, уместившийся в мгновение: «Мы видим. Мы готовы».
Они неслись навстречу призрачной надежде, а грузовик, ставший их маленьким миром, был отравлен изнутри. С леденящей ясностью Элис поняла: до самого конца пути им предстоит везти не попутчицу, а заложницу собственной совести, бомбу с часовым механизмом, неистово тикающую в самом сердце их хрупкого братства. И это тиканье, пробиваясь сквозь рев мотора, звучало громче любого предостережения ПОРОКа.
Выдохнув с последним усилием, Элис обессиленно закрыла глаза. Пальцы, впившиеся в ладони, оставили на коже багровые полумесяцы – болезненный якорь, удерживающий ее в зыбкой реальности. Движением, полным изнеможения, она осторожно склонила голову и прислонилась к плечу Минхо. Оно казалось твердым и непоколебимым, словно скала, возвышающаяся посреди бушующего моря смятения. В этом жесте читалась не только слабость, но и безоговорочное, слепое доверие.
Сон настиг ее мгновенно, сорвав маску железной леди, под которой она так старательно пряталась. Минхо не шелохнулся, не отстранился. Лишь молча смотрел на ее бледное, измученное внутренней борьбой лицо и, едва заметно, приподнял плечо, предлагая более удобную опору. Он понимал. Он видел не аналитика ПОРОКа, не безжалостную машину, способную предоставить отчет о чем угодно, а сломленную девушку, отчаянно пытающуюся удержать мир от неминуемого краха. И в безмолвной глубине своего сердца он дарил ей единственное, что мог сейчас предложить – тихую гавань надежды и приют от надвигающейся бури. В этой тишине было больше понимания, чем в потоке тысяч слов.