Глава 19. Осколки надежды в стальном коконе.
Толчок. Удар, пронзивший насквозь, вырвал Элис из липких объятий небытия. Сознание, словно выброшенное из глубин космоса, судорожно вцепилось в реальность. Каждая клетка, измученная истощением, взбунтовалась против пробуждения, но внешний мир был жесток и настойчив. Веки, словно свинцовые плиты, дрогнули и разомкнулись, тут же опаленные безжалостным светом. Солнце, лишенное милосердия баррикад, резало зрение, оставляя плясать россыпь черных искр в пульсирующем мареве. Воздух – густой, затхлый, с привкусом чуждого: бензин, пыль, пот и холодный запах металла – терзал легкие.
Тряска не прекращалась, монотонная и навязчивая, пробуждая в теле, еще недавно безжизненном, глухую боль. Инстинкт самосохранения, древний зверь, завыл в крови, заставляя сердце биться о ребра, как птицу в клетке. Затуманенный взгляд распахнулся вновь, на этот раз сумев укротить солнечный натиск. Но вместо привычных полуразрушенных стен, пропахших сыростью и страхом, взгляд, острый даже в полубреду, уперся в голые, проржавевшие ребра металлического потолка, покрытые испариной. Паника, ледяным узлом сдавившая горло, заставила ее рвануться, бежать, но чья-то сильная рука, уверенная и спокойная, мягко, но непреклонно вернула ее плечо на импровизированное ложе.
И только тогда, сквозь зыбкий туман дезориентации, сквозь пелену отчаяния, до нее дошло: ее голова покоится на чьих-то коленях. Дыхание, ровное и спокойное, словно колыбельная, и тепло тела под ней – живое, надежное, как скала в бушующем море. Подняв взгляд украдкой, Элис увидела знакомое, обычно столь энергичное, лицо Минхо, сейчас же – умиротворенно-безмятежное. Он дремал, его черты, обычно собранные в пружину готовности, смягчились усталостью, но даже во сне в них читалась неизбывная бдительность воина. Уголки ее побледневших, искусанных губ дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Паника, этот огромный ком ледяных осколков, сжимавший горло, болезненно царапавший душу, стала отступать, словно под натиском весеннего солнца, уступая место странному, почти иррациональному чувству тепла и безопасности. Рядом с ним, с этим воплощением несокрушимой силы воли, она чувствовала себя защищенной непробиваемым щитом. Была ли то благодарность за редкие, но такие ценные откровения, которыми они обменивались в краткие минуты затишья, или просто эйфория воскрешения, – Элис не знала, да и не стремилась анализировать. В этом мимолетном, хрупком умиротворении не было места для вопросов, только для тихого, безмолвного принятия.
— Хэй, Док, наконец-то очнулась, — прозвучал бодрый, до боли знакомый голос Ньюта где-то сбоку.
Элис осторожно, боясь потревожить сон Минхо, приподняла голову, ощущая, как протестуют затёкшие мышцы шеи. Ньют сидел на ящике с припасами, его улыбка была искренней, а глаза, хоть и подернутые дымкой усталости, светились привычной живостью и неутолимым оптимизмом. Значит, худшее позади. Они в безопасности. Окончательно и бесповоротно. По крайней мере, на этот миг.
— Мы уж думали, ты решила бросить нас и «выбрать дорогу полегче», — продолжил он, и в его шутке сквозила такая знакомая, почти родственная теплота, что лёд в её собственной груди дрогнул и дал глубокую трещину. Неужели она, выжженная пустыня, человек, давно забывший, что значит быть просто человеком, всё ещё способна на что-то, кроме холодного расчёта и инстинктивного выживания?
— У неё бы не было выбора, — раздался другой голос, слабый, хриплый, но на удивление твёрдый.
Сердце Элис споткнулось, пропустив удар, а затем бешено заколотилось, отзываясь болезненным гулом в ушах. Томас. Жив. Один звук его голоса, пусть и потерявшего прежнюю, сокрушающую мощь, развеял последние, самые липкие остатки кошмара, где он лежал, бледный и бездыханный, на руках у Ариса.
Минхо вздрогнул и мгновенно проснулся, взгляд его карих глаз, глубоких, как омуты, мгновенно сфокусировался на ней, сканируя, оценивая. Ни тени удивления, лишь всепонимающая усталость и безмолвное, оттого еще более ощутимое облегчение.
— Сколько? — хотела спросить она, но вместо этого из пересохшего горла вырвался лишь хриплый, едва слышный шепот.
— День-полтора, — ответил Минхо, словно читая ее мысли. Лежащая на плече рука слегка, почти незаметно сжала его, и это простое прикосновение говорило больше любых слов. — Ты рухнула у тех развалин, где мы кантовались последние три дня, не дойдя и десяти шагов до «Берты». Выгорела дотла, Эл. Пришлось тащить тебя на себе. Хорхе сказал, чудо, что сердце не остановилось от такой нагрузки.
Стыд, едкий и горький, словно желчь, подкатил к горлу. Она, врач, та, кто должна быть опорой, несокрушимой скалой для других, сама пала жертвой собственной беспечности, доведя организм до последней черты. Эта мысль обжигала невыносимо.
— Томас? — выдавила она, с усилием переводя взгляд в сторону его голоса. За него она переживала с такой силой, с такой иррациональной остротой, что сердце сжималось в тиски, а дыхание перехватывало. Слишком странные, слишком острые чувства к тому, кого когда-то, совсем недавно, считала предателем, виновником всех их бед. Элис мотнула головой, отгоняя наваждение прошлого. Нет, Томас не предатель. Он такой же заложник обстоятельств, как и они все. Он просто хотел спасти тех, кто ему дорог, спасти беззащитных ребят, таких же, как они, только по другую сторону холодного, бездушного стекла.
— Очнулся. Слабее котенка, но живой. Так сказать, жив, здоров и, как всегда, полон сомнительных идей, — тихо, чтобы не услышал Томас, сказал Минхо, и в его голосе промелькнула слабая тень былой бравады. — Бренда... Бренда в порядке. Благодаря тебе. Только благодаря тебе.
Он осторожно помог ей присесть в кузове, подложив под спину свернутое одеяло. Мир, словно очнувшись от лихорадочного сна, перестал кружиться, и краски обрели болезненную, выжигающую четкость. Вокруг был кузов видавшей виды «Берты» – грузовика, отбитого Хорхе когда-то у самого Маркуса. Машина, словно израненный зверь, медленно, с каждым вздохом-толчком, продиралась сквозь выжженную, истоптанную пустошь. В углу, прислонившись спиной к шершавому борту, застыл Томас – бледный, как полотно, с фиолетовыми тенями под запавшими глазами, говорящими о предельном истощении. Но взгляд его, устремленный в бескрайнее ничто, был ясен и полон той самой несгибаемой воли, что делала его Томасом. Он встретил ее взгляд и едва заметно, сдержанно кивнул, и в этом скупом жесте пульсировала бездонная благодарность, не поддающаяся словам.
Рядом, поджав под себя ноги, сидела Бренда. Заметив, что Элис пришла в себя, ее осунувшееся, повзрослевшее лицо озарилось яркой, почти детской улыбкой. Девушка тут же вскочила и, подбежав, крепко, по-сестрински, невзирая на сдержанность Элис, обняла ее.
— Спасибо, — прошептала она на ухо, и голос сорвался от захлестнувших, неприкрытых чувств. — Я... я даже не знаю, что сказать. Ты спасла мне жизнь. Я знаю это.
Элис, не привыкшая к столь обжигающим проявлениям чувств, лишь неловко похлопала ее по спине. Но что-то теплое и щемящее, давно забытое, начало настойчиво растапливать многолетний лед, сковавший израненную душу в самой ее глубине.
Взгляд Элис, словно споткнувшись, замер на Терезе. Та, словно призрак, растворилась в глубокой тени, отброшенной грудой ящиков, устремив невидящий взор в пустоту. Обычно собранное, живое лицо сейчас казалось чужим, застывшим в маске невыразимой тоски. Бледность, словно саван, окутала ее, выдавая глубоко затаившуюся, разъедающую душу тревогу. Длинные пальцы, нервно перебирая подол куртки, сплетали и расплетали нити потертой ткани в безучастном танце. Элис, с ее врачебной проницательностью, отметила неестественную скованность, но не позволила себе вторгнуться. У каждого в этом рукотворном аду – свои кошмары, свои призраки прошлого, своя невысказанная боль. У Терезы, казалось, их целый легион.
Затем она увидела Ариса. Он стоял у заднего борта, могучим плечом подпирая сталь, и что-то тихо обсуждал с Фрайпаном. И Арис... улыбался. Легкая, едва уловимая, словно тень бабочки, коснулась его суровых, плотно сжатых губ. Элис отвела взгляд, удивленная и даже смущенная. Она почти забыла, что на его лице может отражаться что-либо, кроме непроницаемой концентрации, холодной решимости или отстраненного безразличия. Эта внезапная, тихая искра жизни была столь же поразительной, сколь и обнадеживающей. Она свидетельствовала о том, что даже в самом ожесточенном сердце теплится уголек надежды, способный разгореться в пламя человечности.
Из кабины, словно приветствуя новый день, распахнулась дверь, и показалось лицо Хорхе. Изборожденное морщинами, словно карта пережитых штормов и битв, оно расцвело в широкой, радушной, по-южному заразительной улыбке.
— ¡Bienvenida de nuevo, doc! Рад видеть тебя целой и невредимой, — пророкотал он, и в его умных, пронзительных глазах отразилась неподдельная, почти отеческая забота. — Заставила нас понервничать, признаться. Да и тишина без твоего ворчания и наставлений стояла гробовая.
— Что происходит? Куда мы направляемся? — наконец выдохнула Элис, обращаясь ко всем и ни к кому конкретно. Голос ее все еще был слаб, но в нем уже пробивалась привычная властная нотка.
— Маркус... — голос Хорхе снова привлек ее внимание, наполнившись несвойственной пилоту торжественностью. — Перед тем, как отправиться в свой последний путь, он оставил нам не просто надежду, а четкие координаты. Местоположение лагеря Правой Руки. Их главную базу. Так что, друзья мои, пристегните ремни. Мы едем за помощью. За настоящей помощью.
К Правой Руке. Легендарное убежище, последний оплот сопротивления, маяк надежды для отверженных, преданных, обреченных. Слова повисли в спертом воздухе, тяжелые и весомые, словно слитки свинца, выплавленные из боли и отчаяния. После череды потерь, после вереницы страданий и предательств, им открылся не призрак цели, но явь — конкретный, осязаемый адрес. Адрес спасения... или тщательно расставленной ловушки? Элис торопливо отогнала эту крамольную мысль, не давая ей пустить корни в сознании.
Она медленно, до дна, выдохнула, позволяя этой оглушительной новости улечься, осесть в измотанном, но вновь пробуждающемся сознании. Она окинула взглядом своих измученных спутников — израненных, уставших до полусмерти, но не сломленных, не сдавшихся. Томас, выживший вопреки всему. Бренда, спасенная ценой неимоверных усилий. Ньют, сохранивший искру надежды и язвительную шутку даже на краю бездны. Минхо, ставший в эти минуты, когда силы покидали ее, не просто защитником, а каменной стеной надежности. Арис, отыскавший в душе робкий проблеск человечности. И даже Тереза, с ее неизбывной, глубокой тоской, была частью этого хрупкого, но невероятно прочного союза душ, скованных общей трагедией.
Они по-прежнему бежали. По-прежнему были мишенью для безжалостного ПОРОКа. По-прежнему балансировали на острие гибели. Но впервые за долгое, невыносимо долгое время в груди Элис, там, где раньше клубилась вымороженная пустота и леденящий мрак, затеплился крошечный, слабый, но на удивление живучий огонек. Огонек надежды. Не слепой и восторженной, но выстраданной, опаленной отчаянием, трезвой. И пока этот огонек мерцал, они могли бежать дальше. Могли бежать вечно.
Осознание пришло не как яркая вспышка, а как медленное, неотвратимое просачивание ледяной реальности в израненное сознание. Координаты. Лагерь Правой Руки. Слова, произнесенные Хорхе с непривычной, старческой торжественностью, словно застыли в спертом воздухе, наполняя его не ликованием, но зловещей тяжестью предопределенности. Они перестали быть стаей загнанных зверей, что в слепой панике рыскали по выжженной земле в поисках миража покоя. Теперь у них был пунктир судьбы, прочерченный на пыльной карте. И на этом полотне отчаяния – единственный, роковой крест. Последний рубеж. Последний шанс на спасение.
Штурмовать который предстояло, изможденным до предела, с почти опустевшими магазинами, с жалкими остатками воды и еды, и с сердцами, где от надежды тлела лишь горстка пепла.
Элис откинулась на скрипучую, проржавевшую стенку кузова, позволяя нутряному гулу «Берты» и яростной тряске на изрытой дороге заполнить собой зияющую пустоту в голове. Ее тело, словно чужое и непокорное, вздрагивало от каждого толчка, но разум уже включился в привычную, отточенную годами в Лабиринте и за его пределами, работу – безжалостный анализ, трезвую оценку, мрачное прогнозирование. Она скользнула взглядом по своим спутникам, видя теперь не просто знакомые лица, а живые олицетворения их общей, трагической участи.
Томас, этот неутомимый локомотив, чья воля, казалось, могла перекроить саму ткань мироздания, сейчас напоминал догорающий факел. Он сидел, съежившись, уставившись в грязный пол кузова, его плечи сутулились под неподъемным грузом вины, ответственности и смертельной усталости. Но даже в этом сумраке Элис, с ее обостренной интуицией, уловила знакомую, едва заметную искру в глубине его потухших глаз – мозг, отключивший тело ради спасительной экономии энергии, продолжал свою титаническую работу, безостановочно перемалывая варианты, выстраивая хитросплетения стратегий, просчитывая риски. Рядом с ним, словно призрачная тень, застыла Бренда. Девушка, чье спасение досталось такой немыслимой ценой, отчаянно пыталась изобразить бодрость, но ее улыбка была слишком натянутой, фальшивой, а глаза, неустанно прикованные к Томасу, выдавали тревогу, граничащую с безумием. Она нашла свой спасительный якорь, свою точку опоры в его чудом уцелевшей жизни и теперь цеплялась за нее с силой и отчаянием утопающего.
Ньют, словно якорь в бушующем море, сохранял подобие душевного равновесия. Его шутки, редкие, как проблески солнца сквозь свинцовые тучи, были глотками свежего воздуха в затхлой атмосфере сошедшего с ума мира. С почти религиозной, маниакальной тщательностью он перебирал их оскудевшие припасы, раскладывая тушенку и патроны, будто пытаясь заклинанием порядка усмирить расползающийся хаос их существования. Это был его тихий бунт, его упрямое «нет» надвигающейся тьме. Минхо, чье колено еще хранило тепло и память о ее прикосновении, сидел напротив, спина – стальная струна, а взгляд, потерявший былой огонь, методично вычерчивал картину унылого пейзажа, проплывающего за брезентовыми стенами их убежища. Он был их стражем, их недремлющим часовым, и даже в этом железном коконе его сознание автоматически плело паутину тактических расчетов, вычисляло углы обстрела, прокладывало тропы отступления. Встретив ее изучающий взгляд, он едва заметно, почти телепатически кивнул – без слов, без фальшивых улыбок, но с кристально чистым посылом: «Я здесь. Все под контролем. Не подведу». И она, вопреки логике и горькому опыту, верила этому негласному обету.
Арис и Фрайпан, два титана, два молчаливых исполина, олицетворяли собой силовую, несокрушимую грань их хрупкого мира. Их приглушенный говор, нарушаемый редкими, скупыми, но оттого еще более ценными улыбками, был не просто передышкой между битвами. Это был акт неповиновения, вызов, брошенный самой судьбе. В мире, где каждый вдох мог стать последним, где любой из них в любой момент мог пасть жертвой Вспышки или безжалостной пули, позволить себе слабость, явить тень человечности – значило плюнуть в лицо ПОРОКу, этой бездушной махине, стремящейся вырвать с корнем все человеческое и превратить их в послушных марионеток. Улыбка Ариса в этот миг пылала ярче пламени, она была оружием, не менее смертоносным, чем его верный автомат.
И, наконец, Тереза. Она съежилась в самой глубине тени, словно неприкаянный призрак на пиру жизни. Ее отстраненность зияла, словно рана, создавая вокруг нее невидимую, осязаемую стену. Это было не просто истощение и не эхо пережитого кошмара – это была бездна внутренней бури, заточенная в цитадели ледяного самообладания.
Элис, с ее врачебной, пронзительной интуицией, видела в застывшей маске лица и нервном, бессмысленном танце пальцев не просто тревогу, а глубочайший, экзистенциальный крах. Тереза стояла на краю пропасти, и все тропы, разбегавшиеся от нее, вели прямиком в небытие. Она принесла в жертву все – карьеру, принципы, прошлое – ради спасения Томаса и других, предав организацию, которой служила верой и правдой. Теперь нити ее прошлого, настоящего и будущего сплелись в один тугой, кровоточащий узел отчаяния. Она была самой хрупкой и, возможно, самой опасной из них всех, ибо никто, даже она сама, не мог предугадать, куда бросится ее потерянная, обезумевшая душа.
«Берта» с утробным стоном и металлическим скрежетом проглотила очередную выбоину, сотрясая их стальной кокон до основания. Элис на миг зажмурилась, вновь ощущая ледяное, парализующее прикосновение тех страшных дней и ночей, проведенных на границе жизни и смерти. Ее собственное падение было не слабостью, а закономерным итогом. Она, вечно ставившая долг, ответственность и расчетливый ум выше собственных потребностей, достигла критической точки, где живая плоть отказывается быть бездушным инструментом. И теперь, вернувшись из мертвых, она с немым изумлением обнаружила, что прежняя Элис – та несгибаемая, ледяная и собранная служительница науки, готовая пожертвовать всем ради цели, – осталась там, в прахе и пепле руин. На ее месте теперь была женщина, которая с внезапной, обостренной болью ощущала хрупкость и ценность каждой искры жизни, трепетавшей в этом грохочущем, пропахшем соляркой грузовике.
Хорхе вновь высунулся из кабины. На его лице, обычно таком живом и подвижном, застыла тень серьезности и тревоги.
— Дорога, друзья, дышит опасностью, — прокричал он, заглушая утробный рокот мотора. — Кажется, ПОРОК не оставил своей мерзкой надежды выследить и уничтожить Правую Руку. Придется выписывать изрядный крюк, нырнуть в самое сердце безжизненных пустошей. Встряхнет нас изрядно, приготовьтесь. Но зато у нас появится шанс проскочить, миновав нежелательную встречу с отродьями ПОРОКа и их тупоголовыми псами, сжимающими оружие.
— Лишь бы добраться, Хорхе, — отозвался Ньют, с тихой надеждой хлопнув ладонью по холодному, металлическому борту. — Эта старая колымага на своем веку перевидала такое, что и не снилось. Как, впрочем, и мы все.
Элис снова поймала взгляд Томаса. Он поднял голову, и их глаза встретились – два островка понимания и боли в бушующем море хаоса. Слова были излишни. В этом долгом, безмолвном контакте развернулся целый диалог. Он беззвучно благодарил ее за Бренду, за подаренную ей жизнь. Она словно чувствовала вину за его нынешнее состояние, за то, что не смогла предотвратить его жертву. Он без слов спрашивал, выдержит ли она, справится ли, хватит ли у нее сил дойти до конца. Она так же безмолвно, но с непоколебимой решимостью отвечала, что должна. Должна, потому что другого выхода у нее просто нет. Они все – звенья одной цепи, и обрыв даже самого слабого, самого незаметного из них неминуемо обернется гибелью для всех.
«Берта», утробно рыча своим изношенным, но все еще боевым двигателем, резко развернулась, уводя их с прямого, усеянного опасностями пути, в лабиринт безликих, забытых улиц, и понеслась в сторону открытой, безжизненной равнины. Солнце, склоняясь к горизонту, отбрасывало длинные, жуткие, искаженные тени, в которых притаилось бесчисленное множество опасностей, и могло таиться все что угодно. Но они продолжали мчаться вперед. Не потому, что слепо верили в спасение, обещанное таинственными координатами Маркуса. А потому, что это движение вперед, сквозь страх, боль и отчаяние, было единственной альтернативой неминуемой, бесславной гибели. И этот крошечный, слабый, но невероятно упрямый огонек надежды, теплившийся в самой глубине груди Элис, перестал быть ее личной, сокровенной тайной. Он стал общим – их единственным, хрупким маяком в сгущающихся, леденящих сумерках их бесконечного, изматывающего побега.