Глава 18. Холодная ярость выживания.
Всю ночь Элис не сомкнула глаз, разделив тяжкую вахту с горсткой выживших. Усталость сковала сознание свинцовыми цепями, превратив реальность в зыбкую, призрачную смесь яви и кошмара. Но она не сдавалась. Цеплялась за ясность мысли с отчаянным упорством, не позволяя себе отступить, предать Томаса и Бренду, чьи жизни трепетали на острие ее знаний, ее вымуштрованной ПОРОКом воли.
Она металась между ними, как обреченный маятник, отсчитывающий последние мгновения тишины. Каждый хриплый вздох Томаса болезненным эхом отдавался в ней, и она торопливо глушила эту дрожь. Каждое застывшее мгновение Бренды заставляло ее вновь и вновь, с карандашом в дрожащих пальцах, вслушиваться в пульс, выискивая признаки жизни. Порой она обращалась за помощью к Терезе, чье внимание, подобно магниту, было приковано к Томасу с фанатичной, почти безумной сосредоточенностью. Элис не винила ее за то, что Бренда отошла на второй план, растворилась в тени. Она наблюдала за Терезой с отстраненным, аналитическим интересом, видя, как та тонет в пучине собственного горя. Любовь Терезы к Томасу была не просто чувством – это был фундамент ее вселенной. И сейчас этот фундамент рушился, угрожая погрести под обломками все сущее. Она страдала так, словно у нее вырывали кусок плоти, и Элис, наблюдая это, смутно узнавала в этих муках тусклый отблеск собственных ощущений. Да, беспокойство грызло ее изнутри. Но ее сердце, осколок льда, выкованный в лабораторных тисках, разум, закаленный в экспериментальных камерах ПОРОКа, не позволяли страданию поглотить ее целиком. И в этом она находила извращенную благодарность – эта выученная бесчувственность служила ей броней, щитом, защищавшим от безумия, которое едва не настигло ее при виде Маркуса.
Мысль о нем – этом незнакомце, в котором внезапно проявился старый призрак из прошлого Хорхе, фанатике с глазами, полными слепой веры в утопию ПОРОКа, – заставила пальцы Элис судорожно вцепиться в ткань, до хруста в костяшках. Желваки заходили на напряженной челюсти, а грязная, обжигающая волна гнева подступила к горлу. Быстрым, цепким взглядом, выдрессированным выявлять угрозы, она скользнула вглубь помещения, где разворачивался немой поединок между Хорхе и Маркусом. Она видела, как могучие плечи Хорхе напряжены до предела, сдерживая ярость, готовую вырваться на свободу. Видела, как Маркус, все еще не осознававший глубины пропасти, разверзшейся у его ног, ядовито ухмыляется, нащупывая бреши в старой дружбе, превращенной в пепел. Между ними зияла не просто вражда; это была история, перемолотая в пыль каким-то переломным событием, разделившим их по разные стороны баррикад, возведенных из предательства и разочарования.
Краем зрения она уловила движение. Слабое, призрачное, но достаточное, чтобы сорвать с якоря ее мысли и приковать взгляд к обветшалому дивану, где лежала Бренда. Все ее естество, секунду назад — сгусток холодного анализа и загнанной ярости, теперь сконцентрировалось в одной точке. Глаза, привыкшие к лику смерти, вопреки всякой надежде, вновь засветились робким огоньком. Холодные, словно восковые, пальцы Бренды дрогнули. Веки медленно, с трудом разомкнулись и тут же зажмурились, ослепленные тусклым, пыльным светом, пробивавшимся сквозь трещины разбитого окна.
— Где я... — прошептала она голосом, напоминавшим скрип ржавой петли — сиплым, изношенным, лишенным силы.
Элис склонилась, ее тень укрыла Бренду от назойливого света. Движения выверенные, чуждые суете — отточенные жесты медика, за которыми пряталась вспышка чего-то большего, острого и щемящего, тут же загнанная обратно в глубину.
— Все хорошо, Бренда, — прозвучал ее голос, тихий, интимный, будто созданный только для них двоих. Она взяла ее руку, не сжимая, а бережно заключая в надежную оболочку прикосновения. Глаза в глаза. — Ты в безопасности. Ты здесь, с нами.
— Томас... — прошептала Бренда, и в этом единственном слове звучал весь ее характер — упрямый, самоотверженный, немного безрассудный. — Он тоже в безопасности?
"Глупая", — беззлобно подумала Элис, наблюдая, как жизнь с трудом возвращается в истощенное тело, и первым лучом сознания становится забота о том, чье сердце навеки отдано другой. В груди что-то дрогнуло — сложный узел из легкого раздражения, щемящей нежности и холодноватого осознания чужой трагедии. Губы, обычно сжатые в твердую линию, смягчились в теплую, успокаивающую улыбку — редкий дар, который она позволяла себе лишь в такие мгновения. Этого оказалось достаточно. Увидев молчаливое заверение в улыбке Элис, Бренда слабо улыбнулась в ответ, и тень тревоги отступила из ее запавших глаз. Превозмогая слабость, она приподнялась на локтях.
В тот самый миг за спиной Элис разверзлась небесная твердь, обрушив на ветхий приют оглушительный грохот, от которого девушка содрогнулась всем естеством. Она высвободила дрожащую ладонь Бренды и медленно обернулась, нутром предчувствуя источник этой зловещей симфонии разрушения. Маркус, изломанный и жалкий, был впечатан в истерзанный стул мощной дланью Хорхе. В глазах Хорхе бушевал адский пожар, неприкрытый, всепоглощающий. Широкие плечи, натянутые, как струны, едва заметно вибрировали, выдавая клокочущий ураган, терзавший его душу. Ярость душила его, словно удавка, готовая перегрызть глотку. Он был готов раскромсать Маркуса на тысячи осколков за его гнусную подлость, за его лживые цели, за ту смертельную угрозу, которую он представлял для Бренды, для той, кого он оберегал, словно зеницу ока. Элис видела этот первобытный гнев и невольно содрогалась. До какой же бездны отчаяния и ярости может довести страх за тех, кто тебе дорог?
Это был не просто вопрос. Это было прозрение. В стерильных лабораториях ПОРОКа она изучала страх как сухую химическую реакцию, как триггер для выброса адреналина и кортизола. Но здесь, в промозглом чреве заброшенного приюта, пропитанном запахом пыли, плесени и беспросветного отчаяния, она столкнулась с его чистой, неразбавленной, животной формой. Страх Хорхе был первобытным, звериным, и именно это делало его ярость такой всеобъемлющей, неоспоримой. Он был готов стереть Маркуса в пыль не из ненависти, а из любви – леденящий кровь парадокс, который ее рациональный ум отказывался принимать.
— Хорхе, — произнесла она, и ее голос, низкий, властный, пронзил сгустившееся напряжение, словно отточенная сталь. Это не был крик, но в нем звучала уверенность командира, привыкшего к беспрекословному подчинению.
Хорхе застыл, его кулак, занесенный для сокрушительного удара, замер в воздухе. Взгляд, затуманенный безумием, метнулся к ней. Он увидел не перепуганную девчонку, а союзника, хладнокровно оценивающего поле боя. Увидел Элис – порождение системы, которую он презирал, но в чьей ледяной компетентности сейчас заключена их хрупкая надежда.
— Он... он выдал нас, — прохрипел Хорхе, его грудь тяжело вздымалась. — Он ведет их сюда. ПОРОК.
— И что даст ему смерть? — парировала Элис, оставаясь невозмутимой. Ее поза была непоколебимой, островком тишины в самом эпицентре урагана. — Информацию? Нет. Путь к спасению? Тоже нет. Он лишь подпишет наш смертный приговор, бездарно растратив драгоценные секунды, которые нам еще остались, на бессмысленную месть.
Ее слова, бесстрастные и ровные, обрушивались на клокочущий котел его гнева, словно капли ледяной воды. Она видела в его глазах жестокую схватку инстинктов: яростное желание уничтожить и глухое стремление защитить. Маркус, ощущая солоноватый вкус крови на разбитой губе, тоже видел этот внутренний разлом. В странной смеси боли и мутного торжества, отразившейся в его взгляде, читалось горькое понимание: зверь обуздан, но его бывший друг все еще томится в темнице собственного сердца.
— Она права, старый друг, — прохрипел Маркус, и в его голосе змеилась ядовитая нотка сожаления, обжигающая сильнее любого удара. — Ты всегда был падок на сантименты. Это твоя ахиллесова пята, Хорхе.
— Хорхе... — Внезапно возникший, слабый, но отчетливый голос Бренды прорезал спертый воздух напряжения, минуя бушующие барьеры ярости и помутненного сознания, достигая самого сердца Хорхе.
Одного этого имени оказалось достаточно. Мощные плечи Хорхе поникли, словно сдуло ветром остатки яростного урагана, являя миру изможденного, смертельно уставшего человека. Он отшатнулся от Маркуса, огромная рука бессильно повисла вдоль тела. Он обернулся, и взгляд его утонул в просветлевших глазах Бренды – проснувшихся, сознательных, живых. Вся вселенная вмиг съежилась до этой единственной точки, словно все остальное перестало существовать. Он сделал неверный шаг, потом другой, и вот он уже был рядом, и его огромная, загрубевшая ладонь с нежностью, немыслимой для такой массивной руки, коснулась лба Бренды, отводя спутанные пряди волос. Он прошептал что-то, непостижимо тихо, так, что расслышала лишь она одна, и в уголке ее глаза вспыхнула одинокая слеза, словно осколок звезды.
Элис, наблюдая за этой безмолвной сценой воссоединения, ощутила странную, сосущую пустоту. Она сделала то, что должна была – предотвратила бессмысленную бойню, сохранила им шанс на будущее. Но в звенящей тишине, наступившей после схлынувшей бури, ее накрыло ледяное одиночество. Она — стабилизатор, сдерживающий фактор, голос рассудка в мире, вечно мечущемся вслепую в объятиях страстей. В этом ее сила, и в этом же – ее проклятие. Пока Хорхе жадно ловил каждый вздох Бренды, а Тереза не отрывала рук от окровавленного тела Томаса, Элис оставалась на своем посту. Вечный страж, обреченный бодрствовать, пока остальные позволяют себе непозволительную роскошь – жить, чувствовать, любить.
Ее холодный, как лед, аналитический взгляд проскользил по согбенным фигурам, задержался на спине Хорхе, содрогавшейся в безмолвном плаче, и, словно хищная птица, выхватил из толпы Маркуса. Сокрушенный провалом и испепеляющей преданностью безумной идее, он сидел, пригвожденный к месту не только цепями, но и грузом собственного крушения. Элис, с грацией пантеры, скользнула к нему. Каждый ее шаг был бесшумен и выверен, словно танец смерти. Минхо и Арис, стоявшие на страже, встретили ее взгляды — у одного яростный, полный невысказанного вопроса, у другого — измученно-отрешенный, почти пустой. Девушка едва заметно кивнула Арису, безмолвно передавая: «Я сменю. Ты можешь отступить». Арис, за маской изможденного спокойствия которого скрывалась буря, ответил легким наклоном головы и отступил в тень, растворяясь в полумраке комнаты, давая измученному разуму столь желанную передышку.
Теперь она стояла перед Маркусом, заслонив собой весь мир. Воздух вокруг них сгустился, потрескивая от напряжения, предвещая бурю. Тонкие нити пыли, поднятые недавней схваткой, все еще танцевали в луче света, падающем на ее неподвижную фигуру, словно подчеркивая мрачную тишину.
— Чем ты отравил их? Или заставил что-то проглотить? — стальной шепот, обжигающий ледяной четкостью, пронзил тишину. Элис впилась взглядом в глаза Маркуса.
Ее вопросы повисли в воздухе, словно отточенные лезвия гильотины. В них не было и тени любопытства — лишь жесткое требование фактов, ключа к зловещей разгадке. Она видела, как зрачки Маркуса, вопреки браваде, сузились от инстинктивного страха. Он бросил мимолетный, почти неуловимый взгляд на Минхо, ища в его лице если не защиты, то хотя бы проблеск сомнения.
Элис тихо, как шорох ядовитых листьев, усмехнулась.
— Поверь, он будет рад любой моей эмоции, — ее голос оставался шепотом, но теперь в нем звучала сталь, готовая вонзиться в самое сердце. — Даже если я прикончу тебя.
Она наклонилась ближе, сокращая дистанцию до угрожающе-интимной. Ее тень поглотила его. В ее позе не было ни крика, ни истерии, лишь сконцентрированная, неумолимая воля, воплощение ПОРОКа — не его безумной утопии, а его холодной, безжалостной методологии. Она не просила ответа; она его извлекала.
Она провела пальцем по пыльному подлокотнику кресла, в котором он словно влип, словно вязкая смола, собирая мысли в единый, неумолимый осколок льда.
— Я провела полжизни, препарируя нейротоксины и психотропные агенты в анатомических театрах ПОРОКа, — её голос был ровным, почти академичным, и от этой безупречной гладкости каждое слово звучало как удар хлыста. — Я знаю семьдесят три способа ввести яд, не оставив и тени укола. И примерно столько же — как выжать признание из человека, когда все физиологические резервы крика давно исчерпаны.
Её рука опустилась на его плечо — не пощечина, а гранитная плита власти. Пальцы, словно змеи, скользнули под ткань, находя нервный узел, ту самую точку, где боль переходит в паралич.
— Ты лелеешь свою утопию, Маркус. Мир, опаленный, но очищенный Вспышкой. Но ты не вкусил, на что готово пойти твое «праведное» общество, дабы удержать власть. И на что готова я, чтобы остановить это безумие.
Из глубины комнаты вырвался слабый, предсмертный стон Томаса. Элис не дрогнула, но ее пальцы впились в плечо Маркуса, сминая ткань рубашки, и он задохнулся от внезапной, обжигающей боли. В этом одном движении — вся ее замороженная ярость, весь ее животный страх, вся ее стальная решимость.
— Каждый мускул, сведенный судорогой в его истерзанном теле, каждый украденный у него вздох... я буду видеть твое лицо, Маркус. И с каждым часом моя «благодарность» за твое молчание будет становиться все более... изобретательной.
Она наклонилась, и ее дыхание, прохладное и терпкое, смешалось с его прерывистым, хриплым дыханием загнанного зверя. Ее глаза, холодные и бездонные, как ледяные провалы, стали последним, что он видел в этом мире.
— Последний раз, Маркус. Что ты дал Томасу и Бренде?
В её взгляде не было даже намека на угрозу. Лишь ледяная, абсолютная уверенность палача, уже занесшего топор над плахой. И Маркус, наконец, увидел в ней не просто девушку, не беглую преступницу, а самое страшное порождение системы, которой он слепо служил, — ее бесстрастный, беспощадный приговор. Он понял, что все его идеалы, вся его слепая вера — дешевый картон перед лицом этого молчаливого, практически осязаемого ужаса.
Маркус замер, словно пораженный электрическим разрядом, его дыхание оборвалось. Он смотрел в глаза Элис и видел в них не человека, а воплощение холодной, безжалостной логики ПОРОКа — той самой системы, которую он боготворил, но сущность которой так и не смог постичь. Его наивная вера столкнулась с чем-то более древним и ужасающим: с первобытным инстинктом выживания, доведенным до абсолюта.
«Она не блефует», — пронеслось в его сознании, и эта мысль была куда страшнее любого крика Томаса.
— Не нужно... — его голос сорвался на полуслове, превратившись в хриплый, почти неслышный шепот. — Я... скажу.
Элис стояла непоколебимо, словно вросшая корнями в пол. Взгляд, будто пригвожденный к лицу Маркуса, вытягивал признание не грубой силой, а неотвратимостью судьбы.
— Алкоголь... — Маркус с трудом сглотнул, его глаза мелко метались по лицу Элис, отчаянно ища хоть искру снисхождения. — В нем был... «Морфей». Быстродействующий нейролептик. Для... для транспортировки. Чтобы исключить сопротивление.
Он выдохнул это слово — «Морфей» — словно древнюю молитву, пытаясь придать предательству оттенок необходимости, оправдать его техническим термином. Но в ушах Элис оно прозвучало как смертный приговор. Не медленный яд, но насильственное погружение во мрак.
— Доза? — вопрос, выточенный до остроты бритвы, рассек тишину.
— Стандартная... для взрослого мужчины, — он снова бросил взгляд на Минхо, ища подтверждения безупречности своих расчетов. — Но для них... для их организма, ослабленных побегами и безостановочной паникой. Я не предвидел... такой реакции.
«Не предвидел». Фраза повисла в воздухе, обнажая бездну его фанатичного заблуждения. Он видел перед собой не людей, а лишь переменные в строгой формуле, безликие объекты протокола. И теперь, стоя на краю пропасти, вырытой его руками, он осознавал свою ошибку — не моральную, а тактическую. Он недооценил хрупкость живой плоти.
Элис медленно выпрямилась. Лицо оставалось маской, непроницаемой и бесстрастной, но в глубине глаз мелькнула тень — не торжества, а леденящего презрения. Цель достигнута. Необходимые данные получены, цепь причин и следствий замкнулась. Отбросив Маркуса, словно исчерпанный источник, ее разум уже лихорадочно работал над новой задачей: вырвать Томаса из бездны, в которую тот его столкнул, зная теперь химическую карту его падения.
Она перевела взгляд на Томаса. Мысли ее уже витали над ним, сплетая гипотезы с отголосками фармакологических знаний. Безмерная благодарность переполняла ее за стойкость организма Бренды, его способность к быстрому восстановлению. Одной проблемой меньше. Теперь вся ее энергия, вся «ледяная ярость выживания», была сосредоточена на нем одном. Битва за его жизнь только начиналась.