Глава 17. Яд сомнения
Так просочились в сознание несколько дней. Дней, полных свинцовой тяжести и всепоглощающего ожидания в полуразрушенном здании, ставшем их зыбким пристанищем. Время здесь потеряло свою линейность, превратившись в вязкую, застойную жижу, где минуты непомерно раздувались до размеров часов, а часы — до беспредельной вечности. Благодаря усилиям Ариса и Фрайпана, обстановка заметно преобразилась в сравнении с первым днем: обломки былой жизни были задвинуты в дальний угол гостиной, превратившейся в командный пункт, а стараниями Ньюта и Хорхе в обиход вошла ветхая, но вполне функциональная мебель, найденная в окрестностях. Однако эти робкие попытки создать подобие уюта лишь острее подчеркивали их шаткое, призрачное положение – они были не хозяевами, а незваными гостями в руинах чужого прошлого, пленниками собственного настоящего.
Эта жалкая имитация комфорта не могла разогнать гнетущую атмосферу выживания, клубившуюся в воздухе, густом от пыли и безысходности. Воздух был пропитан невысказанной паникой и терпким запахом страха – едким, как дым от догорающих проводов. Каждый час превращался в пытку, испытывал на прочность нервы, натянутые до предела, словно струны арфы. Внутреннее напряжение, рожденное не столько внешней угрозой, сколько мучительной неизвестностью и призраками прошлого, разъедало душу, лишая дара речи и спокойствия. Их взгляды, скользящие друг по другу, были мимолетными, опасливыми, полными невысказанных вопросов: «Что ждет впереди?», «Насколько здесь безопасно?», «Можно ли доверять хотя бы этим стенам?».
Особенно невыносимо это бремя давило на Минхо. Его деятельная натура, требующая конкретного противника и ясной цели, изнемогала в четырех стенах, в атмосфере вынужденного бездействия. Он – воин, стратег, чья воля ковалась в бетонных лабиринтах, – теперь был вынужден отступать, прятаться, ждать. Эта пассивность жгла его изнутри сильнее любой раны; она подтачивала его, словно неумолимая ржавчина. Он чувствовал на себе взгляд Элис, ощущая натяжение невидимой нити, готовой оборваться от малейшего прикосновения. Но в ее глазах, обычно таких чистых и решительных, он находил не только поддержку, но и ту же тревогу, то же смятение, что и в собственной душе. Их диалоги, некогда наполненные суровой бравадой или тихим взаимопониманием, превратились в обрывочные фразы и многозначительные паузы, в которых тонул невысказанный страх перед будущим. Они были одинокими островами в океане отчаяния, и волны этого океана швыряли их утлые лодки в разные стороны, не давая сблизиться.
Идиллию отчаяния разорвал звук распахнувшейся двери. Не просто скрип, а чудовищный удар, ворвавшийся в свинцовую тишину и разнесший ее на осколки. В проеме, обагренном мутным светом догорающего дня, застыли силуэты Хорхе и Ариса. Но это были не те измученные путники, что возвращались после обхода. В их сбитом дыхании, расширенных от ужаса глазах плескалась отчаянная взволнованность, граничащая с паникой. Они несли на себе не только физическую тяжесть, но и груз зловещей вести.
— Хэй, помогите! — хриплый, сорванный голос Хорхе прозвучал как выстрел, заставив встрепенуться, сорваться с мест, разорвать оцепенение последних дней.
Они не просто вернулись — они ворвались внутрь, едва не падая под бременем своей ноши, врываясь запахом пыльной дороги и... чего-то еще — приторного, химического, тревожного. В объятиях Хорхе обмякла Бренда, белая, как полотно, с мокрыми от пота прядями, прилипшими к вискам. Ее грудь едва вздымалась, а по телу пробегала мелкая, зловещая дрожь, точно разряд тока. Рядом Арис еле держался на ногах, почти волоком таща Томаса. Тот был не лучше: лицо искажено гримасой боли и изнеможения, взгляд затуманен. Казалось, еще миг, и Томас рухнет, обессиленный, несмотря на поддержку Ариса.
Но самым зловещим был третий. Незнакомец, которого Хорхе грубо втолкнул вперед, словно мешок с костями. Мужчина лет сорока, в грязной, рваной одежде, от которой несло потом и гнилью, шатался, словно марионетка с оборванными нитями.
Потрескавшееся, небритое лицо выражало тупую отрешенность, а из-под полуприкрытых век на мир смотрел мутный, блуждающий взгляд. Он и впрямь походил на пьяницу, поднятого с обочины заброшенной трассы, но в его повадках сквозила отталкивающая театральность, как у актера, играющего роль в опиумном бреду.
— Что случилось? С ними? — первым очнулся Ньют, подбегая к Бренде и Томасу, его доброе лицо исказилось гримасой неподдельного ужаса.
— Седация, наркотическое опьянение, — отрывисто, сквозь зубы процедил Хорхе, бережно опуская Бренду на импровизированное ложе из старого дивана, от прикосновения к которому в воздух взметнулось облачко затхлой пыли. Его грубые, сильные пальцы на миг задержались на ее запястье, проверяя пульс, и в этом движении сквозила не только практичность, но и сдавленная, почти яростная нежность. — Встретили их такими по дороге. А этого... — Он кивнул на незнакомца, и во взгляде Хорхе, обычно циничном и непроницаемом, плескалась такая густая, неприкрытая ненависть, такая боль и отчаяние, что Ньют невольно поежился, впервые видя его таким. — Нашли рядом. Торчал, уставившись в пустоту. Несет что-то про спрос и предложение, про сделку и чертов ПОРОК. Бредит, чтоб его.
Слова «сделка» и «ПОРОК», вырвавшись в одном дыхании, повисли в воздухе ядовитым маревом, словно выпущенный из пробитой емкости удушливый газ. Все замерли, словно пораженные внезапной параличом. Эта фраза, пропитанная отголосками кошмаров Лабиринта и изощренных манипуляций ПОРОКа, разила больнее любой прямой атаки. Она целила в самое сокровенное – в разум, в память, в саму веру в собственную вменяемость. Зловещее напоминание о том, что враг не дремлет, что его щупальца проникают даже в самые отдаленные, забытые богом уголки этого мертвого мира.
Элис, до этого момента наблюдавшая за происходящим с каменным, отстраненным лицом, словно заточенная в темнице собственных тревог, вдруг шагнула вперед. Ее глаза, холодные и острые, как отточенная сталь, впились в незнакомца с такой концентрированной, испепеляющей ненавистью, словно она намеревалась прожечь в нем дыру, обратить в пепел одним взглядом. Никто не заметил этой перемены, никто не уловил вспыхнувшей ярости в ее ледяном взоре, но незнакомец – заметил. Он хищно, медленно ухмыльнулся, обнажив пожелтевшие зубы, выдавая остатки тяжелого дурмана, все еще замутнявшего его разум, и этот триумф безумия над рассудком вызывал физическое отвращение.
— Что ты сказал? — ее голос был тих, почти неслышен, но в нем звенела закаленная сталь, заставляя съежиться и внутренне приготовиться к схватке. — Повтори. Немедленно.
Пьяница бессмысленно ухмыльнулся, покачиваясь на месте, упиваясь вниманием, словно ядовитый цветок, распустившийся на гниющей земле.
— Меня научили выбирать приоритеты еще задолго до вас, — говорил он заплетающимся языком, растягивая слова, словно тягучую карамель. Сквозь мутную пелену наркотического дурмана пробивалась холодная, отточенная сталь мысли. — Нынче в цене спрос и предложение, дорогая, выгода, чистая выгода. — Его взгляд, скользкий и цепкий, змеей скользнул по Элис. — Они дают возможность жить, строить светлое будущее... Им нужны активы, нужны образцы. Живые экземпляры вроде тех двоих, которых я подобрал. Возврат ценного имущества, так сказать.
В комнате повисла гробовая тишина, которую нарушало лишь хриплое дыхание Бренды да сдавленный стон Томаса. Минхо, стоявший вплотную к Элис, ощутил, как по спине пробежал ледяной озноб, словно змея проскользнула под кожей. Он видел, как напряглись ее плечи, обратившись в камень, как побелели костяшки пальцев, впившихся в ладони. Их разделяли считанные сантиметры, но их мысли с отчаянной силой бились об одну и ту же кошмарную стену. ПОРОК не просто шел по пятам. Он играл с ними, испытывал на прочность, коварно и изощренно, вторгаясь в самые потаенные уголки сознания. Этот сумбурный бред спятившего бродяги, которого Хорхе, по-видимому, знал, был страшнее любого отряда вооруженных до зубов служащих ПОРОКа.
Это было вторжение на территорию, которую они считали неприкосновенной, — в святая святых разума, где еще оставалась способность отличать друга от врага, реальность от кошмара.
И в этой новой, неосязаемой угрозе, в этом хаосе, Минхо поймал взгляд Элис. И в этом взгляде, помимо всепоглощающей ненависти и слепящей ярости, он увидел нечто иное — решимость. Жестокую, отчаянную целеустремленность, не позволяющую сдаться, сломаться, превратиться в марионетку в чужих руках. И это, в этот трагический миг, было единственным якорем в бушующем море безумия, что обрушилось на них вместе с надвигающимися сумерками. Минхо заметил, как неестественно сильно сжаты кулаки Элис, будто вся ее воля, вся ее сущность сосредоточились в этих побелевших пальцах. Он увидел, как сжались ее губы в тонкую, бескровную линию, как дикий, неконтролируемый огонь вспыхнул в глазах, как ее грудь тяжело и прерывисто вздымалась в усилиях сдержать бурю, готовую вырваться наружу.
— Мразь! — прорычала Элис, и это был не крик, а звериный рык, исторгнутый из самой бездны ее души. С яростным размахом, вложив в удар всю свою испепеляющую ненависть, она обрушила руку на лицо незнакомца, не щадя, не думая о боли. Она жаждала разорвать его в клочья, вырвать из глотки жалкие мольбы о пощаде – воздаяние за их страдания. Если бы Хорхе и Арис не успели... если бы Томаса и Бренду снова швырнули в лапы ПОРОКа, в эти стерильные, безумные стены... — Я заставлю тебя гнить, жалкий выродок!
Голос звучал чудовищно громко, чуждо, пугающе четко в давящей тишине комнаты. Казалось, от этого крика, пропитанного болью и ненавистью, вырвавшихся из-под ледяной корки самообладания, рухнут стены, мир треснет по швам, оставив лишь выжженную землю и новых жертв. Удар. Еще один. Яростный шторм, обрушившийся на нее, был слеп и всесокрушителен, он захлестывал сознание, гася последние огоньки рассудка, которые она так бережно оберегала. Страх за Томаса и Бренду, клокочущая ненависть к этому незнакомцу, горький привкус предательства и леденящий ужас перед организацией, превратившей их жизни в подопытный материал – все смешалось в адскую гремучую смесь, заставляя ее действовать не как доктор, не как разумное существо, а как загнанный зверь, у которого отняли последнее, самое дорогое.
Внезапно чья-то сильная рука сжала ее запястье. Крепко, властно, но без злобы, скорее пытаясь остановить, усмирить бурю. Глаза, иссушенные яростью, расширились от внезапного, пронзительного отвращения к самой себе. Медленно, словно сквозь пелену, она повернулась к тому, кто ее остановил. Хорхе. Его лицо, словно высеченное из камня, выражало усталость и мрачную решимость, сквозь которую Элис успела уловить лишь слабую тень беспокойства за Бренду и глубокое, нескрываемое презрение к этому субъекту. Пьяница? Возможно. Но сейчас он был чем-то большим.
— Вдох-выдох, Док, — спокойно, с неумолимой настойчивостью произнес Хорхе, медленно опуская ее руку. Он смотрел ей в глаза, долго, пристально, видя не только бушующую ярость, но и ту разъедающую стыдливость, что только начинала пожирать ее изнутри, а после добавил, понизив голос до шепота: — Оставь эту грязную работу вояке. Лучше осмотри ребят. Мои медицинские познания покрылись мхом, я не смог оказать им первую помощь. Ты им нужна, а с этим... — Хорхе бросил испепеляющий взгляд на наглеца, который, потирая щеку, снова развалился на стуле с той же самодовольной ухмылкой, — разберусь. Доверься.
Хорхе не отрывал взгляда, и в его темных, измученных, видевших слишком многое глазах Элис прочла не упрек, не осуждение – лишь горькое, братское понимание. Он, закаленный в пламени предательства, потерь и выживания в мире, где мораль стала непозволительной роскошью, знал вкус этой слепой ярости, этого пьянящего, всепоглощающего желания разрушения, рождающегося в самых темных колодцах души, когда бессилие становится невыносимым, а боль – нестерпимой. Его невозмутимость была не призывом к порядку, а крепким щитом, принявшим на себя удар ее хаоса, давая ей время, глоток ледяного воздуха, чтобы собрать разлетевшиеся вдребезги осколки самообладания.
Задушенный, рваный вдох застрял в ее горле, словно ком ледяной земли. Адреналиновый шторм, секунду назад сжигавший нутро, схлынул, оставив после себя ледяную, зияющую брешь и предательскую дрожь в коленях. Она кивнула, коротко, отрывисто, не в силах выдавить ни звука, и отступила, ощущая на себе тяжелые, оценивающие взгляды остальных. Ее взрыв, ее крик – все уже произошло, повиснув в спертом воздухе комнаты несмываемым пятном стыда и крушения. Она, всегда балансировавшая на острие холодного, почти клинического контроля, позволила демонам сорваться с цепи, и этот прорыв отколол осколок ее души.
— Осмотрите их, – повторил Хорхе, обращаясь ко всем, но его взгляд задержался на Ньюте, который молча, с бледным, слегка растерянным лицом, наблюдал за разворачивающейся драмой, осознавая, что стал свидетелем не просто перебранки, а глубокого, личного краха.
Элис подошла к дивану, где безвольно лежала Бренда, словно сомнамбула, повинуясь чужой воле. Пальцы, миг назад сжимавшие в себе ярость, теперь трепетали, словно раненые бабочки, коснувшись ее запястья в отчаянной попытке уловить пульс. Слабый, трепетный, едва ощутимый, словно жизнь готова была покинуть тело, а кожа — липкая, ледяная, пропитанная влагой смерти, как у морского чудовища, выброшенного на раскаленный песок. Она приподняла веко Бренды — зрачок, расширенный до пугающей бездны, поглощал остатки света, проникавшего сквозь запыленные окна, не реагируя на него. Рядом, распростертый Арисом и Ньютом, лежал Томас, его тело — обмякшее, безжизненное. Клиническая картина обрушилась на Элис ледяным душем воспоминаний, зловещим эхом отозвавшись кошмарами лабораторий ПОРОКа, но теперь — с чуждым, химическим смрадом. Это не была Вспышка, нет. Это было нечто иное — целенаправленное, изощренное отравление, орудие, а не болезнь. Часть дьявольского плана, в мерзкую суть которого Элис боялась погрузиться, зная, что там, на дне, ее ждет лишь бездна абсолютной потери человечности.
Тем временем Хорхе обернулся к незнакомцу. Вся его фигура, до этого излучавшая лишь усталую, стоическую собранность, вдруг преобразилась, вспыхнула звериной яростью. Он был не просто «опытным воякой». В его движениях, во взгляде проступила зловещая память веков, охотника, палача, хищника. Сама суть воплощенной, холодной мести. Медленный, ритуальный шаг отделил его от Элис и приблизил к стулу, где растекся, словно выброшенная кукла, виновник происходящего. Гнусная усмешка не сходила с грязного, опухшего лица, но в мутных, пропитанных наркотическим ядом глазах мелькнул крохотный, но отчетливый огонек первобытного страха, когда тень Хорхе, огромная и неумолимая, накрыла его целиком, отрезав последние пути к бегству.
— Ну что, Маркус, — голос Хорхе был тихим, сиплым от сдерживаемой ярости, он пронзал насквозь, словно ледяная игла, вонзившаяся в мозг. Он не кричал. Не повышал голоса. Его слова были куда страшнее крика. — Давай-ка еще разок пройдемся по твоей... экономической теории. «Спрос и предложение». — Он наклонился так близко, что их лбы почти соприкоснулись, и Элис увидела, как стальные мышцы на скулах Хорхе напряглись до предела. — Спроси у меня, чего я хочу. А я тебе предложу лишь один шанс не закончить сегодняшний вечер со сломанными костями и языком, скормленным стервятникам. Говори. Кто еще пострадал из-за твоего рвения к выгоде? Где они? Те, кто так жаждет ценный ресурс в лице подростков, детей!
Атмосфера в комнате сгустилась до предела, стала плотной, вязкой, тяжелой, словно свинец, сковавший движения. Все замерли, превратившись в безмолвные изваяния, в страхе затаив дыхание. Даже прерывистое, хриплое дыхание Бренды и сдавленные стоны Томаса теперь казались оглушительно громкими в этой леденящей душу, почти интимной сцене допроса, где на кону стояла жизнь. Минхо, не отрывая взгляда от Элис, видел, как выпрямилась ее спина. Отбросив личных демонов, она сосредоточенно работала, то и дело тихо прося Терезу о помощи, ведь та, работая когда-то в ПОРОКе, обладала необходимыми знаниями об антидотах. Но даже в этом профессиональном напряжении читалась глубина ее внутреннего потрясения.
Она жаждала искупить свою вспышку ярости действием, спасительным делом, залатать прорыв в собственной броне медицинскими манипуляциями, вернуть себе контроль через помощь другим.
Хорхе не прибегал к физической силе. Пока. Его методы были тоньше, глубже, психологичнее. Он говорил. Говорил тихо, настойчиво, и каждое его слово было подобно точному удару хлыста, методично, слой за слоем, сдирающему с Маркуса шелуху бравады, наркотического тумана и показного безразличия. Он говорил о ПОРОКе, о его бесчеловечных методах, о «приманках», которые они расставляют, и в его безжалостной речи все отчетливее проступала изломанная, больная логика их преследователей, обнажая страшную картину охоты. Это был не просто поиск сбежавшего имущества. Это была травля. Выслеживание. А там, где есть охота, всегда найдутся шакалы — жалкие, алчные, аморальные твари, готовые продать кого угодно, даже самих себя, за обещание миски похлебки, глотка безопасности или очередной дозы забвения.
Элис, прижав тыльную сторону ладони ко лбу Томаса, пытаясь уловить жар, ощутила, как ледяная игла пронзила ее до самого нутра. Осознание бездны, разверзнувшейся перед ними, обрушилось с сокрушительной силой. Ее недавняя вспышка гнева, мимолетная потеря контроля – лишь жалкая, бессильная искра перед лицом того всепоглощающего, леденящего душу зла, что нависло над ними непроглядной тучей. В этом горьком, отрезвляющем унижении таился новый, чудовищный вызов. Бороться предстояло не только с безликими солдатами в броне и обезумевшими от вируса, кровожадными тварями. Предстояло сразиться с собственным отчаянием, с клокочущей в груди яростью, с тем искушающим шепотом, что звал опуститься до уровня их палачей, до той же беспросветной жестокости и бесчеловечности. Предстояло отстоять свою душу.
И когда, закончив беглый осмотр, она встретилась взглядом с Минхо, в его глазах уже не было той простой, непоколебимой решимости. В темном, выразительном взгляде плескалось сложное, многослойное, пропитанное горечью осознание. Они перешагнули еще одну незримую, но переломную черту. Идиллия их хрупкого, мимолетного убежища была не просто разрушена грубым вторжением. Она была отравлена – как тела их друзей – ядом страха, всепоглощающего недоверия и гнетущего понимания масштаба грозящей беды. Теперь им предстояло искать противоядие не только для Бренды и Томаса, но и для собственных, израненных душ. Война с ПОРОКом перешла на новый, смертельно опасный рубеж.