Running from W.C.K.D.

Тишина, к которой Элис стремилась у окна, оказалась призрачной иллюзией. Не пустота, но густая завеса, сплетенная из приглушенных стонов спящих, жалобного скрипа старого дома, воя ветра, просачивающегося в щели, и тяжелого, влажного дыхания ночи. Но громче всего, оглушая, звучало молчание Минхо за спиной. Она ощущала его взгляд физически, как ощущают прикосновение раскаленного клейма – тяжелый, вопрошающий, впивающийся между лопаток, словно метка снайпера.

‎‎«Чтобы не чувствовать».

‎‎Его слова висели в воздухе, ядовитым туманом окутывая ее, разъедая последние нити самообладания. Он был не просто прав. Он был прав до тошноты, до оскомы. Каждый ее выверенный расчет, каждый ледяной приказ был не просто стратегией. Это была ощетинившаяся баррикада, возведенная ею на пороге собственной души. И теперь, когда кто-то осмелился ткнуть пальцем в эту баррикаду, она чувствовала себя сорванной с петель, обнаженной, беззащитной.

‎‎Она зажмурилась, отчаянно пытаясь силой воли вернуть себе привычное состояние бесстрастного наблюдателя. Нужно оценить ресурсы: три жалкие единицы питьевой воды, несколько протеиновых батончиков ПОРОКа, которые Тереза, с гримасой отвращения, все же умудрилась припрятать, два заряженных магазина, ножи. Вероятность столкновения с Повстанцами в ближайшие шесть часов — 67%. Вероятность обнаружения патрулем ПОРОКа — 23%. Ничтожный шанс найти безопасный коридор для дальнейшего движения — 9%. Цифры... Они успокаивали. Они были предсказуемы. В их холодной математике не было места боли.

‎‎Но вместо цифр перед внутренним взором, навязчиво, болезненно всплыло его предплечье. Обжигающая кожа под ее дрожащими пальцами. Грубая ткань повязки. Ладонь, лежащая на полу, открытая, предлагающая... молящая.

‎‎С резким, почти яростным движением она отвернулась от окна. Ей нужно было проверить периметр. Делать хоть что-то. Двигаться, бежать, лишь бы не чувствовать.

‎‎Она скользнула через комнату, ступая бесшумно, словно призрак кошки. Фрайпан, корчась во сне, тихо всхлипнул и перевернулся. Тереза не спала, застыв в прежней позе, устремив взгляд в стену, но теперь ее плечи едва заметно вздрагивали. Элис задержала на ней взгляд. Боль Терезы пульсировала, острая, как свежая рана. Потеря Томаса была для нее зияющей личной катастрофой, а не просто тактическим просчетом. Элис почувствовала странный, колючий укол – не зависти, а горького понимания. Тереза могла позволить себе роскошь горя. У Элис такой роскоши не было.

‎‎Она шагнула в истерзанный коридор, вслушиваясь в каждый звук. Ньют стоял у входной двери, привалившись к косяку. В полумраке его профиль казался высеченным из смертельной усталости.

‎‎— Тихо? – прошептала Элис, стараясь скрыть дрожь в голосе.

‎‎— До жути тихо, – ответил он, не поворачиваясь. – Ни шороха, ни зверя. Словно все живое вымерло. Или затаилось в ожидании.

‎‎Она кивнула, разделяя его тревогу. Эта зловещая тишина резала слух сильнее любого крика.

‎‎— Отдыхай. Я тебя сменю.

‎‎Ньют коротко кивнул и, оттолкнувшись от стены, побрел в комнату, шаркая ногами. Усталость осела на нем тяжким грузом, как и на всех, кто находился в этом проклятом здании. Он тоже оплакивал Томаса, но молча, пряча скорбь глубоко внутри. Элис знала, что Томас значил для Ньюта гораздо больше, чем просто товарищ по несчастью. Она чувствовала незримую связь между ними, но не могла судить наверняка, оставаясь в неведении.‎

‎Элис заняла его пост. В узкую щель дверного проема пробивался лунный свет, клочками озаряя улицу сквозь рваные края туч. Дождь стих, оставив после себя влажный, пронизывающий холод.

‎‎Именно одиночество и обманчивая тишина стали ее роковой ошибкой. Настороженность, отточенная до бритвенной остроты, дрогнула лишь на мгновение, но этого оказалось достаточно. Усталость, боль и запретные чувства, с которыми она так яростно боролась, сомкнулись в едином порыве и нанесли предательский удар.

‎‎Она не уснула. Она провалилась в бездну.

‎‎Белый ад. Стерильный свет бьёт в глаза, словно лезвие. Холод стали липнет к обнажённой коже. Не её кожа – чужая оболочка. Но боль... эта боль её. Электроразряды жалят нервные окончания, выжигая память. Медный привкус крови на языке – отчаянная попытка удержать ускользающее «я». Над головой – голос, ровный, как скрежет металла: «Образец А-8 демонстрирует аномальную устойчивость к болевым стимулам. Подавить эмоциональный отклик. Логика... должна... преобладать... Логика...»

‎‎Провал в памяти, и вот уже – лабиринт. Каменные стены, заляпанные багровым светом предчувствия. Бегство. Сердце, как безумный барабан, отбивает чечётку паники. Позади – утробный рык Гриверов. Рядом – Минхо. Его хватка, жесткая и уверенная, тянет за собой, в тёмную щель между каменными плитами. «Сюда!» Обжигающее дыхание у виска. Запах пота, крови и первобытного страха. Не её страх. Его. В нём – звериная ясность, отчаянная решимость. Камень, с оглушительным грохотом, обрушивается, отрезая путь, запирая их в душной, непроглядной тьме. Так тесно, что она чувствует каждый вздох его спины, бешеное биение его сердца, словно прижатого к её собственной груди. Не машина. Не образец. Человек. Живой, дышащий, отважный. И в этой тьме, в этой невыносимой близости, лёд, сковавший её сердце, даёт первую, едва заметную трещину.

‎‎— Элис... — его голос, обрывок сновидения, далёкое эхо из прошлого, не такой, как сейчас. Юный. Напряжённый. — Держись. Просто держись.

‎‎Элис вздрогнула, болезненный удар затылком о дверной косяк вырвал её из вязкой ловушки грёз. Пульсирующая боль вернула к реальности. Сердце колотилось как пойманная птица, перехватывая дыхание. Холодный пот покрывал спину. Сон? Воспоминание? Или безумная галлюцинация, порождённая истощением?

‎‎Она осмотрелась. Улица пуста, вылизана лунным светом. В доме стылая тишина. Но что-то изменилось. Воздух словно наэлектризован.

‎‎Она повернула голову и увидела его.

‎‎Минхо застыл в нескольких шагах, растворяясь в густой тени коридора. Не сон сторожил его, а что-то иное – пристальный взгляд, устремленный на нее. И в выражении его лица, лишенном удивления или вопроса, но исполненном глубокого, пронзительного понимания, Элис пронзило ледяное осознание: он видел все. Видел, как содрогалось ее тело в беззвучном крике, как она отчаянно боролась с призраками, терзающими ее изнутри.

‎‎Он не шелохнулся, не обронил ни звука. Просто стоял, разделяя с ней эту ночную вахту, не нарушая хрупкую границу ее личного пространства, но и не отступая в сторону. Его молчание звучало оглушительно, заглушая собой все остальные звуки. Оно кричало: «Я здесь. Я вижу твою боль. Ты не одна».

‎‎Элис с трудом сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. Ей отчаянно хотелось что-то сказать, что-то объяснить. Уверить его, что это была всего лишь мышечная судорога, вызванная усталостью, что все имеет рациональное объяснение.

‎‎Но слова, словно комья глины, застряли в горле. Вместо них из глубины души поднялось нечто иное, терпкое и обжигающе-теплое одновременно. Признание. Не в слабости, а в горькой правде, что он прав. Ее шрамы пролегли не только по коже – они уходили глубоко внутрь, к самому сердцу. И, возможно, чтобы обрести настоящее исцеление, ей придется признать их существование.

‎‎Она медленно, почти незаметно, кивнула ему. Не отважный командир, отдающий приказ подчиненному, а одинокий страж, приветствующий другого, такого же, как он сам.

‎‎И повернулась обратно к щели в двери, к манящей и пугающей темноте за ней. Но теперь за ее спиной было не просто молчание. Там родилось молчаливое соглашение. И в леденящей душу предрассветной тишине это соглашение согревало сильнее любого костра.

‎‎В ее глазах, устремленных в узкую щель, не было прежней остроты. Взгляд расфокусировался, словно устремившись внутрь себя. Призрачное ощущение холодной стали, проникающей под кожу, и давящее чувство заточения в каменной ловушке сплелись в тугой, неразрывный клубок.


Два полюса ее существования: ледяная, безликая боль, навязанная жестоким внешним миром, и жгучая, живая боль выбора и близости, которую она сама так упорно отвергала.

‎‎Он все еще стоял позади. Она чувствовала это каждым нервным окончанием, воспаленным после ночного кошмара. Это не было угрозой. Это было... присутствие. Незримый якорь, удерживающий ее на краю, не дающий ей снова сорваться в черную бездну прошлого.

‎‎Шаг. Еще один. Крадущийся скрип половицы, словно вздох в тишине. Он приближался не напрямую, а плавной дугой, скользил на периферии ее зрения, давая ей шанс отпрянуть, возвести барьер, вновь надеть привычную маску безразличия. Но она осталась неподвижна, лишь прислушиваясь к тому, как его дыхание, прежде прерывистое, выравнивается, сливается с ее собственным, теперь, когда ледяные пальцы паники ослабили хватку.

‎‎— Что-то видишь? — его голос был приглушенным шепотом, сотканным из теней, предназначенным исключительно для нее, чтобы не потревожить сон остальных.

‎‎Ложь уже плела кружева на кончике языка. «Ничего. Все спокойно». Но та искра, что промелькнула между ними мгновение назад, была правдивее любой лжи.

‎‎— Призраков, — выдохнула она хрипло, слово сорвалось словно осколок, грубое и необтесанное.

‎‎Минхо молчал, словно давая словам шанс осесть, обрести вес.

‎‎— Здесь? Снаружи?

‎‎— Внутри, — Элис едва заметно качнула головой, по-прежнему избегая его взгляда. Пальцы судорожно вцепились в холодную сталь дверной ручки, словно ища опору. — Они всегда внутри.

‎‎Он сделал еще шаг, остановившись в шаге от нее, устремив взгляд в узкую щель на темную улицу. Его плечо почти касалось ее плеча. Дразняще близко.

‎‎— У меня тоже, — тихо произнес он. — Особенно по ночам. Особенно в этой тишине. Гриверы. Клетка Лабиринта. Лица тех, кого мы не смогли спасти.

‎‎Он говорил не ради утешения. Он говорил, разделяя ее бремя, понимая тяжесть ноши.

‎‎— В ПОРОКе называли это «посттравматическим вмешательством», — голос Элис звучал ровно, бесцветно, словно она зачитывала сухой протокол. — Серия стимулов, направленных на стирание эмоциональной памяти и закрепление логических паттернов выживания. Они... препарировали боль. Превращали ее в бездушные данные.

‎‎Минхо резко обернулся, и в бледном лунном свете его глаза казались бездонными колодцами, наполненными затаённым, первобытным ужасом.

‎‎— Препарировали? — прошептал он с отвращением, таким явным, что Элис впервые за долгое время почувствовала укол стыда. Стыда за соучастие в этой бесчеловечной машине, пусть даже в роли подопытной крысы.

‎‎— Чтобы контролировать, нужно понять. Чтобы понять, нужно расчленить, — процитировала она чужой фразой, холодной и бесстрастной. Фразой, застрявшей осколком в её памяти.

‎‎— Это не понимание, — в голосе Минхо зазвенела сталь. — Это пытка. Ты не набор данных. Ты человек. И твоя боль... она принадлежит тебе. Не им.

‎‎Его слова ударили в тонкую трещину, прорезавшую её броню. Они не исцеляли, но расширяли зияющую рану, обнажая кровоточащую плоть под ней. Боль была нестерпимой. И впервые за долгие годы её нельзя было игнорировать, подавить волей.

‎‎Она закрыла глаза, дрожь била её крупной рябью. Не от холода.

‎‎— Они всё ещё здесь, — выдохнула она, едва слышно. — В моей голове. Их голоса. Инструменты. Процедуры. Иногда я просыпаюсь и на секунду теряюсь. Мне кажется, я всё ещё в лаборатории. А всё, что было после... лишь кошмарный сон.

‎‎Её признание повисло в тишине, хрупкое, словно паутинка, и опасное, словно лезвие бритвы. Она отдала ему частицу своей уязвимости. И ждала, затаив дыхание, что он воспользуется ею. Проявит фальшивое сочувствие. Попытается «исправить» её.

‎‎Но Минхо молчал. Просто стоял, ровно дыша, и ждал.

‎‎— А потом, — продолжила она, заставляя себя говорить сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как каждое слово становится шагом в бездну, — я вижу звёзды. Или слышу, как Фрайпан бормочет что-то во сне. Или... вижу тебя. И тогда понимаю. Это реально. Это мой выбор. И этот выбор... тяжелее, чем любая программа ПОРОКа.

‎‎Она медленно повернулась к нему. В густой полутьме его лицо казалось высеченным из сумрака, серьезным и непоколебимым. В глазах плескалось не сочувствие, но безоговорочное признание. Равный перед равным.

‎‎— Знаешь, что я делаю, когда меня навещают призраки? — спросил он, и голос его был едва слышен.

‎‎Она лишь отрицательно качнула головой.

‎‎— Я ищу опору в настоящем. То, что можно ощутить. Холод камня под ногой. Шероховатость стены. Сталь рукояти ножа. Тепло собственной плоти. — Он медленно приподнял руку, ту самую, что лежала на полу, раскрыв ладонь. Не протягивая, а лишь предъявляя ее. — Это возвращает меня сюда. Напоминает, что я жив. Что они отняли слишком многое, но не это. Пока не отняли.

‎‎Элис смотрела на его руку. На паутину шрамов. На проступающие сквозь кожу вены, синие нити жизни.

‎‎И тогда она совершила самый безрассудный, чуждый всякой логике поступок за последние годы. Подняла свою руку и невесомо коснулась его ладони кончиками пальцев.

‎‎Не схватила, не взяла в свою. Лишь коснулась. Легко, как первое касание снежинки.

‎‎Кожа под ее пальцами была шершавой, теплой, источала жизнь. Осязаемая реальность, более подлинная, чем любые воспоминания, чем изматывающая боль. Просто здесь и сейчас.

‎‎Он остался недвижим. Не сжал ее пальцы в своей ладони. Просто позволил прикосновению случиться. Его дыхание на мгновение замерло, а затем вырвалось наружу тихим, приглушенным вздохом облегчения.

‎‎В этом мимолетном касании не было места страсти. Не было и обещаний. Лишь что-то более простое, первозданное. Подтверждение. «Я здесь. Ты здесь. Мы живы».

‎‎Она отдернула руку, ощущая бегущий по пальцам странный, обжигающе-теплый трепет. Броня не пала. Нет, она все еще держалась. Но теперь в ней зияла брешь. Маленькая, словно отпечаток пальца на чужой, протянутой ладони.

‎‎— Спасибо, — прошептала она. На этот раз в слове слышалась не горечь раны и не холодная оценка тактики.

‎‎Он едва заметно кивнул, и в уголке его рта дрогнула тень улыбки. Не победной, нет. Простой. До боли человеческой.

‎‎— Никому не следует бежать в одиночку, Элис. Даже от призраков.

‎‎Он отступил на шаг, давая ей передышку, и снова растворился в густеющей тени коридора, оставив ее одну на посту.

‎‎Элис вновь обратила взгляд наружу. Начинался рассвет. Пепельные полосы зари лениво стирали черноту ночи. Призраки отступили, не исчезнув бесследно, но отступив в тень. Они все еще там, затаились. Но теперь у нее появилось оружие против них. Не расчет, не холодная логика. А шершавая, согретая теплом чужой жизни кожа под кончиками пальцев и тихое эхо, дрожащее в темноте: «Ты не одна».

‎‎Бегство продолжалось. Но впервые за долгие месяцы оно перестало казаться бесконечным.


‎