Глава 15. Невысказанное тепло.
Тишина в полуразрушенном доме была не просто отсутствием звука, а отдельной, живой сущностью. Она пульсировала, звенела и обрушивалась на слух с враждебностью куда большей, чем любой внешний шум. Эта тишина давила на барабанные перепонки, играла с сознанием навязчивым шепотом несуществующих шагов в соседних комнатах, истошным скрипом балок, который мог быть как предсмертным стоном истерзанного здания, так и крадущимся дыханием чего-то нежеланного за истонченными перегородками. Хорхе не преувеличил – это укрытие не было раем. Скорее, каменный склеп с зияющими глазницами выбитых окон, заколоченными прорехами мебели и ржавыми листами металла, с единственным входом, что теперь охранял Ньют, вглядываясь в ползучие, пропитанные сыростью сумерки.
Воздух в помещении был спертым, вязким. Он сочился запахом пыли веков, кислой плесени, разъедавшей остатки обоев, и липким, тошнотворным привкусом разложения, источник которого все боялись искать. Мысль о том, что таится в дальних, неизведанных комнатах, была страшнее любой явной угрозы, рычащей за окном.
Группа забилась в самое большое помещение, в прошлой жизни бывшее гостиной. Следы былого благополучия зияли повсюду, как незаживающие раны: клочья некогда ярких обоев, скелет дивана с торчащими пружинами, словно обнаженные ребра павшего зверя, осколки фарфоровой вазы, рассыпавшиеся у подножия камина. Фрайпан, свернувшись калачиком, уже клевал носом в углу, положив голову на скудный сверток с остатками припасов. Его сон был изломанным, мышцы на лице дергались в судорожной пляске. Арис, поглощенный мрачными думами, методично расчищал территорию для сна, с остервенением перетаскивая мусор и ржавые обломки, создавая все растущую кучу в дальнем углу гостиной. Тереза сидела, обхватив колени, и бессмысленно смотрела в стену, ее лицо застыло в маске непроницаемой отрешенности, но пальцы, побелевшие от напряжения, впивались в грубую ткань брюк, предавая бушующий внутри шторм. Хорхе, прислонившись к дверному косяку, сосредоточенно разбирал и чистил свой пистолет. Каждое его движение – извлечение магазина, щелчок затвора, вдумчивое протирание деталей промасленной тряпкой – было отточено до автоматизма, словно успокаивающий ритуал, надежный якорь в бушующем море хаоса.
Элис застыла у забаррикадированного окна, высматривая что-то в узкой бойнице между бетонными плитами. Спина прямая, плечи расправлены – выточенная из камня поза лидера, вбитая в её плоть с первых дней ПОРОКа. Но в душе еще гудело эхо недавнего взрыва, и перед глазами стоял последний взгляд Томаса. Непрочитанный, невысказанный, он въелся под кожу, кровоточащей раной, которую не залечить.
«Он выбрал её».
Мысль обрушилась не кинжалом, а ледяным потоком яда, медленно просачиваясь в кровь, отравляя каждую клетку. Элис стиснула кулаки до побелевших костяшек, чувствуя, как ногти, словно когти, впиваются в податливую плоть ладоней. Острая, почти невыносимая боль служила якорем, единственной нитью, связывающей её с реальностью. С миссией. С долгом.
Из затхлого угла, с противоположного конца комнаты, донесся приглушенный, почти звериный стон.
Минхо сидел, привалившись спиной к исписанной граффити стене. Он яростно боролся с грязным, сползающим бинтом на предплечье, но пальцы, словно чужие, дрожали, не повинуясь ни воле, ни разуму. Лицо исказила гримаса боли и отчаяния, когда попытка завязать узел одной рукой и зубами провалилась, и ткань бессильно упала на пол.
Элис несколько секунд наблюдала за ним, и в голове, словно вспышка молнии, пронеслась холодная аналитика, воспитанная в лабораториях ПОРОКа: повышенное мышечное напряжение, признаки болевого шока, резкое снижение моторики. «Ресурс требует немедленной перезагрузки, иначе эффективность снизится на тридцать процентов». Но затем ледяная маска отступила, сменившись чем-то иным, до боли человеческим. Тем, что видело не «ресурс», а человека. Человека, чей взгляд, всего несколько часов назад, посреди адского хаоса на площади, распознал не её ошибку, а её боль.
Не говоря ни слова, она отодвинула в сторону тяжелый ящик с ржавым хламом и перешла комнату. Длинная, искаженная тень упала на Минхо, заставив его вздрогнуть и инстинктивно потянуться к ножу. Увидев её, он замер, и в его глазах промелькнуло мимолетное удивление, мгновенно сменившееся усталой покорностью.
— Дай, – тихо произнесла она, не командуя, а просто констатируя очевидное.
Он не спорил, не отпирался. Лишь безвольно опустил руки, позволяя ей взять в свои его окровавленное предплечье. Кожа под её пальцами пылала жаром, почти обжигающим даже сквозь налипшую грязь и пот. Рана, хоть и неглубокая, зияла рваными краями, вспухшими и покрасневшими.
Элис, не проронив ни слова, извлекла из своего скудного, но неизменно безупречного запаса почти пустой флакон с антисептиком и видавший виды, но относительно чистый лоскут ткани. Она работала молча, с целеустремленной сосредоточенностью, и движения её пальцев, несмотря на их видимую силу, были до неправдоподобия точными и бережными. Счищала запекшуюся, въевшуюся кровь и грязь, обрабатывала разошедшиеся края раны. Он не проронил ни звука, лишь желваки на его скулах и челюсти напряглись до предела, став подобием грубо высеченных из камня. Свободная рука сжалась в кулак до побелевших костяшек.
— Спасибо, — прошептал он хрипло, когда она затягивала тугой, но не пережимающий кровоток узел свежей повязки. Его голос звучал низко, прокуренно, с привкусом дыма и отголосками пережитого ужаса.
— Это вынужденная мера, — ответила она, избегая его взгляда, сосредоточенно изучая свою работу. — Заражение крови выведет тебя из строя. Это равносильно небоеспособности и неминуемой гибели.
— Не за это, — он отрицательно покачал головой, и несколько капель пота со лба брызнули на пол. — За то, что там... на площади. За то, что заставила меня... нас всех, двигаться вперёд, когда мы мысленно уже ползли к смерти.
Элис замерла, осторожно убирая флакон. Её взгляд невольно упал на его руки — в переплетение новых, еще свежих рубцов, вплетались старые, посеребренные шрамы – эхо Лабиринта, Гриверов, бесчисленных сражений и дерзких побегов, о которых она могла лишь догадываться. Карта его выживания. Право на эти шрамы. Он заслужил свое право чувствовать боль.
— Я не могла позволить вам там умереть, — наконец произнесла она, и это была, пожалуй, первая непроизвольная мысль, пробившаяся сквозь броню её непроницаемого самообладания. — Это было бы... нерациональным и бессмысленным расходом ресурсов.
Минхо тихо фыркнул. Вряд ли это можно было назвать смехом. Скорее – горький, прерывистый выдох.
— Всегда только эффективность, да, Элис?
В его голосе не звучало ни упрека, ни насмешки. Лишь усталая и почти отчаянная попытка проникнуть в логику бездушной машины, в которую её насильно превращали.
— Эффективность — вот что до сих пор позволяет нам выживать, — парировала она, наконец встретившись с ним взглядом. В её глазах плескалась не сталь, а лед – колючий, безжизненный, но таящий в себе хрупкость.
Их взгляды скрестились. В его – не тлеющий уголек надежды, как она полагала прежде. Теперь там бушевал костер, пожирающий боль, ярость, горечь утрат и странную, непоколебимую, почти инстинктивную веру в неё.
— Томас... — начал он, но тут же осекся, увидев, как её лицо на долю секунды превратилось в безжизненный, пустой монолит – выветренную скалу, где ничто не способно прорасти.
— Не надо, — прозвучал тихий, но исполненный стальной непреклонности ответ. В одном этом слове заключался целый океан запрета.
— Я не о нем, — Минхо покачал головой, осознавая, что задел оголенный нерв. — Я о том, что... он верил в нечто большее, чем сухие цифры. В интуицию. В чутье. Ты же веришь в логику. В расчет. И, черт возьми, пока твой расчет верен, он нас спасает. Но... — он запнулся, подбирая слова, словно проталкивая их сквозь плотную стену усталости. — Но иногда мне кажется, что ты пытаешься просчитать абсолютно всё только ради одной цели – чтобы не чувствовать. Чтобы не было больно.
Его слова поразили её в самое сердце, в ту ледяную пропасть, что разверзлась внутри. Она отшатнулась, словно от прикосновения раскаленного клейма, плечи напряглись до предела.
— Чувства — это уязвимость, — произнесла она затверженную, выжженную в подкорке аксиому ПОРОКа. — Уязвимость ведет к ошибкам. Ошибки — к смерти. Это базовый принцип выживания.
— Или к тому, ради чего вообще имеет смысл оставаться в живых, — тихо, но настойчиво возразил он. Его неповрежденная рука лежала на пыльном полу ладонью вверх. Это был не жест приглашения или мольбы, а просто... жест присутствия. Безмолвное подтверждение того, что он здесь, рядом. — Я помню. В Глейде. После каждого забега в Лабиринт. Эта... зияющая пустота внутри. Казалось, ты уже не человек, а просто сосуд, наполненный болью и адреналином. Но потом кто-то подходил. Ньют. Бен. Алби. Галли. Просто садился рядом. Молча. Иногда часами. И тогда ты понимал, что не один. И эта боль... она не исчезала. Никуда не девалась. Но становилась выносимой. Потому что её кто-то разделял с тобой.
Элис смотрела на его ладонь, как на карту чужой, истерзанной жизни. На въевшуюся в кожу грязь, словно татуировку, на старые, белесые шрамы и бурые мозоли, на тонкую паутину прожилок, проступающую под усталой кожей. Желание прикоснуться, почти осязаемое, иррациональное, внезапно захлестнуло ее. Опустить свою руку в эту протянутую, израненную ладонь, как в лодку, предлагающую опасное, но возможное спасение. Почувствовать хоть искру того человеческого тепла, что уберегло его от леденящей пустоты. Ощутить, что ее собственная, въевшаяся в кости боль тоже может быть выносимой, если разделить ее напополам, как хлеб в голодный день.
Но броня, выкованная годами, клеть, в которой она заперла себя, въелась в плоть, стала продолжением ее самой. Страх перед бездной, скрывающейся под нею, был парализующе сильнее.
— Отдыхай, — сорвалось с ее губ, и голос вновь стал ровным, отточенным, бесстрастным, командирским. — Мы сменяем Ньюта у входа через два часа. Нам понадобятся силы. Ночью они могут стать активнее.
Он не стал спорить. Не выдал разочарования ни единым жестом. Лишь коротко кивнул, словно принимая приговор, и огонь в его глазах чуть притух, словно заслоненный пеплом. Он понимал. Битва за нее, за хрупкие осколки ее человечности, будет куда более долгой и изнурительной, чем любое сражение с ПОРОКом.
Она вернулась на свой пост у окна. Холод камня проникал сквозь тонкую ткань одежды, заставляя невольно поежиться. За окном сыпал мелкий, колючий, неприятный, мерзкий дождь, затягивая уцелевшие руины и пустую улицу серой, зыбкой завесой. Элис смотрела сквозь мутное стекло, но видела не дождь и не мертвый город, а лишь собственное призрачное отражение. Бледное лицо с заострившимися скулами, с провалами теней под усталыми глазами, с плотно сжатыми в нить губами. Идеальная маска. Безупречная машина.
Но глубоко внутри, под толщей льда, под слоями многолетних запретов и страхов, что-то дрогнуло. Крошечная, почти невидимая трещина. Он был прав. Она не чувствовала, потому что боялась. Боялась, что если позволит себе хоть проблеск эмоций — всю ту адскую боль, грызущую изнутри вину, то невыносимое, влекущее тепло, что плескалось в его взгляде, — ее хрупкая конструкция самообладания рухнет безвозвратно, и она разлетится на миллионы острых осколков, как переохлажденное стекло, рассыпаясь в прах.
Она закрыла глаза, и перед внутренним взором, словно на закопченном экране, вновь проступили их лица, неумолимые призраки прошлого. Томас. Бренда. Застывшие в памяти последние взгляды, полные невысказанного. Но на этот раз к ним добавился еще один – Минхо. С его упрямым, никогда не гаснущим угольком жизни в глазах, с его шрамами, что оплетали тело словно карта пережитых битв, – не знаками слабости, но зримым воплощением несгибаемого духа.
«Право на шрамы», – прошептала она, словно повторяя древнее, священное заклинание.
И впервые за бесконечно долгие дни Элис позволила себе лишь стоять в этой давящей тишине, среди руин полуразрушенного дома, отпустив вечную гонку планов, расчетов и прогнозов. Она просто слушала, как дождь яростно хлещет по обнаженным камням, выбивая забытый, первобытный ритм, и чувствовала это призрачное, едва ощутимое, но оттого лишь более реальное тепло за своей спиной – тепло надежды, которое, быть может, однажды растопит заледеневшее сердце.