Running from W.C.K.D.

Тишина после бури – не забвение, а изощренная пытка. Она не дарила облегчения, лишь обнажала нервы, распахивала раны, которые в адской какофонии погони и взрывов можно было игнорировать. Промозглый воздух окраин мертвого города обжигал легкие, отвыкшие от спертой, пропитанной гарью и страхом атмосферы тоннелей. Он был кристально чист, и в этой чистоте заключалась своя жестокость – он не заглушал запаха их собственного отчаяния, привкуса крови на губах, ядовитой вони пота и животного ужаса.

‎‎Элис застыла на краю обрыва, спиной к выжившим, но каждым нервом ощущая их измученное присутствие. Ее спина, прямая и непоколебимая, служила щитом, воздвигнутой между ними и миром, лежащим впереди, и миром, который остался позади. Но эта броня была лишь призрачной видимостью. Изнутри ее пронзали тысячи осколков льда.

‎‎Анализ. Непрекращающийся анализ. Ее разум, выдрессированный ПОРОКом инструмент, продолжал работать, даже когда душа была разорвана в клочья. Он сканировал окрестности с мертвенной, автоматической точностью. Периметр: полуразрушенные здания, застывшие в предрассветной мгле, словно скелеты поверженных исполинов. Угрозы: нулевая видимость в радиусе пятидесяти метров, бесчисленные укрытия для потенциального врага, открытое пространство площади – зона смертельной опасности. Состояние группы: критическое. Физическое истощение, психологический шок, боеспособность на нуле. Минхо, несмотря на короткий кивок, был на пределе; его рана, хоть и не смертельная, пульсировала болью и ослабляла, лишая его главного оружия – скорости. Ньют, вечный страж, источал тихую, клокочущую безысходность. Фрайпан был лишь тенью прежнего жизнерадостного себя – его смех, эта странная, неуместная и такая жизненно необходимая мелодия в аду, навсегда смолкла. Тереза... Тереза была живым упреком, безмолвным воплощением той части ее самой, что была принесена в жертву.

‎‎И Хорхе. Он сидел, прислонившись к обломку, и его неподвижность была красноречивее любых слов. Он не просто отдыхал. Он хоронил последние осколки веры. Его карта реальности, и без того истерзанная, окончательно рассыпалась в прах у этого проклятого завала. Он был проводником, потерявшим свой путь.

‎‎«Правая Рука». Это название отдавалось в сознании Элис горьким привкусом металла. Новая переменная. Новая угроза. Или новый призрак надежды? Ее пальцы судорожно сжались, впиваясь в шершавую поверхность бетонного парапета. Старая кровь на костяшках потрескалась и осыпалась. Она чувствовала каждый миллиметр своей кожи, каждую зажившую царапину, каждый кровоподтек. Это была карта их бегства, выжженная на ее теле. И самый глубокий шрам был не на коже. Он зиял внутри, в том месте, где несколько часов назад зародился хрупкий, нежный росток – надежда на то, что она может быть не только солдатом. Что она может быть подобной Томасу. Подобной Бренде.

‎‎Воспоминание о взрыве обрушилось с новой яростью, не как звук, а как удар под дых — всепоглощающая волна жара, выжигающая душу. В голове стоял не огненный смерч, а его глаза в последнюю секунду. Ни страха, ни упрёка. Лишь решение. Непреклонное, как гранит, и до жути далёкое от всего, чему её учили. Он смотрел на Бренду. И в этом взгляде таилась целая вселенная, которую Элис только начала познавать и тут же потеряла.

‎‎«Он выбрал её».

‎‎Мысль пронзила сознание обжигающим лезвием. Не упрёк ему. Приговор себе. Её выбор был иным. Холодным. Рациональным. Правильным. Он спас группу. Он сберёг ресурс. Он обеспечил выполнение миссии. И оставил в её груди ледяную бездну, гудящую оглушительнее любого взрыва.

‎‎— Эй.

‎‎Голос был тихим, сорванным усталостью и невыплаканной болью. Он прозвучал прямо за спиной, и Элис, против воли, вздрогнула. Не услышала его приближения. Минхо.

‎‎Она не обернулась. Не могла. Боялась, что в её глазах он увидит не лидера, не бойца, а ту самую раздробленную машину, которой она себя ощущала.

‎‎— Ты ранена? — его вопрос был простым, почти будничным, но в нём сквозила такая обнажённая забота, что у Элис перехватило дыхание.

‎‎Она покачала головой, не отрывая взгляда от тумана, клубящегося над площадью. «Ранена? Я разорвана на куски. Я — ходячая кровоточащая рана».

‎‎— Элис, — он произнёс её имя не как позывной, не как должность. Как имя. Просто имя. — Посмотри на меня.

‎‎Это было приказание. Но не командира подчинённому. Это была мольба одного выжившего к другому. Отчаянная просьба убедиться, что они всё ещё люди, а не просто винтики в бездушном механизме.

‎‎С непостижимым усилием она заставила себя повернуться. Он стоял, опираясь на плечо Ньюта, но Ньют уже отошёл, оставляя им пространство. Лицо Минхо было бледным под толстым слоем грязи и засохшей крови, губы потрескались, но глаза... Глаза пылали. Не огнём ярости или безумия, а упрямым, несгибаемым угольком жизни. В них не было прощения — это была бы непозволительная роскошь. В них было признание. Признание её боли. Её выбора. Их общей вины и их общей потери.

‎‎— Мы живы, — хрипло сказал он. — Ты это сделала. Ты нас вытащила.

‎‎«Ценой его жизни. Ценой её жизни. Ценой себя», — прошептал внутренний голос.

‎‎— Миссия не выполнена, — её собственный голос прозвучал чужим, бесчувственным. — Томас и Бренда...

‎‎— Томас сделал свой выбор, — резко, почти грубо, перебил Минхо. И в его голосе впервые прорвалась та боль, которую он так отчаянно пытался скрыть. — Сколько я его знаю, он всегда был упрямым ослом. Он... он поступил бы так же, даже если бы ты приказала иначе.

‎‎Он был прав. И эта правда обрушивалась на Элис, точно ледяная лавина, оставляя после себя лишь осколки былой надежды. Томас был солнцем, вокруг которого беспорядочно вращались их жизни, словно кометы, выбившиеся из-под контроля. Его безудержная вера, его маниакальная готовность закрыть собой брешь в обороне были той несокрушимой стеной, о которую разбивалась ее безупречная логика. Сила, которую невозможно измерить, а следовательно, и контролировать.

‎‎— Я оставила их, — прошептала Элис, и в этом выдохе слышался весь груз невысказанной боли. Впервые за долгие годы она обнажила перед собой правду о собственном поражении. Признала свою слабость.

‎‎— Ты спасла нас, — не отступал Минхо, буравя ее взглядом, словно желая достучаться до самой сути. — Ты спасла меня. Мы с Томасом в Лабиринте... когда вырвались из Глейда... поклялись. Никого не бросать, пока есть хоть малейший шанс. Но иногда... этот шанс дается только тем, кто бежит вперед. Чтобы рассказать. Чтобы помнить.

‎‎Его слова отозвались в ней болезненным эхом. Он не пытался оправдать ее поступок, не обещал, что все наладится. Он просто признавал уродливую правду их реальности. В его философии, выкованной в каменных стенах Лабиринта, была своя, пусть и отчаянная, логика. Логика памяти. Логика возмездия.

‎‎Она заметила, как напряжены мышцы на его шее, как побелели костяшки пальцев, сжимающих кулак. Он боролся. Не только с ПОРОКом и Вспышкой, но и с собственным бессилием. И в этой борьбе он был так же одинок, как и она.

‎‎— Твоя рана, — сказала она, вновь надевая маску, возвращаясь к своей роли. — Ее нужно обработать.

‎‎— Потом, — отмахнулся он, его взгляд был устремлен вдаль. — Сначала нужно понять, куда нас занесло. И куда двигаться дальше.

‎‎Его глаза скользнули за ее спину, к Хорхе. Старый воин уже поднялся на ноги. Его фигура, еще недавно сломленная, вновь излучала энергию. Горе никуда не делось, оно лишь затаилось в глубине, спрятанное под маской решительности. Его шаги были тяжелыми, но уверенными.

‎‎— Повстанцы, — без предисловий произнес Хорхе, его голос звучал приглушенно и угрожающе. — Если они здесь, то мы вляпались по самые уши. Это не убежище. Это очередная мышеловка.

‎‎— Кто они? — спросила Элис, и в ее голосе снова появились стальные нотки командира. Анализ. Сбор информации. Новая миссия.

‎‎— Отщепенцы. Бывшие военные, ученые, выжившие, которые решили, что ПОРОК и Правая Рука — это две стороны одной гнилой монеты. Фанатики. Верят, что могут выжить здесь, среди руин и постоянной угрозы. Организовали лагеря, живут, вернее, выживают в этих условиях, не признавая ни ПОРОК, ни Правую Руку.

‎‎— Чем они отличаются от остальных? — в разговор вступил Ньют, вплотную приблизившись к говорившим. В его глазах плескалась усталая, вымученная ненависть ко всякому, кто посягал на свободу выбора.

‎‎— Масштабом и методами, — мрачно усмехнулся Хорхе. — ПОРОК возводит свой идеальный мирок на фундаменте из костей, из трупов и сломанных жизней особенных людей. А Повстанцы... Те — лишь отбракованный материал, с кровью, не отмеченной нужным знаком качества. ПОРОКу они не интересны, а Правая Рука не готова их принять... Ходят слухи, конечно, о крысах, что сдают новых бедолаг прямиком в лапы ПОРОКа. Те отбирают годных, а остальных выплевывают на обочину, пополняя ряды повстанцев.

‎‎Элис слушала, чувствуя, как в груди застывает лед, кристаллизуясь в нечто новое, еще более прочное. Один Лабиринт сменился другим. Одна тюремщица – новой. Бегство по замкнутому кругу. Вечная охота.

‎‎— Их цель? — уточнила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

‎‎— Вы, — жестко отрезал Хорхе, глядя ей прямо в глаза. — Все вы. Образцы. Исходный материал. ПОРОК хочет вас изучать. Они... хотят продать вас, извлечь выгоду. Думаю, в конечном итоге это поможет им защититься от неведомых внешних угроз.

‎‎Тишина повисла в воздухе, густая и липкая, словно саван. Даже Тереза, стоявшая до этого в тени, невольно шагнула вперед, и на ее лице застыл немой ужас.

‎‎— Значит, бежать некуда, — тихо произнес Фрайпан. В его голосе звучала не просто усталость, а какая-то беспросветная, выстраданная покорность судьбе.

‎‎— Всегда есть куда, — вдруг перебила его Элис.

‎‎Все взгляды устремились к ней. Она стояла, выпрямившись во весь рост, и ее профиль, четко очерченный на фоне багрового неба, казался резким и неумолимым, как лезвие клинка. Внутри все кричало от боли, внутри зияла кровоточащая рана. Внутри она хоронила Томаса, хоронила Бренду, хоронила ту часть себя, которая могла бы расцвести. Но внешне она была воплощением несгибаемой стойкости. Ее броня, пусть и покрытая трещинами, все еще держалась.

‎‎— ПОРОК хочет нас для опытов. Повстанцы — для своих, известных лишь им, целей. Значит, и те и другие — враги. Значит, и те и другие — препятствия на нашем пути, — ее голос звучал ровно и холодно, как сталь. — Наша цель не изменилась. Выжить. Найти других выживших, найти Правую Руку. Найти безопасное место.

‎‎— Правой Руки нет, — прошептала Тереза, глядя невидящим взором в пустоту.

‎‎— Тогда мы ее создадим, — парировала Элис, и ее взгляд, тяжелый и неотвратимый, заставил Терезу отвести глаза. — Вы создали Глейд в самом сердце Лабиринта. Значит, мы создадим и это.

‎‎Она обвела взглядом всех — измождённых, испуганных, но всё ещё стойких. Минхо с его упрямым огнём в глазах. Ньюта с молчаливой верностью, словно он был готов вступить в битву в любое мгновение. Фрайпан, отчаянно пытающийся сохранить на лице улыбку, даже когда мир рушится вокруг. И Тереза, чья боль отражала ее собственную, как тень на стене.

‎‎— Мы не образцы, не подопытные крысы. Мы не просто ресурс. Мы — те, кто выжили. И мы продолжим выживать. На наших условиях.

‎‎Она повернулась к Хорхе.

‎‎— Ты знаешь эту местность. Есть укрытие? Вода? Хотя бы на несколько часов.

‎‎Он кивнул, изучая её с новым, странным уважением. В его взгляде было что-то большее, чем просто признание лидера; там проскользнула нотка понимания той цены, которую она заплатила за эту роль.

‎‎— Есть. Старый полуразрушенный дом с учелевшими комнатами. Не рай, но может укрыть.

‎‎— Тогда веди.

‎‎Он кивнул и, бросив последний настороженный взгляд на пустынную площадь, сделал знак следовать за ним. Группа, словно стая раненых волков, послушно поплелась за ним, уходя в тень разрушенного здания.

‎‎Элис шла последней; здесь ей было спокойнее, к тому же так было положено — так положено стражу. Её шаги были твёрдыми, но каждый из них отзывался эхом в ледяной пустоте внутри. Она спасла их. Она вела их дальше. Она была машиной, созданной ПОРОК, — эффективной, безжалостной, целеустремлённой.

‎‎Но когда её взгляд на мгновение задержался на спине Минхо, на напряжённых мышцах его плеч, несущих не только физическую боль, она ощутила нечто иное. Не надежду — надежда была для таких, как Томас. Не веру — вера принадлежала таким, как Бренда.

‎‎Она почувствовала право. Право на свои шрамы. Право на свою боль. Право помнить цену каждого сделанного выбора. И пока она шла, неся в себе этот ледяной груз, она клялась себе, что никто не отнимет у неё это право. Ни ПОРОК, ни повстанцы, ни её собственное, разорванное сердце. Лабиринт сменился, но бегство продолжалось. И она была готова бежать столько, сколько потребуется.


‎