Глава 13. Хрупкий лёд.
Тишина, навалившаяся после команды Хорхе, была не просто густой, а осязаемой, звенящей, словно натянутая струна. Она всасывала в себя каждый шорох: прерывистое, хриплое дыхание Минхо, приглушенный стон Терезы, сдерживающей рвущиеся наружу рыдания, глухой стук сапог по изъеденному бетону. Элис словно приросла спиной к холодной, сочившийся влагой стене тоннеля, пальцы, загрубевшие от крови и копоти, судорожно вцепились в шершавую поверхность, ища опору. Хорхе замер, его обычно несокрушимая фигура на миг поникла, словно он внимал не внешним звукам, а теням, шепчущим в его собственной голове. Луч фонаря, дрожа, выхватывал из густого мрака скудные островки убогой реальности: ржавые трубы, свисающие, словно вывернутые кишки исполинского мертвого зверя, обрывки проводов, оплетающие их, и низкий, давящий потолок, готовый обрушиться в любую секунду.
Он стоял, вытянув шею, вслушиваясь в симфонию безмолвия, различимую лишь ему. Профиль, освещенный тусклым светом, казался высеченным из гранита – лик старого воина, чьи черты заострились от голода и бесконечной, изматывающей погони. В его неподвижной позе читалась не просто настороженность – узнавание, горечь утраты, эхо проигранной битвы. Он принюхался, и ноздри его болезненно дрогнули.
— Вентиляционная шахта, — слова сорвались с его губ глухо, без привычной стальной резкости. — Это был наш путь. Завален. Намертво.
Элис приблизилась к нему, ступая по влажному бетону почти бесшумно, словно тень. Она не смотрела на обвал, взгляд ее был прикован к измученному лицу Хорхе. В глубине его глаз она увидела не просто досаду из-за разрушенного маршрута. Там были похороны. Похороны последней надежды, агония и крах того мира, который он когда-то отчаянно пытался построить. Этот туннель был не просто проходом; он был жизненно важной артерией его старого, погибшего замысла, частью сложного, некогда живого организма, который теперь лежал в руинах, погребенный под обломками надежд. И с обвалом этой артерии окончательно рухнуло что-то важное, связующее внутри него самого.
— Есть обход? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим, опустошенным, словно выскользнул из чужого горла. Он звучал именно так, как должен был звучать – без колебаний, скрывая ту первобытную панику, что скреблась у нее в груди когтистой лапой, готовая разорвать на части.
Хорхе медленно перевел на нее взгляд, точно возвращаясь из далекого, мрачного прошлого.
— Есть, — он едва заметно кивнул в сторону темного ответвления, черная пасть которого казалась еще более непроглядной и враждебной, словно звала в преисподнюю. — Длиннее. Гораздо опаснее. Старые коммуникационные шахты. Они крайне нестабильны. Могут обвалиться в любой момент.
— Веди, — приказала Элис, и в этом единственном слове заключался весь ее мир теперь. Приказ. Действие. Выживание – любой ценой.
Его взгляд метнулся по измученным лицам беглецов, выхватывая призрачную бледность Терезы, застывшую гримасу ярости на лице Ньюта, потерянность во взгляде Фрайпана. В каждом он отчаянно искал искру надежды, подобие стойкости. Глаза встретились с взглядом Элис. В них не было ни вопроса, ни мольбы. Лишь стальной приказ лидера, переданный безмолвно: «Держи их. И держись сама».
Элис тоже окинула взглядом отступающую группу. Ньют, словно тень, поддерживал побледневшего Минхо, в глазах которого, тем не менее, тлел знакомый огонь – слабый, но упрямый. Фрайпан, вечный весельчак и добряк, привалился к стене, его плечи дергались в судорожных рывках. Арис, отстранённый и молчаливый, застыл в стороне, юное лицо – каменная маска, лишь пальцы непроизвольно сжимали и разжимали эфес ножа. И Тереза. В её взгляде, устремлённом на Элис, не было ни ненависти, ни укора, лишь нечто гораздо более пугающее – холодное, всепоглощающее понимание. Она видела в Элис то же, что видела в стерильных лабораториях ПОРОКа: холеный механизм. Идеально отлаженный, безжалостный, лишённый тени сомнения.
Именно в этот миг, утонув в этом взгляде, Элис с абсолютной, леденящей душу ясностью осознала пропасть, разделившую её и Томаса. Он, с его иррациональным «Я не оставлю её!», был квинтэссенцией хаотичного, непредсказуемого человеческого начала, которое она в себе методично искореняла. Он был сердцем, способным привести к гибели, но и единственным, что наполняло жизнь смыслом. Она же – разумом, холодным расчётом, ведущим к выживанию, но в мире, лишённом красок, тепла, самой сути жизни. Тереза видела эту бездну. И, возможно, завидовала той стороне, что осталась с Томасом.
— Тогда двигаем, – голос Хорхе, вырвав Элис из омута мыслей, вновь обрёл жёсткую сталь. – Без лишних слов.
Он рванулся вперёд, и группа, словно единый, израненный организм, послушно поплелась за ним. Элис заняла своё место в арьергарде, развернув автомат в сторону призрачной угрозы, оставшейся позади. Спина горела предчувствием удара. Каждый нерв натянут до звона, каждый слуховой рецептор ловил малейший шорох, готовый взорваться оглушительным рёвом атаки.
Но, помимо их собственного тяжёлого дыхания и гулкого эха шагов, – ничего. И эта тишина была почти страшнее звуков погони. Она была насыщена неизвестностью. Она давила, словно могильная плита.
И в этой могильной тишине, обрушившейся на неё всей своей тяжестью, сознание Элис, этот безупречный механизм выживания, начало давать предательские сбои. Словно треснувшее зеркало, искажающее реальность, её защитная оболочка, выкованная годами, пошла паутиной трещин, сквозь которые хлынули болезненные воспоминания, яростно подавляемые ею прежде.
Взрыв. Не просто звук, а всепоглощающий кошмар, оглушительная ударная волна, заставившая дрожать бетонные стены бункера. Два выстрела. Тяжёлое эхо одного. Взрыв...
Она заставляла ноги двигаться, подталкивала вперёд непослушное, словно налитое свинцом, тело. Но её разум остался там, в адском пламени, у зияющей чёрной дыры в стене. Он разрывался на части, как и её сердце, истекающее кровью утраты.
Одна часть, холодная и безжалостная, взращенная в ледяных недрах ПОРОКа, проводила чёткий, бесстрастный анализ. «Тактическая целесообразность. Двое пожертвованы ради спасения группы. Вероятность их выживания после детонации в замкнутом пространстве — ничтожна. Эмоции — деструктивный балласт. Они ведут к ошибкам. К гибели оставшихся».
Но другая часть, оттаявшая за эти короткие дни рядом с ними, кричала в немом, парализующем ужасе. Она видела его лицо. Томас. Не «образец А-2», не просто «бегун», а Томас. С его упрямым взглядом, с наивной, иррациональной верой в то, что нельзя бросать своих. С его кажущимся предательством, обернувшимся самой чистой формой преданности. Он остался ради Бренды. Ради той, кто стал для него спасительным якорем в бушующем море хаоса, как когда-то он сам стал им для Терезы.
И Бренда... Её образ вызывал в Элис странную, болезненную симпатию, смешанную с искоркой настороженности, укоренившейся в ней навсегда. Они были похожи. Обе — солдаты, вышколенные орудия в чужих руках. Но Бренда позволила себе слабость. Позволила себе чувствовать. И эта слабость оказалась её невероятной силой. Силой, которой так отчаянно не хватало Элис.
Внутри неё бушевала битва — изматывающий, бесконечный поединок внутреннего голоса с самим собой.
«Ты поступила правильно. Ты спасла группу, спасла ребят», — бесстрастно твердил один.
«Ты сбежала. Предала их смерти», — вторил другой, пропитанный горечью.
«Он выбрал её. Его последние слова были о ней...»
«А ты? Что ты видела в его взгляде? О чём мечтала услышать?»
Внезапно взгляд зацепился за Минхо. Он шёл, придерживаясь за Ньюта, чтобы не упасть, лицо в грязи и крови, как и у остальных измученных ребят. Но в глазах, встретивших её взгляд, не было ледяной стены, лишь вселенская усталость и... понимание. Едва заметный кивок. Не благодарность — признание. Признание тяжести сделанного ею выбора. И в этом мимолетном жесте было больше истинной человечности, чем во всех её хладнокровных расчётах.
Этот кивок опалил сильнее взрыва, обезоружил, сломал последние барьеры. Внутри что-то хрустнуло, и волна тщательно сдерживаемой боли хлынула наружу. Не рыдания, не слёзы — на такую роскошь её тело больше не было способно. Тихая, всепоглощающая агония. Острая, физическая боль потери, зияющая пустота там, где ещё несколько часов назад робко пробивался росток надежды. Надежды на нечто большее, чем просто выживание.
Она снова стала тем, кем её создали — безупречным образцом, подопытной проекта ПАРАГОН. Машиной. И это осознание обжигало хуже самой смерти.
Хорхе остановился перед заваленным обломками тоннелем. Что-то невнятно бормоча, он ощупал ржавую решётку, вмурованную в стену.
— Здесь, — его голос оглушительно прозвучал в подземной тишине. — Помогите.
Фрайпан и Ньют, оттащив от стены Минхо, подошли к нему. Втроём они принялись раскачивать и дёргать решётку. Металл заскрипел, протестуя, осыпаясь ржавчиной.
Элис наблюдала за ними, но её взгляд был устремлён внутрь себя. Она анализировала свою боль, как раньше анализировала медицинские карты подобытных ПОРОКа. Новая, неизведанная территория, полная коварных ловушек и тупиков. Страх за Томаса смешивался с горечью, ревность — со стыдом, и над всем этим нависала тяжёлая, свинцовая ответственность. Она — их лидер. Та, кто ведёт. Та, кто решает. Та, кто жертвует.
Решётка с грохотом поддалась и рухнула внутрь, обнажив зияющую черноту узкого лаза.
— Вперёд, — скомандовал Хорхе, пропуская вперед Терезу и Минхо. — Быстро.
Тереза, проходя мимо Элис, бросила на неё взгляд. В нем не было и намёка на прежний укор. Лишь пустота и такая же, как у Элис, всепоглощающая боль. Они потеряли одно и то же. По-разному, но казалось навсегда.
— Элис. Всё. — Хорхе протиснулся последним и обернулся.
Она замерла, вперив взгляд в чернильную утробу тоннеля. Там, в этой поглотившей свет бездне, остались её рассвет и закат, её бремя и опора.
— Элис! — Голос Хорхе, прорезавший тишину, заставил её вздрогнуть.
С последним усилием воли она развернулась и нырнула в узкое, ледяное чрево шахты. Пространство сдавило грудь, вытесняя воздух. Ползла вслепую, ощущая, как острые камни кромсают одежду, царапают кожу. Эта боль, как ни странно, дарила облегчение, приглушая душевную муку, превращая её в глухой, ноющий фон.
Казалось, они ползли целую вечность. Время утратило свой смысл. Осталось лишь движение вперед, сквозь тьму, сырость и отчаяние. И вдруг впереди забрезжил свет. Не искусственный отблеск фонаря, а бледный, размытый свет зари. Свежий, пропитанный пылью и влагой воздух ударил в лицо запахом дождя и свободы.
Один за другим они выползали из шахты, скрытой колючими, безжизненными кустами, на окраину мертвого города. Небо на востоке алело перламутром. Где-то там, за руинами, осталась погибающая в пламени земля, погоня, смерть. А здесь царила хрупкая, звенящая тишина, изредка нарушаемая далекими голосами, в реальность которых Элис отказывалась верить. Людей здесь быть не должно.
Они рухнули на холодный бетон и обжигающий щебень, задыхаясь, не в силах вымолвить ни слова. Хорхе, привалившись к торчащему из-под земли бетонному обломку, закрыл глаза, тяжело дыша и явно что-то обдумывая. Ньют осматривал рану Минхо. Фрайпан, обхватив голову руками, сидел, дрожа от напряжения и усталости. Тереза стояла в стороне, вглядываясь в сумрак, откуда они пришли, с бессильно опущенными плечами.
Элис поднялась, словно сломанная кукла. Тело – натянутая тетива боли, разум – пепелище воспоминаний. Обвела взглядом уцелевших: израненных, окровавленных, но живых. Они вырвались. Победа, выстраданная кровью и потом, горчила во рту, словно полынь. Миссия выполнена. Группа спасена. Выживание... добыто.
Она подошла к краю небольшого обрыва, откуда открывался вид на городскую площадь, закутанную в призрачную дымку рассвета. Где-то там, за этим туманом, скрывалась Правая Рука. Новая цель змеей обвивалась вокруг сердца. Новый Лабиринт расстилался впереди, полный теней и лжи.
Кулаки сжались до хруста, и засохшая кровь на ладонях осыпалась мелкой крошкой. Лед в груди не просто не растаял – он пророс острыми шипами, стал частью её, вечным напоминанием о цене выживания. Она заплатила сполна. Превратилась в машину, послушную воле ПОРОКа. Но теперь она бежала не только от них. От призраков принятых решений, от оглушительного эха взрыва, от собственного сердца, которое, вопреки всему, продолжало упрямо стучать, напоминая, что она – не безупречный образец, не бездушное орудие. Она – человек, сделавший свой выбор. И теперь ей предстоит нести этот выбор, как крест, до самого конца.