25: Новая реальность
Прошло несколько месяцев. Эмили выписали из больницы, но особняк, в который она вернулась, был уже другим. Или это она стала другой.
Покушение оставило не только физические шрамы — слабость в легких, периодические головокружения. Оно оставило更深ий, невидимый след в хрупкой динамике между ней и Чонгуком.
Теперь за ней ухаживали не просто как за матерью наследника, а как за человеком, чья жизнь оказалась на волоске от смерти по воле врагов Чонгука. Ее охрана стала абсолютной. Она редко покидала свои покои, а когда выходила в сад, то делала это в окружении как минимум четырех охранников, а маршрут заранее проверялся и очищался.
Но самое главное изменение было в нем.
Чонгук не стал вдруг нежным и любящим мужем. Нет. Он остался тем же холодным, расчетливым боссом. Но его обращение с Эмили приобрело новые, неуклюжие оттенки.
Он по-прежнему входил в ее комнату без стука, но теперь его шаги были не такими громкими. Он мог сидеть рядом, пока она читала Хану сказку на ночь, и просто наблюдать. Его взгляд, прежде бывший оценивающим и требовательным, теперь часто становился задумчивым.
Однажды вечером, когда она сидела у камина, укутавшись в плед, он вошел и молча положил перед ней на стол небольшую коробку. В ней лежал изящный золотой браслет. Не тот, что кричал о богатстве, а простой, с тонкой гравировкой в виде побегов плюща.
— Чтобы напоминать тебе, что ты сильнее, чем думаешь, — произнес он, глядя на огонь. — Плющ цепляется за жизнь даже на камнях.
Это не было любовным признанием. Это было… признанием ее стойкости. Ее способности выживать.
Он начал спрашивать ее мнение. Сначала о мелочах — о том, какой цвет обивки выбрать для новой детской мебели, какое меню предпочтительнее для официального ужина. Его тон был деловым, но он слушал ее ответ. Внимательно.
Как-то раз, когда Хан, уже начавший ползать, упал и ударился, заливаясь слезами, Эмили бросилась к нему. Но Чонгук оказался быстрее. Он подхватил сына на руки, но вместо того, чтобы отдать его ей, как делал всегда, он сам начал укачивать его, тихо что-то нашептывая. И в этот момент Эмили увидела не властного отца, готовящего из сына орудие, а просто отца, утешающего своего плачущего ребенка.
Он поймал ее взгляд и что-то прочитал в нем. Он медленно подошел и протянул ей Хана.
—Он хочет к матери, — сказал он просто.
Эмили взяла сына, прижимая его к себе, и почувствовала, как что-то тает внутри. Это не была любовь к Чонгуку. Слишком много боли, слишком много страха лежало между ними. Но это было начало чего-то вроде… перемирия. Признания, что они связаны не только договором и страхом, но и этим ребенком, и пережитым вместе ужасом.
Она больше не была для него просто собственностью. Она стала чем-то более сложным. Слабым местом, которое он яростно защищал. Матерью его ребенка, которую он едва не потерял. И, возможно, единственным человеком, чье молчаливое присутствие начало означать для него нечто большее, чем просто удобство.
Однажды ночью, когда она уже засыпала, он вошел в спальню. Он не стал прикасаться к ней. Он просто стоял и смотрел на нее, как будто проверяя, что она дышит. Затем он тихо произнес, больше для себя, чем для нее:
— Никто больше не причинит тебе вреда. Я уничтожу любого, кто посмотрит на тебя с дурными намерениями.
И в этих словах не было прежней холодной жестокости. В них была какая-то отчаянная, почти обреченная решимость. Эмили поняла, что ее побег невозможен не только из-за охраны и стен. Он был невозможен потому, что Чонгук, сам того до конца не осознавая, уже не мог ее отпустить. Она стала его навязчивой идеей, его слабостью и его крепостью одновременно. И в этой новой реальности у нее было лишь два выбора — сломаться окончательно или найти способ существовать внутри этой извращенной, но единственно возможной для нее формы привязанности.