26: Не по долгу
Прошло еще несколько месяцев. Жизнь в особняке текла по своему новому, странному руслу. Чон Хан рос крепким, здоровым малышом, и его смех, эхом разносившийся по коридорам, был единственным по-настоящему светлым звуком в этом месте.
Отношения Эмили и Чонгука были похожи на тонкий, хрупкий лед на поверхности бурной реки. Снаружи — спокойствие, даже некая привычность. Но underneath скрывались глубинные течения прошлых обид, страха и той новой, неловкой близости, что родилась из почти что смерти.
Он больше не приходил к ней по ночам с требованием исполнения супружеского долга. С тех пор, как она родила Хана, их интимная жизнь свелась к нулю. И Эмили была этому только рада. Тело до сих пор помнило боль и унижение.
Но в тот вечер все было иначе.
Они сидели в ее гостиной после ужина. Хан уже спал. Чонгук, вопреки привычке, не ушел в свой кабинет. Он сидел в кресле напротив, наблюдая, как она перелистывает страницы книги. В комнате царила тишина, но она не была неловкой. Она была... мирной.
Внезапно он поднялся и подошел к ней. Он не был грубым или властным. Он просто встал перед ней на колени, так что их глаза оказались на одном уровне. Его взгляд был серьезным, но в нем не было привычной твердости. Была какая-то неуверенность.
— Эмили, — произнес он тихо. Его голос, обычно такой уверенный, сейчас звучал приглушенно. — Я... — он замолкал, словно не находя нужных слов. Это было так на него непохоже.
Он медленно поднял руку и коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми и удивительно нежными. Он проводил по скуле, словно пытаясь запомнить ее черты.
— Я не хочу причинять тебе боль, — выдохнул он. И в этих словах была не просьба о прощении, а обещание. Обещание, обращенное и к ней, и к самому себе.
Эмили смотрела на него, и ее сердце бешено колотилось в груди, но уже не от страха. От чего-то другого, более сложного. От осознания, что этот сильный, опасный мужчина, сломавший ее жизнь, сейчас полностью безоружен перед ней. Он не приказывал. Он просил.
Она молча положила свою руку поверх его. Это был ее выбор. Не покорность, не подчинение. Ее собственное, свободное решение.
Он понял. Его глаза вспыхнули, но не триумфом, а чем-то глубоким, почти благоговейным. Он наклонился и коснулся ее губ своими. Это был не жадный, захватнический поцелуй, каким он был раньше. Это был медленный, вопрошающий, нежный поцелуй. Поцелуй, полный вопроса и надежды.
И Эмили ответила ему. Впервые не заставляя себя, не отстраняясь мысленно. Она ответила, позволив себе ощутить тепло его губ, вкус его дыхания.
Он поднял ее на руки — легко, как перышко, — и понес в спальню. Он уложил ее на кровать не как трофей, а как нечто драгоценное. Его прикосновения были медленными, почти робкими. Он снимал с нее одежду, задерживаясь на каждом сантиметре кожи, словно видя ее впервые. Он целовал ее плечи, ключицы, грудь, и каждый его поцелуй был не меткой собственника, а лаской. Словно он просил разрешения.
Когда он вошел в нее, это не было больно. Это было... наполненно. Он двигался медленно, его глаза не отрывались от ее лица, ловя каждую ее эмоцию. Он шептал ее имя — не как приказ, а как молитву.
— Эмили... Моя Эмили...
И в этот раз она не чувствовала себя вещью. Она чувствовала себя желанной. Женщиной. В его объятиях, в его неожиданной, неуклюжей нежности, она нашла не любовь — до нее было еще далеко. Но она нашла что-то, что, возможно, было еще важнее для них обоих — искру взаимного уважения и хрупкое доверие, рожденное в горниле пережитого вместе кошмара.
Когда все закончилось, он не ушел. Он остался лежать рядом, прижимая ее к себе, его лицо было укрыто в ее волосах. Его дыхание было ровным, а рука, лежащая на ее талии, — защищающей, а не сковывающей.
Эмили лежала с закрытыми глазами, слушая биение его сердца. Оно стучало сильно и ровно. И она понимала, что что-то сломалось между ними в ту ночь, когда на нее напали. И что-то новое, хрупкое и пугающее, начало медленно прорастать на руинах их старой, извращенной связи. Это не была любовь. Пока нет. Но это было начало.