24: Первая нежность
Сознание возвращалось к Эмили медленно, сквозь густой туман наркотического сна и боли. Первым, что она ощутила, был резкий, стерильный запах больницы. Потом — тяжесть в конечностях, сухость во рту и глухую, ноющую боль в каждой клетке тела. Она с трудом разлепила веки.
Потолок. Белый, безликий. Мягкий свет ночника. Тихий звук капельницы. Она была жива.
Повернуть голову было невыносимо трудно, но она все же смогла. И замерла.
Рядом с кроватью, в больничном кресле, сидел Чонгук. Он не работал на планшете, не разговаривал по телефону. Он просто сидел, склонившись вперед, его локти упирались в колени, а лицо было скрыто в ладонях. Его поза выражала такую глубочайшую усталость и… опустошенность, что Эмили показалось, будто она видит его впервые. Не босса, не тирана, а изможденного человека.
Он услышал ее тихий вздох и резко выпрямился. Его лицо было бледным, под глазами — темные круги. И в его глазах, всегда таких жестких и контролируемых, бушевала буря из эмоций, которые она не могла распознать. Гнев? Да. Но не на нее. Что-то еще. Что-то более острое.
— Эмили, — его голос прозвучал хрипло, почти срываясь. Он встал и за один шаг оказался рядом с ней.
Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый шепот.
— Молчи, — сказал он, но на этот раз в его тоне не было приказа. Была какая-то странная, непривычная мягкость. — Не говори.
И тогда он сделал нечто совершенно немыслимое. Он сел на край кровати и осторожно, так осторожно, как будто боялся разбить, взял ее руку, лежащую поверх одеяла. Его большая, сильная ладонь полностью engulfed ее маленькую, холодную кисть. Он сжал ее, и его пальцы были удивительно теплыми.
— Ты… — он замолкал, подбирая слова, что для него было несвойственно. — Ты жива.
Это прозвучало не как констатация факта, а как облегчение, вырвавшееся из самой глубины души.
Эмили смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах поверить. Это был не тот Чонгук, который видел в ней инструмент или собственность. В его прикосновении, в его взгляде была какая-то raw, неотшлифованная нежность. И ужас. Животный ужас от того, что он едва не потерял.
— Хан… — прошептала она, ее главный страх прорвался сквозь немоту.
— В безопасности, — он тут же ответил, еще сильнее сжимая ее руку. «С ним его личная охрана. Никто не посмеет даже приблизиться».
Он помолчал, его большой палец начал медленно, почти неосознанно проводить по ее костяшкам. Этот крошечный, интимный жест был более красноречив, чем любые слова.
— Они заплатят, — тихо произнес он, и в его голосе снова зазвенела сталь, но на этот раз она была направлена не на нее. «Все, кто причастен. Я сожгу их мир дотла».
Он смотрел на нее, и Эмили видела, как в его глазах борются две силы — привычная жажда мести и это новое, хрупкое, непонятное для него самого чувство. Он наклонился чуть ближе.
— Ты не должна была… Я не допущу, чтобы это повторилось. Никогда.
Он говорил сбивчиво, его слова были обрывистыми, но в них сквозила такая искренняя, неконтролируемая ярость за нее, что у Эмили перехватило дыхание.
Он просидел так, держа ее руку, еще несколько долгих минут, пока она снова не начала проваливаться в сон. Перед тем как ее сознание окончательно отключилось, она почувствовала, как его губы коснулись ее лба. Легко, как дуновение ветра. Это был не поцелуй собственника. Это было что-то другое. Что-то вроде клятвы. Или молитвы.
Когда она уснула, он еще долго не отпускал ее руку, глядя на ее бледное, беззащитное лицо. Впервые за всю свою жизнь Чон Чонгук почувствовал нечто, что не мог контролировать. Нечто, что было сильнее его власти, сильнее его гнева. Это был страх. Страх потерять ее. И в этом страхе, таком же остром и всепоглощающем, как и его желание обладать, рождалось нечто новое. Нечто, что могло бы стать началом конца или началом чего-то совершенно иного.