21: Собственность
Эмили перевезли обратно в ее опочивальню, теперь уже бывшую родильной палатой. Боль от родов еще пылала в каждом мускуле, а пустота внутри, оставшаяся после того, как из нее извлекли ребенка, была почти физической. Ее отмыли, переодели в чистую шелковую ночнушку и уложили в постель. Она лежала, уставясь в потолок, не в силах пошевелиться, не в силах думать. Просто существовала, как раковина, выброшенная на берег после шторма.
Дверь открылась. Вошла та же акушерка, но теперь в ее руках был не медицинский инструмент, а маленький, туго запеленутый сверток. Она почтительно поклонилась и бережно положила ребенка на руки Эмили.
— Ваш сын, мадам.
Акушерка вышла, оставив их одних.
Эмили медленно, почти боязно, посмотрела вниз. На ее груди лежал он. Крошечный. Его личико было красным и сморщенным, с темными влажными волосиками на голове. Он спал, его крохотные губки подрагивали. Одна маленькая ручка высвободилась из пеленок, и миниатюрные пальцы сжимались в кулачок.
Она ждала, что почувствует — бурю эмоций, материнскую любовь, которая должна была затмить все ужасы. Но внутри была лишь глубокая, зияющая пустота и оцепенение. Она смотрела на этого ребенка, на своего сына, и видела в нем не свое дитя, а окончательный и бесповоротный приговор.
Он был живым доказательством того, что она навсегда принадлежит Чонгуку. Ее тело, ее кровь, ее гены — все теперь навеки было связано с ним через это маленькое существо. Побег, мечта о свободе, о другой жизни — все это растворилось в безвоздушном пространстве, как только она увидела его личико.
Осторожно, почти механически, она коснулась пальцем его крохотной ладони. Малыш во сне рефлекторно сжал ее палец. Его хватка была удивительно сильной. И в этот миг что-то в ней надломилось. Не любовь, не счастье. А смирение. Полное и безоговорочное.
Она устала. Устала бороться, устала бояться, устала надеяться. Ребенок в ее руках был не символом надежды, а печатью на ее вечном заточении. И в этом заточении теперь был смысл. Не тот, о котором она мечтала, но единственно возможный.
Дверь снова открылась. На пороге стоял Чонгук. Он подошел и посмотрел на них — на нее и на ребенка в ее руках. На его лице не было улыбки, но было глубокое, бездонное удовлетворение.
— Он твой, — тихо сказала Эмили, не поднимая на него глаз. Ее голос был безжизненным и плоским. — Твой наследник.
Она не сказала «наш». Она уже поняла, что ребенок никогда не будет по-настоящему ее. Он был наследником Чонгука. А она была всего лишь матерью наследника. Еще одним его активом.
Чонгук наклонился и взял ребенка из ее рук с той же уверенностью, с какой брал все, что хотел. Он держал сына на одной руке, поддерживая его головку, и смотрел на него с тем же выражением собственника, с каким смотрел на свои бизнес-империи.
— Его имя — Чон Хан, — объявил он. — Он унаследует все.
Эмили кивнула. Ее плечи опустились. В ее позе не было ни протеста, ни покорности. Была лишь окончательная усталость.
— Я понимаю, — прошептала она.
Он посмотрел на нее, и в его взгляде впервые появилось что-то, отдаленно напоминающее признание. Не как женщины, не как любимой, а как той, что выполнила свою главную задачу.
— Ты останешься здесь, — сказал он. Не как приказ, а как констатацию неоспоримого факта. — Ты — мать моего сына. Твое место здесь. Всегда.
Эмили снова кивнула. Она откинулась на подушки и закрыла глаза. Борьба закончилась. Она проиграла. Но в своем поражении она обрела жуткое, извращенное спокойствие. Она больше не была пленницей, ожидающей освобождения. Она была частью этой крепости. Ее стенами, ее пылью, ее тихим эхом. Она была собственностью Чон Чонгука. И теперь, наконец, она с этим смирилась.