20: Испытания
Последние месяцы беременности пролетели в тумане страха и однообразия. Эмили была заперта в своих покоях, ее мир сузился до четырех стен, мониторов и ежедневных визитов врачей. Живот вырос до огромных размеров, каждое движение давалось с трудом, а тяжесть, давившая на мочевой пузырь и позвоночник, стала ее постоянной спутницей.
Чонгук почти не отходил от нее. Он перенес свой кабинет в смежную комнату и проводил там все время, появляясь у ее постели по нескольку раз в день. Его присутствие было не утешением, а постоянным напоминанием о том, что должно произойти. Он смотрел на ее живот с жадным, одержимым нетерпением, как будто ждал, когда, наконец, распакуют его самый ценный актив.
И вот этот день настал.
Ранним утром острая, схватывающая боль внизу живота заставила Эмили проснуться с криком. Вода отоходила прямо в кровати, теплой волной залив простыни. Паника, дикая и всепоглощающая, сдавила ее горло.
— Нет... нет, еще рано... — всхлипывала она, вцепившись в простыни, пока медсестра и срочно вызванный доктор Ли хлопотали вокруг.
В комнате за считанные минуты появился Чонгук. Он был бледен, но собран. Его глаза горели.
— Что происходит? Почему она кричит? — его голос прозвучал резко, обращаясь к врачу.
— Начались роды, Чонгук-сси. Все в порядке, все идет по плану.
Но для Эмили ничто не было «в порядке». Боль накатывала волнами, каждая новая схватка была сильнее предыдущей, разрывая ее изнутри. Ее тело, не спрашивая ее разрешения, делало свою работу — выталкивало наружу новую жизнь. А ее разум был в панике. Она боялась боли, боялась самого процесса, боялась, что что-то пойдет не так. Но больше всего она боялась того, что ждало ее и ее ребенка по ту сторону этого испытания.
Ее перевезли в подготовленную домашнюю операционную — стерильную, оснащенную лучшим оборудованием. Яркий свет, металлический блеск инструментов, люди в масках — все это казалось сценой из кошмара.
Она лежала на столе, дрожа от страха и холода, и не могла сдержать слез. Они текли по ее вискам и впитывались в стерильную ткань подголовника. Она плакала тихо, безнадежно, чувствуя себя абсолютно одинокой в центре этого медицинского цирка, устроенного ради одного зрителя.
Чонгук стоял в ногах у стола, одетый в стерильный халат. Он не подходил, чтобы держать ее за руку, не говорил ободряющих слов. Он наблюдал. Его взгляд был прикован к происходящему с леденящей душу интенсивностью. Он ждал своего наследника.
— Я не могу... — прошептала Эмили, захлебываясь слезами, когда очередная потуга выжала из нее все силы. — Больно...
— Ты должна, — прозвучал его голос, ровный и неумолимый, из-за света хирургической лампы. — Соберись. Ради сына.
Его слова не придали ей сил. Они лишь напомнили о том, что она — инструмент. И инструмент не имеет права ломаться, пока не выполнит свою функцию.
Процесс казался вечностью. Крики, потуги, влажные руки акушерок, команды врача. И пронзительный, безжалостный свет. Эмили уже почти не чувствовала своего тела, оно стало просто источником невыносимой боли и средством для достижения цели.
И вот, сквозь туман истощения и боли, она услышала новый звук. Слабый, но яростный и живой. Крик. Не ее собственный.
Тихий плач новорожденного.
Вся комната замерла на секунду, а затем акушерка торжествующе произнесла:
— Мальчик! Здоровый мальчик!
Эмили уронила голову на подушку, обессиленная. Сквозь полузакрытые веки она видела, как кто-то — доктор Ли или акушерка — передает окровавленный, шевелящийся сверток Чонгуку.
Он взял своего сына на руки. Его поза, его взгляд — все в нем выражало безраздельное, первобытное торжество. Он смотрел на маленькое, сморщенное личико, и на его собственном лице впервые за все время Эмили увидела нечто, отдаленно напоминающее нежность. Искаженную, собственническую, но все же нежность.
— Мой сын, — прошептал он, и в его голосе звучало благоговение. — Мой наследник.
Ему поднесли ножницы. Он сам перерезал пуповину — жест символический, знаменующий полное отделение ребенка от матери и его переход под безраздельную власть отца.
Затем ребенка забрали, чтобы обтереть, взвесить и завернуть в стерильное одеяло. Чонгук на мгновение повернулся к Эмили. Его взгляд скользнул по ее изможденному, залитому слезами и потом лицу.
— Ты хорошо справилась, — сказал он коротко, как ставят галочку в отчете о выполненной работе.
И с этими словами он повернулся и пошел следом за врачами, уносящими его сына. Оставив Эмили одну на столе — разбитую, пустую и бесконечно одинокую. Ее миссия была выполнена. И в тот миг она с ужасом осознала, что, родив наследника, она, возможно, потеряла его навсегда, отдав в руки человека, который видел в нем не ребенка, а продолжение своей воли. Ее рыдания в опустевшей операционной были тихими и безнадежными. Она родила сына. И в тот же миг стала ему не нужна.